Александр Витальиев
Измена. Теперь ты работаешь на меня

Глава 1. Презентация без автора

Стол в моем кабинете пах кожей, остывшим кофе и чужими духами. Сладковатый, дерзкий, точно не из моего флакона. На углу стола — лист бумаги, прижатый кружкой с трещиной.

Не письмо. Хуже. Распечатка письма с фирменным бланком студии «Северное Сияние», с моей подписью внизу, но текст чужой. «Совместная работа над концепцией с Алиной Вязовой». «Новая авторша». «Особая благодарность стримерше за вдохновение». Я знала эту бумажку: копию видела на экране планшета за кулисами вчерашней презентации. Тогда Павел стоял на сцене, свет бил ему в глаза, и он произнес эти слова вслух, глядя на инвесторов. Меня там не было. Я сидела за кулисами с графическим планшетом, где в реальном времени открывался мой концепт-документ.

Теперь лист лежал на моем столе, и кто-то заходил в мой кабинет без меня. На бумаге остался розовый размазанный отпечаток помады — точно как у девушки, которая улыбалась вчера со сцены.

Я подняла трубку внутреннего телефона и набрала ресепшен. Маша Стрелкова ответила сразу — голос быстрый, нервный.

— Кто заходил ко мне в кабинет сегодня утром?

— Я… у меня записей нет. Уборщица видела, как генеральный выходил от вас с какими-то бумагами. Около восьми. Он еще разговаривал по телефону, я слышала «Алина» и «подпись».

Я положила трубку. В висках стало тесно.

Сорок минут я стояла над листом. Потом достала камеру, штатив, настроила свет и сфотографировала документ со всех сторон. Каждый отпечаток, каждую царапину на бумаге, каждую запятую. Отдельным кадром помаду. Отдельным — край кружки с моей трещиной.

Потом открыла ноутбук, вошла в облако через резервный аккаунт — основной мне еще не отключили — и выгрузила все папки с арт-исходниками. Слои, таймлайн правок, платежные поручения за графику. Сохранила на внешний диск, спрятала диск в саквояж.

В дверь постучали. Негромко, уверенно, двумя костяшками — так стучит только Павел.

— Катя, нам надо поговорить. Открой.

Я встала, подошла к двери, ручку не повернула.

— Говори так.

Пауза. Потом его голос — ровный, обволакивающий:

— Внизу инвестор ждет. Я сказал, что тебе плохо после вчерашнего. Не надо было тебе приходить сегодня. Думал, договоримся тихо. Без сцены.

— О какой сцене ты говоришь? — я почувствовала, как голос становится очень тихим. — О той, где ты объявил чужую девушку автором моего мира? Или о той, которую ты устраиваешь сейчас в моем кабинете?

— Это общий проект. Команда работала вместе. Алина дала ему лицо, харизму, она понимает аудиторию. Я не мог поставить на сцену арт-директора без медийности.

Я сжала пальцы на дверной ручке. Металл холодил ладонь.

— Ты поставил на сцену мою подпись под чужим текстом. И положил этот лист мне на стол, пока я спала. Зачем?

Молчание. Потом:

— Кать, это не телефонный разговор.

— Тогда говори по телефону.

Я слышала, как он переступил с ноги на ногу за дверью. Как вздохнул — так он вздыхал, когда я просила его не оставлять мокрое полотенце на кровати, когда я говорила, что устала от его «мы».

— Ладно. Скажу так. Компенсация. Полгода оклада и подписка о неразглашении. Ты подпишешь, заберешь вещи и уйдешь. Студия моя. Проект мой. Уходишь красиво.

Я закрыла глаза. За дверью тянуло его одеколоном, смешанным с чужими духами.

— Нет, — сказала я. — Не подпишу.

— Кать, ты не понимаешь. У тебя нет доступа к серверу, нет ключей от мастерской. Команда подчиняется мне. Не вытянешь одна.

— Я и не буду одна. В договоре есть пункт об активации доли сотрудников. Я его прочитала.

За дверью стало тихо. Потом он сказал медленно, будто пробовал слова на вкус:

— Ты в своем уме?

— В своем. Уходи, Паша. У меня обед через двадцать минут, потом разговор с Леной Дятловой.

Я вернулась к столу. Сложила письмо в прозрачный файл, подписала маркером: «Образец №1. От 15 числа». Спрятала в саквояж, к диску и телефону. Сняла с пальца обручальное кольцо — забыла утром — положила в ящик стола.

За стеной кто-то включил кофемашину. Запахло горьким, живым, рабочим.

Я открыла ноутбук, нашла в облаке лог доступа и увидела, что за двое суток до презентации кто-то открывал мои закрытые папки с правами на просмотр. Логин был чужой. С чужого IP. Скриншот, сохранить, закрыть ноутбук.

Я посмотрела на пустой стул напротив. Раньше на нем сидел Павел, когда мы обсуждали концепты за полночь.

— Теперь тут буду сидеть я, — сказала я вслух.

К обеду я не пошла. Вытащила блокнот в кожаной обложке, открыла чистую страницу и начала писать от руки. Сначала цифры. Доля сотрудников — тридцать восемь процентов, если их активировать. У меня под подписью сегодня могут быть Сафина, арт-менеджер, ведущий аниматор и младший концепт-художник. Это уже двадцать один. Дальше программисты. Сергей Климов не пойдет против Павла, пока не увидит доказательства утечки, но его заместитель Игнат давно мне должен за сорванный дедлайн и сверхурочные.

Имена столбиком, напротив каждого — что у нас общее, обиды, благодарности. Получилось сухо, как медицинская карта. Люди — это не подписи. Люди — это разговоры глаза в глаза.

За стеной снова зашумела кофемашина. Я подняла голову и поймала себя на том, что считаю шаги в коридоре. Короткие, каблучные — уборщица. Потом длинные, мужские, уверенные. Павел.

Я быстро закрыла блокнот, сунула под диск с исходниками. Натянула на лицо спокойную занятость.

Дверь открылась без стука. Он вошел, как в свой кабинет.

— Кать, я подумал. Сорок процентов сверху и годовой бонус от будущей прибыли. Закрытый контракт, без огласки. Ты же понимаю, я не могу сейчас публично признать авторство. Инвесторы уйдут, проект развалится, пострадают люди.

— Кроме меня.

— Кроме тебя — никто, — он подвинулся ближе, понизил голос, как будто мы снова были мужем и женой в спальне. — Я не хочу, чтобы ты сидела за кулисами следующей презентации. Хочу, чтобы ты была дома. Чтобы мы договорились по-взрослому.

— По-взрослому, — повторила я. — Это когда муж приводит любовницу на презентацию жены и называет ее автором?

Тишина. У него дернулся мускул у рта, он сглотнул. Не ожидал, что я произнесу это вслух, не отводя глаз.

— Кать. Алина не имеет значения. Рабочая история. Не могу обсуждать, мне через час к Орлову. Скажи только — да или нет.

— Нет, — я сняла со стола кружку с трещиной и поставила в раковину. — Сорок процентов ничего не решают. Пока нет подписи под актом о реальном авторстве, никакие деньги не закрывают твою ложь.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз. Я только сейчас заметила, что он выше меня на целую голову, и за этот год он вытянулся. Или я согнулась.

— Ты делаешь ошибку. Ты не представляешь, с кем тебе придется работать.

— Представляю. С инвесторами, юристом и командой. И с тобой. Но ты будешь работать на меня, Паша. Не я на тебя. Это и есть моя цена.

Он усмехнулся — коротко, зло — и вышел, не закрыв дверь. Я слышала его шаги по коридору — четкие, злые. Потом голос на ресепшене: «Маша, отмени обед с Орловым, перенеси на завтра».

Я села обратно, открыла блокнот, дописала последнюю строку: «Запросить у Лены копию устава. Проверить дату последней смены генерального». Ниже, другим почерком: «Сбор команды — мастерская, восемь утра».

За окном мигнул свет. Серверная на четвертом этаже работала, мои исходники все еще качались на внешний диск — маленький зеленый огонек мигал в углу экрана. Я допила вчерашний кофе, поморщилась от горечи и впервые за этот день почувствовала, что дышу полной грудью.

Через двенадцать часов мастерская будет полной. И тогда начнется игра по моим правилам.

Я подождала, пока стихнут его шаги, и только тогда выдохнула. В висках стучало ровно и тяжело, как в тамбуре поезда.

Я открыла ящик стола, достала старый ноутбук — рабочий мне больше не подчинялся. Старый, с трещиной на крышке, четыре года возила его домой как чемодан. В нем копия облака, таймлайн правок, скриншоты переписок с художниками, файл оплат подрядчикам. Положила его в саквояж поверх диска.

Мне нужно было выйти из кабинета. Здесь пахло его одеколоном, его бумагами, его жизнью.

Я перекинула ремень саквояжа через плечо, прижала диск к боку и пошла по коридору, считая двери. Первая — переговорка, там горел свет и кто-то негромко смеялся. Я не стала заглядывать. Вторая — кабинет Лены Дятловой, нашего юриста. Дверь приоткрыта, на ручке табличка «на обеде». Я заглянула все равно, положила на клавиатуру записку, написанную заранее: «Лена, мне нужен оригинал устава и пункт об активации доли. Срочно. Сегодня до пяти». Подпись: «Миронова».

Третья дверь — мастерская. Большое помещение с высокими столами, запах карандашной пыли, лака, остывшего чая. Сейчас пусто, свет горел через окно, и я видела свои макеты на полках: город в горах, река, ворота, через которые игрок должен пройти в первой главе. Я провела пальцем по верхнему ярусу. Пыль. Никто не прикасался к ним три дня. С тех пор, как Павел объявил концепт совместной работой со стримершей.

Я достала телефон и набрала Машу.

— Маша, мне нужно собрать команду. Завтра, восемь утра, здесь, в мастерской. Художники, аниматоры, арт-менеджер. Без Павла. Сделай рассылку от моего имени, коротко: «Вопрос по авторству. Личное присутствие обязательно».

— Кать, у тебя же нет доступа к корпоративной почте.

— Сделай с личной, с рабочих чатов, как хочешь. Через час пришлю список. И Маша — если Павел спросит, ничего не было.

— Поняла.

Я села на высокий стул, подтянула к себе один из макетов — город в горах, мой первый эскиз, тот самый, с которого четыре года назад начался проект. Поднесла к свету. На обороте картона была моя подпись и дата: «12 марта, четыре года назад». Я перевернула карточку, достала из саквояжа маркер и подписала поверх эскиза, жирно: «Автор — Е. Миронова. Оригинал».

За спиной скрипнула дверь. Не Павел — шаг мягче, осторожнее.

Я обернулась. В дверях стояла Ника Сафина с планшетом под мышкой и стаканчиком кофе в руке. Смотрела так, словно проверяла, не сломалось ли во мне что-то важное.

— Ты рано, — сказала я.

— С пяти утра на ногах. Позвонила Маша. Сказала — если просишь, значит, все серьезно.

Она подошла ближе, поставила стаканчик на стол, посмотрела на макет, на мою подпись маркером и тихо хмыкнула.

— Он неделю назад сказал, что концепт делала Алина. Якобы, она прислала ему «пачку картинок» в личку.

— А ты знаешь, откуда у Алины картинки.

— Знаю. Это наши поисковые эскизы. Мы с тобой рисовали их ночью три года назад, когда горел дедлайн. Я помню, потому что на «Воротах» мой почерк, а на «Реке» — твой. Я тогда забыла стереть служебную пометку в углу, она сохранилась в облаке.

У меня потеплели кончики пальцев. Первое настоящее доказательство, бесплатно, без юристов и писем.

— Ника, мне нужны твои показания. Завтра, в восемь утра, здесь. Я буду активировать долю сотрудников и собирать подписи. Ты готова?

Она посмотрела на меня долгим, ровным взглядом. Так она смотрела на макеты, когда понимала, что эскиз нужно переделывать с нуля.

— Готова. Только давай договоримся: никакого «по-семейному». Ты теперь не его жена. Ты мой арт-директор. Или уже — генеральный?

— Пока арт-директор. Завтра посмотрим.

Ника кивнула, отпила кофе и вышла, не прощаясь. Я проводила ее взглядом, достала блокнот и дописала к утреннему списку строку: «Ника. Первая подпись». Подчеркнула дважды. Добавила четвертый пункт: «Заказать нормальный чай. Если уж воевать — то хотя бы не на вчерашней горечи».

Я закрыла блокнот, спрятала поверх диска. Пальцы плохо слушались, задержались на кожаном боку сумки. В мастерской пахло остывшим карандашным лаком, и я подумала, что этот запах теперь будет напоминать мне не о работе, а о том, что именно здесь меня сегодня впервые не выгнали.

Телефон в кармане дрогнул. На экране — незнакомый номер с пометкой «Терра Капитал». Я отключила звук, убрала телефон и пошла к двери. По дороге задела плечом полку, макеты дрогнули, верхний — мой город в горах — качнулся, но устоял. Я придержала его рукой и почувствовала под пальцами холодную пыль.

В коридоре было тихо, только в конце гудел кулер. Я остановилась у окна, выходившего во двор. За стеклом, в свете фонарей, медленно кружился мелкий снег, а на парковке стояла машина Павла. Смотрела на нее и думала, что через двенадцать часов он уже не сможет вызвать меня «домой» и сказать, что я устала.

За спиной быстрые шаги. Я обернулась — по коридору шла Лена Дятлова, на ходу снимая плащ. В руке — моя записка, чуть помятая на сгибе.

— Миронова, — она остановилась напротив, чуть прищурилась, — ты вообще понимаешь, что просишь?

— Понимаю. Мне нужен оригинал устава. Сегодня.

Лена посмотрела на меня так, словно впервые увидела. Потом коротко кивнула и пошла к своему кабинету. Я двинулась за ней, стараясь держать ровный шаг, хотя колени предательски подгибались.

В кабинете юриста пахло бумагой и сигаретным дымом, хотя Лена не курила. Она открыла сейф, вытащила толстую папку с золотым тиснением и положила на стол передо мной. Я не сразу решилась взять. Три года назад я подписывала этот документ вместе с Павлом, когда мы были уверены, что строим общее дело.

— Седьмой раздел, — Лена ткнула пальцем в страницу. — Пункт о смене генерального. Если руководитель меняется, доля сотрудников активируется автоматически.

— Автоматически, — повторила я.

— Формально да. Но кто-то должен подать заявку. Сам по себе пункт не сработает.

Я открыла блокнот на чистой странице. Рука с маркером замерла, прежде чем я вывела: «Заявка на активацию. Лена. Сегодня до пяти». Подчеркнула, рядом: «Подписи — до утра».

— Миронова, — Лена села напротив, сложила руки на столе, — ты уверена, что тебе это нужно сейчас? Я не спрашиваю про Павла. Спрашиваю, готова ли ты к тому, что утром тебя вычеркнут из проекта, который ты сама придумала.

— Я уже вычеркнута. Мне остается только подписать об этом самой. Или заставить его подписать.

Лена долго смотрела на меня, потом кивнула и потянулась к телефону. Гудки, короткий разговор о «корпоративном запросе», и я поняла, что время пошло.

Дверь кабинета закрылась, и я осталась одна в коридоре. В кармане чужая визитка с золотым тиснением, в саквояже диск с моими исходниками, в блокноте план на утро. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, считая удары сердца. Семь. Восемь. Девять.

Кулер в конце коридора гудел ровно. Я открыла глаза, выпрямилась и пошла к лестнице. Мне нужен был старый ноутбук, тот, что стоял дома в шкафу, потому что новый мне больше не принадлежал.

На парковке снег ложился на лобовое стекло машины Павла тонким слоем. Я подумала, что он, наверное, сидит где-то в ресторане с Алиной и обсуждает, как объяснить инвесторам «творческое переосмысление концепта». Прошла мимо и вызвала такси.

Пока ждала, позвонила Маше.

— Маша, собери мне все рабочие чаты за последние полгода. Скрины, даты, участники. И отдельно все письма от Алины Вязовой, если приходили на общую рассылку.

Маша молчала секунду, щелкала мышкой.

— Екатерина Андреевна, — голос дрогнул, — они приходили. И Алина в чате художников писала… спрашивала, какие цвета ты используешь для «Реки». Прямо в общем чате, при всех.

— Сохрани это. Все. Скрин, продублируй на флешку, принеси завтра к восьми в мастерскую.

— Поняла. А вы… спать будете?

— Нет. Но это не страшно. Страшно будет, если просплю.

Такси подъехало — желтое, с шашечками и запахом освежителя. Я села спереди, сзади было бы тесно для саквояжа, назвала адрес. Водитель кивнул и ничего не спросил. За окном потянулись знакомые улицы: деловой квартал, потом спальный район с пятиэтажками, потом наш двор.

Я поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом и замерла в прихожей. Пахло его одеколоном и сигаретным дымом, хотя Павел давно не курил в доме. На вешалке висело его пальто, на тумбочке лежали ключи от машины, в ванной — его зубная щетка, розовая, с синей полоской. Я прошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки старый ноутбук в сером чехле. Тяжелый, с заедающей кнопкой и трещиной на крышке, но рабочий. Положила в саквояж поверх диска.

Потом открыла ящик комода, где хранились документы. Брачный договор — тонкая папка с нашими подписями, нотариально заверенная. Перечитала на полу, под светом ночника. Имущество общее, кроме долей в студии, которые оформлялись через устав. Закрыла, убрала обратно, села на кровать, чувствуя под ладонями холодную ткань покрывала.

Телефон в кармане дрогнул. Номер Дмитрия Орлова.

— Екатерина, — голос ровный, осторожный, — я слышал про вчерашнюю презентацию. И про сегодняшнее утро. Ты в порядке?

Я закрыла глаза. Он был моим однокурсником, инвестором фонда «Терра Капитал», человеком, который когда-то делал мне контрольные по математике. Сейчас звонил в одиннадцать вечера, и я не знала, говорит он как друг или как представитель фонда.

— Нет, — сказала я честно. — Не в порядке. Но у меня есть план.

— План — это хорошо. Если он связан с собранием инвесторов, знай: у меня сорок процентов голосов через «Терра Капитал». Пока не решил, как буду голосовать.

— Я не прошу голосовать. Я прошу прийти и посмотреть исходники. Остальное — твое решение.

— Хорошо. Приду. Но, Кать… Павел звонил мне час назад. Сказал, что ты неадекватна и у студии проблемы. Хочу услышать обе версии.

— Услышишь, — пообещала я и положила трубку.

За окном перестал плакать соседский ребенок, и в квартире стало слышно, как потрескивает старая батарея. Я поднялась, прошла в коридор и перепроверия замок на входной двери. Замок был тот же, что и год назад, тугой, с заусенцем на нижнем ригеле. Я повернула ключ туда и обратно, подергала дверь. Держала крепко. У двери на тумбочке лежала стопка счетов за квартиру и маленькая коробочка из-под лекарства, которую я забыла выбросить после больницы. Я убрала коробочку в ящик.

Телефон на кухонном столе тихо звякнул. Не звонок — сообщение. Я заставила себя досчитать до пяти, прежде чем взять его в руки. Привычка, которую я завела, когда поняла, что каждое сообщение от него теперь не новость, а новая форма контроля. На экране — номер, который я знала наизусть, хотя давно удалила контакт.

«Катя. Я не прошу прощения. Я признаю твое право выбирать. Решение за тобой».

Я прочитала дважды. Буквы не расплывались, значит, я не устала до дрожи. Я поставила телефон экраном вниз на стол и пошла обратно в гостиную. Там, в нижнем ящике комода, под зимними шарфами, лежала старая папка с копиями облака — той самой, которую я подняла через резервный аккаунт сегодня утром. Я вытащила ее, положила рядом с блокнотом и открыла обе.

На кровати остался серый свитер, который я не складывала с вечера. Свитер пах мокрой шерстью и чужим одеколоном — Павел забыл его в машине, когда возвращался домой. Я сложила свитер, убрала в пакет и поставила пакет в угол у двери. Завтра отвезу в студию и положу ему на стол. Не передам через Машу, не оставлю в коридоре. Сама. Пусть возьмет и почувствует, как пахнет чужой выбор, когда его больше не скрывают.

Я села обратно за блокнот и перечитала свой список. «Маша. Утро. Без опозданий». «Ника. Подпись первая». «Лена. Пункт устава. Заявка». «Дмитрий. Завтра. Исходники. Без обид». Я дописала шестой пункт ровным почерком, без наклона: «Павел. Возврат свитера. Лично. Без разговора». Подчеркнула дважды, как Орлов подчеркивает риски в отчетах фонда.

За стеной снова заплакал ребенок, и я вспомнила, что у меня в холодильнике стоит пачка замороженного кефира. Я открыла дверцу, достала пачку, поставила на стол. Кефир был куплен неделю назад, когда я еще верила, что смогу готовить для двоих. Я перелила его в стеклянную банку, убрала в мусорный пакет и завязала узел.

В ванной я вымыла руки с мылом, которое хранила в жестяной коробке из-под чая. Мыло пахло лавандой и немного дымом — не тем дымом, что от сигарет, а тем, что остается в волосах, когда стоишь у плиты лишний час. Я держала руки под горячей водой дольше, чем нужно, и смотрела, как стекает вода. Руки были красные, с темными полукругами под ногтями от графического планшета, который я держу двумя пальцами, когда рисую детали.

Я выключила воду и пошла в спальню. Там, в платяном шкафу, на верхней полке, лежал второй блокнот — тот, в который я записываю не рабочее, а человеческое. Я открыла его на чистой странице и написала дату, отчеркнула линию.

«Сегодня я увидела на столе бумагу, которая должна была похоронить мое имя. На бумаге стояла моя подпись, но текст был чужой. Это не измена слова. Это измена доверия к бумаге. Когда человек подделывает твою подпись, он крадет не имя — он крадет у тебя право говорить от своего лица.

Я позвонила Маше и Нике. Я позвонила Лене. Я позвонила Диме Орлову. Я не позвонила Павлу, потому что Павел знал, что эта бумага ляжет мне на стол. Он ждал моей реакции.

Я не дам ему реакции. Я дам ему процедуру».

Я закрыла блокнот, положила его обратно на полку и накрыла сверху сложенным полотенцем. Это была привычка из детства — если вещь лежит слишком ровно, она кажется чужой, и ее хочется открыть. Полотенце возвращает ей домашний вид.

Я вернулась на кухню и налила себе вторую чашку чая в ту же кружку с трещиной. Чай был горький, без сахара, потому что сахар я отдала Нике, когда она приходила с распечаткой логов. Я пила медленно, маленькими глотками, и думала о том, что утром нужно встать в шесть, а не в семь, потому что путь до студии займет сорок минут, а по новому маршруту через набережную — тридцать пять. Я выбрала набережную. Она длиннее, но там нет поворота у кафе, где нас с Павлом видели вместе в марте.

В прихожей запищал домофон. Не звонок в дверь — именно домофон, короткий и сухой, как будто кто-то нажал кнопку один раз и убрал палец. Я подошла к трубке и подняла ее. На маленьком экране было пусто: камера ночью не работает, но я узнала этот звук. Так домофонил только один человек — курьер из круглосуточной аптеки, который носит мне лекарства от бессонницы, когда я забываю заказать их сама. Я нажала кнопку открытия и пошла к двери.

На пороге стоял курьер в синей куртке с маленьким пакетом. Я взяла пакет, расписалась в его планшете и вернулась в кухню. Внутри была коробочка с таблетками и записка от руки, которую курьер всегда прикладывает, если заказ срочный. Записка была короткая: «Анна Степановна просила передать, что это последняя партия по старой цене. Дальше — подорожание».

Я положила таблетки в верхний ящик кухонного стола, к другим коробочкам, и закрыла ящик плотно. Это была моя собственная аптечка, маленькая, на крайний случай, когда ночь тянется дольше, чем я готова вытерпеть.

За окном ветер переменился. Снег, который падал крупными хлопьями, превратился в мелкую крупу. Я выключила свет в коридоре, оставила только настольную лампу в гостиной, и пошла в спальню. Там, на тумбочке у кровати, лежал второй телефон — рабочий, с которого я звоню по делам студии и который Павел никогда не держал в руках. Я взяла его, открыла заметки и дописала строку, которую не доверила первому блокноту: «Завтра в девять ноль-ноль — у Ники в мастерской. В девять тридцать — у Лены в кабинете. В десять — звонок Орлову. До одиннадцати — ни одного слова Павлу».

Я положила рабочий телефон экраном вниз, как и личный, и легла. Одеяло было тяжелым, стеганым, тем самым, которое мы покупали в магазине на Невском три года назад. Я натянула его до подбородка и закрыла глаза. В темноте было слышно, как в трубе отопления гуляет воздух — звук, к которому я так и не привыкла за все годы в этой квартире. Я лежала и считала удары сердца, пока они не стали ровными.

Перед сном я подумала о Маше. Завтра она придет в студию к восьми, а Ника уже будет у мольберта. Лена откроет кабинет в девять, но папку с пунктом устава достанет из сейфа заранее, потому что Лена всегда готовит документы заранее. Дима Орлов прочитает мое сообщение утром и ответит коротким словом «жду». А Павел будет сидеть дома, в своем сером пиджаке, и думать, что я приду к нему просить прощения.

Я уснула с этой мыслью и проснулась за три минуты до будильника.

В квартире было тихо. Тикали часы в гостиной, за стеной у соседей плакал ребенок. Я встала, прошла на кухню, поставила чайник и заварила крепкий чай в кружке с трещиной — той самой, которую обещала выбросить год назад. Кружка обжигала ладони, и я держала ее крепко, пока не остыла.

Потом села за стол, открыла блокнот и дописала к плану новую строку: «Дмитрий. Завтра. Исходники. Без обид». Подчеркнула.

За окном падал снег. Через двенадцать часов я либо верну себе студию, либо потеряю ее навсегда. Третьего варианта не было.

Глава 2. Измена на большом экране

Утро началось с того, что мой пропуск не сработал на турникете. Три раза приложила карту, красный огонек, щелчок, снова красный. Охранник за стеклом поднял глаза, отвернулся, будто меня тут и не было. Я стояла в своем же офисе, в куртке, с рабочим планшетом в руках, и не могла войти.

Павел позвонил через семь минут. Я еще не отошла от турникета.

— Катя, давай без сцен. Я подписал соглашение, оно лежит в почте. Подпиши, забери компенсацию, и мы разойдемся нормально.

— Я не подпишу.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Команда не вытянет без продюсера, у нас релиз через три месяца, Алина уже записала интервью с фичером, мы не можем менять автора за неделю до—

— Алина не автор.

— Это неважно. Важно, что публично она уже автор. Откати — будет скандал. Подпиши — будет тихо. Я тебе лично допишу долю в новой компании.

Я повесила трубку и пошла к боковому входу, через пожарную лестницу. Там код не успели сменить, потому что меня никто всерьез не ждал. Длинный коридор мимо серверной, мимо гардероба, мимо кухни, где раньше по утрам пахло моим кофе. Дверь в мой кабинет была закрыта на ключ. Не на тот, что лежал у меня в сумке с пятницы. На другой.

Маша Стрелкова поймала меня у копира.

— Кать, у тебя почту почитай. Там соглашение и—

— Я знаю.

— Там же еще акт о неразглашении, они прислали отдельным письмом, говорят, без него не выплатят компенсацию.

Я открыла облако со своего телефона. Папка «Северное Сияние — концепт» была пустая. Папка «Арт — источники» — пустая. История правок — пустая. Я смотрела на экран и понимала, что мой собственный муж за ночь аккуратно вычистил из облака все, что я делала четыре года.

Павел ждал меня в переговорке. Сидел в моем кресле, хотя у него был свой кабинет на третьем этаже. На столе — бумажный стаканчик с его лавандовым чаем, я знала этот запах, я его покупала.

— Сядь, — сказал он.

Я не села.

— У тебя нет стула, Кать. В этом офисе у тебя больше нет рабочего места. Сядь, или мы будем говорить стоя.

— Я постою.

Он выдохнул, сцепил пальцы. Я знала эту его позу, он так делал, когда нервничал и не хотел показывать.

— Ты же понимаешь, что это бизнес. Мы оба взрослые люди. Я даю тебе выход: компенсация, подписка, тишина. Если ты пойдешь в суд — проиграешь. Нет исходников, нет авторства. Все закрыто. Все мое.

— Не все.

— Что не все?

Я молчала. У меня в сумке лежала флешка, которую я вытащила из домашнего ноутбука в три часа ночи, пока он спал. На ней были исходники за полгода, выгрузка облака с моего аккаунта, скриншоты истории правок с таймкодами. Я сделала это, когда поняла, что ночью он выйдет из душа и ляжет рядом, и от него будет пахнуть не лавандой.

— Кать.

— Я не подпишу.

Он встал, подошел ближе. Лаванда, та самая, из нашего дома. Я смотрела на его лицо и не видела в нем ни капли того, за что выходила.

— Уходи по-хорошему. Пожалуйста.

Я взяла со стола его лавандовый стаканчик и аккуратно поставила на подоконник.

— Я переночую в мастерской. Мне нужно собрать вещи.

— Охрана вызовет полицию.

— Пусть вызывает. Я сооснователь, у меня есть ключ от подвала и от серверной. Вызывай.

Он отступил. Я впервые видела в его глазах не злость, а расчет. Он просчитывал, во что мне обойдется остаться, и это было страшнее любой злости.

Я вышла из переговорки, прошла по коридору, спустилась в мастерскую. Ника уже сидела за своим столом, при свете настольной лампы, с кружкой, на которой было написано мое имя. Она молча поставила рядом вторую кружку, тоже с моим именем, и налила из термоса.

Я села и впервые за двое суток выдохнула.

— Ключ от кухни у меня, — сказала Ника. — Никто не войдет.

Кружка обожгла ладони, и я впервые за двое суток почувствовала, что сижу на своем месте. Ника не спрашивала, что случилось, не смотрела жалостливо, просто налила чай и подвинула мне стул. В мастерской пахло карандашной стружкой и старой бумагой, на стене висел мой эскиз главного храма, тот самый, с которого начался весь проект. Я смотрела на него и понимала: это не я его рисовала по привычке, это четыре года моей жизни, которые ночью вытерли из облака одним кликом.

— Мне нужен ноутбук, — сказала я. — Не рабочий, любой. У тебя есть старый?

Ника кивнула, открыла нижний ящик стола и достала потрепанный леново, на котором сама уже лет пять рисовала фон для проходных локаций.

— Интернет я раздам с телефона. Хватит, чтобы зайти в облако и скачать то, что осталось у меня на домашней почте.

Она поставила ноутбук передо мной и не стала уходить. Свет лампы бил нам в лицо, за окном глухо шумел город, а я понимала, что времени у меня в обрез. Если Павел догадается, что у меня сохранилась выгрузка, он пойдет в суд быстрее, чем я проснусь.

Я открыла почту, потом облако через личный аккаунт. Папка «Северное Сияние — концепт» действительно была пустая, история правок исчезла, но в почтовом ящике остались письма-уведомления о каждом сохранении, с таймкодами, с моим именем в поле «автор». Я начала сортировать их по датам, копировать в отдельную папку на флешку, которую засунула в задний карман джинсов. Ника молча подвинула мне свой графический планшет, чтобы я могла делать скриншоты быстрее.

В мастерскую заглянул охранник, тот самый, что утром не открыл мне турникет. Он увидел меня, увидел Нику, увидел включенный ноутбук и замер в дверях.

— Екатерина Сергеевна, у вас нет доступа в офис после семи.

— У меня есть ключ от подвала и от серверной, — сказала я, не поворачиваясь. — Хотите проверить по журналу?

Он постоял еще секунду и ушел. Я слышала, как за стенкой кто-то набирает сообщение на телефоне, наверняка Павлу. Ника подошла к двери и задвинула засов.

— Если он придет лично, я скажу, что у меня тут незаконченный заказ и я не могу впустить посторонних, — сказала она. — Это правда, у меня горит дедлайн по фону.

Я впервые за день почти улыбнулась. Почти.

К полуночи у меня на флешке лежали все исходники за последние полгода, скриншоты истории правок, письма-уведомления с моим именем в поле «автор» и выгрузка облачной версии, которую я успела сделать ночью, когда Павел спал. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы начать разговор с юристом студии Леной Дятловой, если та согласится со мной говорить. Я не знала, на чьей она стороне. Я не знала, на чьей стороне половина команды.

В дверь постучали. Негромко, но уверенно, тремя короткими ударами, как стучит только один человек в этом здании.

— Кать, — сказал Павел из-за двери. — Давай поговорим. Я без охраны, я один. У меня в руках ничего нет.

Я посмотрела на Нику. Она покачала головой.

— Если ты сейчас его впустишь, он увидит флешку и ноутбук, — сказала она одними губами.

— Я знаю.

Я встала, подошла к двери и положила ладонь на засов.

— Говори через дверь, — сказала я. — Я слушаю.

— Кать, я не буду кричать. Я не буду давить. Я просто хочу, чтобы ты услышала: я не врал тебе, когда говорил, что люблю. Я врал, когда говорил, что это бизнес. Это я. Я облажался. Но если ты сейчас уйдешь, ты сожжешь и проект, и команду. Дай мне месяц. Один месяц, и мы разойдемся нормально.

Я молчала. За дверью было слышно, как он переступает с ноги на ногу.

— Месяц чего? — спросила я.

— Месяц тишины. Ты не подписываешь соглашение, я не блокирую доступ к домашнему облаку. Мы оба делаем вид, что работаем. Через месяц я сам предложу инвесторам вернуть тебе авторство.

Я закрыла глаза. Флешка лежала в заднем кармане, ноутбук светился открытым окном почты. Если я сейчас открою дверь, он увидит, что я не собираюсь молчать. Если я не открою, он поймет то же самое.

— Нет, — сказала я. — Никакого месяца. Завтра я выхожу на работу в нормальном статусе. Если ты не откроешь мне доступ, я пойду к инвесторам сама. У тебя ночь, чтобы решить.

Я отошла от двери. Павел постоял еще секунду, и я услышала, как он медленно пошел по коридору обратно к лифту.

Ника села напротив и впервые за вечер посмотрела мне в глаза.

— Ты понимаешь, что он теперь не откроет доступ, — сказала она.

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

Я открыла на ноутбуке корпоративный договор, который Маша успела скинуть мне в мессенджер перед тем, как у нее забрали рабочий телефон. Там был пункт об активации доли сотрудников при смене руководства. Я читала его три раза, пока Павел стучал в дверь.

— Соберу команду, — сказала я. — Утром. Здесь, в мастерской. Принесу исходники, принесу скриншоты, принесу историю правок. И мы вместе решим, чей это мир.

Ника кивнула и подвинула мне свою кружку с моим именем.

— Тогда допивай чай, — сказала она. — Завтра будет длинный день.

Я не сразу поняла, что он не ушел. Шаги в коридоре затихли, но лифт не звякнул, значит, Павел стоял где-то между мастерской и лестницей, прислонившись к стене, как он всегда делал, когда думал, что его не видят. Ника перехватила мой взгляд и выключила настольную лампу, чтобы свет из-под двери не выдавал, что мы внутри. Мастерская погрузилась в полумрак, только экран ноутбука подсвечивал мои руки и кружку с моим именем.

Я открыла на ноутбуке облачное хранилище через личную почту и быстро выгрузила папку с финальными рендерами храма. Каждый файл весил под гигабайт, но через мобильный интернет Ники шел медленно, и я успела сохранить только три слоя, когда увидела в журнале сессий чужой вход. Аккаунт Алины Вязовой. Два дня назад. Семь минут просмотра закрытой папки «Концепт-документ», к которой у нее не должно было быть никакого доступа.

Я переписала строчку лога в блокнот от руки, потому что скриншот мог не сохраниться, если он прямо сейчас отзовет токен. Ника придвинулась ближе, прочитала имя через мое плечо и коротко выдохнула.

— Она не программист, ей этот доступ кто-то открыл.

— Кто-то, у кого есть ключ от серверной, — сказала я.

В коридоре снова послышались шаги, на этот раз быстрые и легкие, и я узнала постукивание каблуков, которые Алина носила на стримах. Она не стала стучать, просто остановилась у двери и заговорила вполголоса, но в пустом коридоре было слышно каждое слово.

— Паш, я тебе говорила, что она не уйдет. Ты обещал, что к утру все подпишут. Дмитрию уже звонили из «Терра Капитала», он в курсе. Если завтра утром не будет пресс-релиза с моим именем, я сама напишу пост.

— Тихо, — оборвал Павел, уже не скрывая раздражения. — Ты не понимаешь, как это работает. Без подписи нельзя выносить. Я сказал, что сделаю, значит, сделаю.

Я почувствовала, как у меня свело челюсть. Они стояли в двух шагах от меня и обсуждали, как поделить мой мир, словно я уже ушла. Ника закрыла ноутбук и положила руку мне на запястье. Я перехватила флешку из заднего кармана и переложила в карман куртки, висевшей на спинке стула.

Шаги удалились к лифту, на этот раз кабина звякнула сразу. Мы остались одни в мастерской, и я поняла, что заснуть здесь не смогу, но и уйти не имею права, пока флешка не окажется в безопасном месте вне офиса. Я достала телефон и написала Лене Дятловой одно короткое сообщение: «У меня есть лог входа Вязовой в закрытую папку за двое суток до презентации. Мне нужен адвокат, который не работает на студию. Утром».

Ответ пришел через минуту, сухой, как весь стиль Лены: «Приходи к восьми. Кабинет 412 в бизнес-центре напротив. Возьми с собой оригиналы, не копии».

Я завела будильник на шесть и легла щекой на стол, прямо на закрытый ноутбук. Кружка с моим именем так и стояла рядом, и я успела подумать, что это единственное имя, которое сейчас работает на меня.

Будильник сработал в шесть, и я проснулась от собственного дыхания, спертого в воротнике куртки. Щека затекла от ноутбука, во рту стоял привкус вчерашнего чая. Я разогнулась, вытерла лицо ладонью и первым делом нащупала в кармане куртки флешку. Ника спала на диване, поджав под себя ноги в кроссовках, и дышала ровно, как человек, который умеет засыпать в чужом месте.

Я достала телефон. На рабочую почту пришло три уведомления о блокировке доступа к папкам «Концепт-документ», «Финальные рендеры» и «Звуковой слой». Четвертое сообщение было личным, от Павла, отправлено в четыре утра: «Не ходи никуда. Я приеду к восьми и мы подпишем нормальное соглашение. Без давления. Просто фиксация долей и год без публичных заявлений. Подумай».

Я перечитала сообщение дважды и поняла, что он боится не развода, а того, что я первая расскажу инвесторам про авторство. Если я подпишу, он сохранит лицо и контроль над нарративом. Если я не подпишу, у него к утру не останется ни одного аргумента, кроме силы.

Я стянула куртку, сунула флешку во внутренний карман и подошла к окну. На парковке у входа стояла его машина, та самая, которую он неделю назад обещал переписать на меня при разводе. Рядом, у мусорного контейнера, курил охранник, делая вид, что не смотрит в мою сторону. Я прикинула: до восьми два часа, до приезда Лены Дятловой полтора, но флешку нельзя оставлять в офисе.

— Ника, — я тронула ее за плечо. — Подъем. Мне нужно выйти на двадцать минут.

Она открыла глаза, села, посмотрела на меня без вопросов.

— Магазин за углом?

— Банкомат и камера хранения на вокзале. Если я не вернусь через полчаса, отнеси ноутбук Дмитрию Орлову домой, не в офис. У него есть кнопка «не вскрывать без хозяйки».

Ника кивнула и натянула кроссовки.

Я вышла через черный ход, там, где пожарная лестница выводит прямо к проходной без пропуска. На улице было сыро и светло, пахло мокрым асфальтом и кофе из ларька напротив. До вокзала я дошла пешком, ни разу не обернувшись. В камере хранения оставила флешку в запечатанном конверте с датой и подписью, ключ положила в отдельный конверт и отправила заказным письмом Маше Стрелковой домой с пометкой «вскрыть только при мне».

К восьми я стояла у бизнес-центра напротив студии. Кабинет 412 оказался маленьким и очень светлым. Лена Дятлова сидела за столом, перед ней лежал мой запрос и распечатка корпоративного договора.

— Садитесь, — сказала она без предисловий. — Я не работаю на студию с понедельника. Мой договор закончился вчера, продлевать я его не стала. С Павлом мы не разговаривали.

Я села, положила перед ней блокнот с логом входа Алины Вязовой и сказала:

— Я не подпишу соглашение о неразглашении. Я хочу собрать команду и активировать долю сотрудников. Скажите, что для этого нужно.

Лена посмотрела на блокнот, потом на меня и впервые за два года нашего знакомства позволила себе короткую улыбку.

— Нужно письмо в совет инвесторов и подписи минимум половины ключевых сотрудников. Подписи собираете вы лично, до обеда. Письмо я подготовлю. До десяти вы успеете, если пойдете сейчас в мастерскую.

Утро в бизнес-центре начиналось с запаха кофе из автомата и тихого звона лифта. Я стояла в коридоре, покачиваясь с пятки на носок, и перечитывала список дел, нацарапанный в блокноте дрожащим почерком. Кофе пить не стала: желудок сжался с вечера и не собирался отпускать. В голове гудел голос Лены: «Он попытается либо договориться, либо уволить половину команды». Я знала, что оба сценария у него в голове уже лежат рядом, и он будет выбирать между ними до тех пор, пока я не сделаю выбор за него.

Первый этаж, проходная, привычный жест пропуска. Охранник уткнулся в телефон, не посмотрел на меня. На лестнице между вторым и третьим этажом я остановилась и приложила ладонь к холодному металлу перил. Мне нужно было ровно тридцать секунд тишины, чтобы услышать собственное дыхание. Я их получила. Дальше было нельзя медлить.

Мастерская художников уже работала. Три монитора светились разными оттенками синего, кофемашина шипела, и Ника Сафина стояла у окна со стаканом в руке, словно ждала меня с самого рассвета. Она не улыбнулась, но и не спросила, где я была. Вместо этого кивнула на дверь переговорки и сказала:

— Сергей уже здесь. Пришел раньше всех.

Я заглянула в переговорку. Сергей Климов сидел над ноутбуком, на экране висела таблица с таймингами сборки. Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков и убрал таблицу одним движением мыши.

— У меня к тебе разговор, — сказала я. — Прямо сейчас.

— Говори, — он сложил руки на столе, и я впервые за шесть лет работы в этой студии увидела в его глазах что-то похожее на интерес.

— Вчера вечером Павел подписал блокировку моего доступа без согласования со мной. Утром мне пришло уведомление об увольнении по соглашению сторон. Соглашение я не подписывала. Мне нужен не совет, а подпись под актом о реальном авторстве мира.

Сергей помолчал, потом спросил ровно:

— Акт у тебя с собой?

— Нет. Лена Дятлова готовит его к десяти. Я принесу его через час. От тебя мне нужна только подпись.

Он кивнул, но не сразу. Встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на парковку, где стояла машина Павла.

— Если я подпишу, меня не уволят завтра?

Я ответила честно:

— Могут уволить и без подписи. С подписью у тебя хотя бы будет документ, за который можно зацепиться.

Он вернулся к столу и выдвинул ящик. Внутри лежала его визитница, я знала в ней каждую карточку. Он положил визитницу обратно, словно отметил что-то для себя.

— Я подпишу, — сказал он. — Но с условием. Никаких публичных споров о том, кто у кого что украл. Если начнется грязь, я ухожу.

Я кивнула и вышла в мастерскую. Там уже сидели четыре художника, и каждый из них посмотрел на меня с вопросом, на который у меня был только один ответ. Я прошла к доске, сняла со стены старый эскиз ледяного города, который мы с Никой рисовали два года назад, и прижала его магнитом к доске.

— Это мой эскиз, — сказала я. — Под ним стоят слои, которые я переписывала семьдесят раз. Вчера на презентации Павел назвал автором мира Алину Вязову. Утром меня заблокировали. Я не прошу жалости, я прошу подпись под актом о реальном авторстве. Если вы подпишете, мы сохраним проект. Если нет, я пойду одна.

Тишина в мастерской стояла такая, что слышно было, как за стеной гудит вентиляция. Ника Сафина первой поднялась со стула, взяла со стола карандаш и положила его перед собой, как подпись, которую еще только предстоит поставить. За ней встал Сергей Климов, не говоря ни слова. Остальные переглянулись, и я впервые за эти сутки почувствовала, что плечи опускаются не от усталости, а от чего-то похожего на опору.

В этот момент дверь мастерской открылась, и на пороге появился Павел. Пиджак, темные круги под глазами, в руке тонкая папка. Он окинул взглядом доску, стол, мою фигуру у окна и сказал спокойно, как человек, который привык входить последним:

— Катя, нам нужно поговорить. Наедине.

Я не двинулась с места. Папку в его руке я узнала: в ней лежало то самое соглашение о неразглашении, которое он обещал подписать «без давления». Я ответила тихо, потому что злиться уже не было сил:

— Говори здесь. У меня нет секретов от команды.

Павел сделал шаг внутрь, и мастерская сжалась вокруг него, как кулак. Ника положила карандаш на стол и не отвела взгляда. Сергей закрыл ноутбук. Я стояла у окна, и свет из-за моей спины бил ему прямо в лицо.

— Хорошо, — сказал он и положил папку на стол. — Тогда прочитай это при всех. Здесь фиксация долей и год без публичных заявлений. Это все, чего я прошу.

Я взяла папку, раскрыла и прочитала первый пункт вслух: «Сторона обязуется не раскрывать третьим лицам сведения о распределении авторства внутри проекта, в том числе в пользу бывших сотрудников студии». Я закрыла папку и вернула ее ему.

— Я не подпишу. Этот пункт лишает меня права доказать, что я создала. Подпись под актом о реальном авторстве я соберу сегодня до обеда. Дальше решим, работаем мы вместе или нет.

Павел смотрел на меня так, словно впервые за восемь лет совместной жизни увидел меня целиком, без привычного ракурса. Я выдержала его взгляд и не отвела глаз. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, и это испугало меня сильнее любого крика.

Я встала, и у меня слегка закружилась голова от недосыпа. Лена подала мне стакан воды и сказала вдогонку:

— Екатерина, одну вещь вы должны знать сразу. Если вы активируете долю, Павел потеряет право единоличной подписи. Это значит, что сегодняшним вечером он попытается либо договориться, либо уволить половину команды. Будьте готовы.

Я кивнула и вышла в коридор, держа в руке блокнот с чужим логином, стакан с водой и новый, очень короткий список дел. На часах было восемь двадцать три. До планерки оставалось сорок минут.

Глава 3. Опцион сотрудников

Я считала деньги в чужой кухне, когда чужие духи напомнили, чья это кухня.

Папка лежала на столе, как свежий труп. Сорок страниц устава, пункт об активации доли сотрудников был подчеркнут желтым маркером, и желтый цвет расплывался от влажного стакана. Я не пила из этого стакана. Я вообще ничего здесь не трогала, кроме бумаги. Мои руки пахли бумагой и холодным кофе из автомата, и это был единственный мой запах в его кухне.

Нотариус сидел напротив. Он приехал в семь утра по моему звонку, потому что я не доверяла ни одному юристу студии. Он листал устав медленно, как хирург, и его очки поблескивали от света над раковиной. На стене висела фотография нас с Павлом из ЗАГСа, и от нее пахло лавандой и пылью. Я перенесла ее сюда год назад, когда еще верила, что общая кухня лечит брак.

— Пункт четыре дробь семь, — сказал нотариус. — При смене генерального директора доля сотрудников активируется автоматически. Голосование в течение тридцати дней.

— Смена генерального, — повторила я. — Не увольнение. Смена.

Он кивнул. Он не улыбался. Он знал, что я имею в виду.

Павел вошел без звонка, с ключом, который я ему отдала на свадьбе. У него были красные глаза, и от него пахло одеколоном, который я ему подарила на тридцатилетие. За его спиной стояла Алина в куртке с чужого плеча, и я поняла, что она была здесь, пока мы считали устав. Она слышала пункт. Она знала про долю.

— Катя, — сказал он. — Мы можем поговорить?

Я положила ладонь на папку.

— Мы уже говорим. При свидетеле, — я кивнула на нотариуса.

Павел посмотрел на нотариуса, и у него дернулась скула. Он привык, что юристы сидят в кабинетах студии, а не на его кухне. Он привык, что я соглашаюсь за закрытой дверью, пока Алина ждет в машине.

— Я не подпишу соглашение, — сказала я. — Точка.

— Кать, я же объяснил. Без релиза команда пойдет по домам. У Ники ипотека. У Маши стипендия. У Сергея дочка в саду. Если ты активируешь долю, инвесторы решат, что в студии переворот, и половину коллектива уволят первыми.

— Половину коллектива уволишь ты, если я промолчу, — ответила я. — Ты сам сказал это Орлову по телефону, и я записала.

Он побледнел. Алина сделала шаг назад и наткнулась на стул. Стул скрипнул по кафелю, и этот звук был громче любого крика.

Нотариус открыл блокнот, и Павел рванулся к папке. Я успела первая, прижала устав к столу обеими руками, и его пальцы легли поверх моих. Горячие, сухие, знакомые до тошноты. Я убрала руки. Он замер.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты ломаешь свою же студию.

— Я возвращаю свою студию, — ответила я.

Алина кашлянула в кулак и вышла в коридор. Я слышала, как она набирает номер. Я не стала записывать. У меня уже было все, что нужно.

Нотариус писал протокол, и я смотрела на пункт четыре дробь семь. Желтый маркер расплылся в круг, как солнце, которое мы с Павлом когда-то рисовали вместе для эскиза городских ворот. Солнце было моим. Ворота были мои. Ключ от этой кухни я завтра заберу.

Нотариус дописал протокол и снял очки. Линза была в масляном пятне от кофе, и я машинально потянулась к салфетке, но вовремя остановилась. Это не моя кухня, не мой стол, не моя салфетка. Мне оставалась только папка и желтый круг маркера, похожий на маленькое неровное солнце.

— Подпись здесь, — сказал нотариус, пододвигая бланк.

Я расписалась. Ручка была дешевая, с резиновой накладкой, и палец скользил по бумаге так, будто я писала по стеклу. Нотариус забрал лист, перечитал вслух последнюю строку и сложил в кожаную папку.

— Теперь у вас на руках заявление об активации доли, — сказал он. — Передайте его генеральному под подпись или зафиксируйте отказ в журнале корпоративной корреспонденции. Третий экземпляр остается у меня.

Павел стоял у окна. Руки в карманах, плечи опущены, как у человека, которому сказали, что заседание перенесли на тот час, когда он уже улетел. Я знала эту его позу. В ней он принимал поражение, но не признавал его вслух.

— Я поговорю с инвесторами, — сказал он наконец.

— Поговори, — ответила я. — Но сначала подпиши извещение.

Он не двинулся. Тогда я сама подошла к нему и положила бланк на подоконник рядом с его локтем. Лист лег неровно, углом к раме, и мне захотелось поправить его, но я опять удержала руки. Не моя кухня. Не мой подоконник. Не моя забота.

— Это формальность, — сказал он тихо. — Мы можем решить без бумаг.

— Мы уже решали без бумаг, — ответила я. — Получился релиз, на котором мое авторство принадлежит твоей стримерше.

Он поморщился. Складка у рта стала глубже, и я поняла, что он впервые за двое суток услышал об этом так прямо. До сих пор он прятал разговор за фразами про команду, про рынок, про ипотеку Ники. Я пряталась тоже. Теперь прятаться было некуда.

— Кать, — сказал он. — Дай мне месяц тишины. Я привезу тебе подписанный акт об авторстве. Сам.

— Месяц тишины закончился вместе с моим доступом к облаку, — ответила я.

Из коридора вернулась Алина. Она переобулась в тапки, которые явно были моими, и этот жест был мелким, но честным: она не собиралась притворяться гостьей. Она прошла к холодильнику, открыла дверцу и достала бутылку воды. Потом посмотрела на меня и спросила:

— Тебе налить?

— Нет, — сказала я. — Спасибо.

Я никогда раньше не благодарила людей, которым отказывала. Это была новая привычка, неудобная, как новая обувь. Алина кивнула и отпила из бутылки. Горло у нее двигалось ровно, без нервов, и я впервые увидела в ней не соперницу, а человека, который просто делает свою работу. Это было обиднее, чем ненависть.

— Я уезжаю, — сказала я нотариусу.

Он встал, застегнул портфель и протянул мне визитку.

— Если генеральный откажется подписать извещение, зафиксируйте отказ письменно с указанием даты и времени. Я подготовлю шаблон.

— Спасибо.

Он ушел. Я осталась одна с Павлом и Алиной, и кухня пахла лавандой, холодным кофе и чужими духами. Я положила папку с уставом в свой саквояж, поверх диска с исходниками. Диск тихо звякнул о металлическую пряжку, и этот звук показался мне правильным. Мои улики лежали в моей сумке, и сумка была на моем плече, и это было первое за двое суток утро, когда я чувствовала плечо, а не пустоту.

— Катя, — сказал Павел, и я впервые за этот день услышала, что он не выговаривает мое имя по слогам, а произносит его целиком, как когда-то на нашей первой презентации, когда мы показывали эскиз городских ворот и я держала планшет, а он держал меня за локоть. — Я облажался.

Я посмотрела на него. Он впервые сказал это вслух.

— Я знаю, — ответила я.

— Дай мне месяц.

— Я дам тебе подпись под извещением, — сказала я. — А месяц я дам себе.

Я вышла из кухни, и дверь за мной закрылась тихо. В коридоре пахло лавандой и его одеколоном, и я запретила себе оборачиваться. Я вызвала лифт, потом передумала и пошла пешком по лестнице. Ступеньки гулко отдавались в подъезде, и с каждым пролетом устав в саквояже становился тяжелее.

На парковке меня ждала Маша. Она сидела в моей машине, в чужой куртке, и держала в руках мой старый ноутбук с резервной копией. Увидев меня, она выдохнула и натянула капюшон.

— Я боялась, что вы не выйдете, — сказала она.

— Я вышла, — ответила я. — Едем в студию. У нас планерка через сорок минут.

Маша кивнула и убрала ноутбук в рюкзак. Я села за руль, и пальцы пахли бумагой и чужим кофе, и это были единственные мои запахи сегодня. Завтра я буду пахнуть своей кухней.

Я считала в голове не время до планерки, а пункты устава. Четыре дробь семь — активация доли. Пять дробь два — внеочередное собрание участников. Пять дробь четыре — протокол, подписи и печать нотариуса. Я всегда запоминала документы цифрами, потому что цифры не спорят, не плачут и не просят месяц тишины.

Машина пахла бензином и мокрым капюшоном Маши, и я включила печку на полную, чтобы выгнать из салона чужой запах. По дороге я молчала. Маша тоже молчала, и это было правильно: не всякую тишину нужно заполнять словами.

— Катя, — сказала Маша, не поворачиваясь, — а если он придет на планерку?

— Он не придет, — ответила я. — У него встреча с Тимуром Баргом в одиннадцать. Тимур любит решать дела до обеда, потому что после обеда у него тренировка.

Маша посмотрела на меня так, будто я только что призналась, что четыре года подряд читала его личную почту. Я не читала. Я просто жила рядом с человеком, который никогда не закрывал на ноутбуке рабочий календарь, и за четыре года я выучила его расписание лучше, чем он сам. Теперь это знание жгло пальцы.

Я остановилась у бизнес-центра за пять минут до планерки. На проходной меня пропустили по паспорту, потому что электронный пропуск не срабатывал уже сутки, и охранник делал вид, что так и надо. Маша шла на полшага позади и несла рюкзак с ноутбуком, прижимая его к груди.

В мастерской уже сидели Ника Сафина, Сергей Климов и Лена Дятлова. Еще два художника стояли у окна с кружками и делали вид, что пьют кофе. Я положила саквояж на стол и расстегнула его. Замок был тугой, и пальцы плохо слушались, и я поняла, что просто устала.

— Утро, — сказала я. — Спасибо, что пришли.

Ника кивнула. Сергей посмотрел на часы. Лена открыла блокнот и приготовила ручку. Я достала из саквояжа папку, диск, распечатку письма и положила все на стол в один ряд.

— Это акт о реальном авторстве, — сказала я, указывая на распечатку. — Я его подписала утром у нотариуса. Это диск с исходниками, слоями и таймлайном правок. Это письмо, по которому Алина Вязова получила права на закрытые папки проекта. Лена, что у нас по процедуре?

Лена перелистала блокнот и зачитала ровно, как читают договор:

— Заявление об активации доли подается генеральному директору. В случае отказа или молчания в течение сорока восьми часов мы фиксируем отказ и передаем вопрос на внеочередное собрание участников. Для созыва нужно собрать не менее тридцати процентов долей участников.

— У нас сколько? — спросила Ника.

— У нас сотрудники — одиннадцать процентов, — ответила Лена. — Плюс моя доля юридической практики, если я ее активирую как консультант студии. Плюс подписи, которые мы можем собрать за сегодня.

— Не хватит, — сказал Сергей.

— Не хватит без Орлова, — ответила я. — Но Орлов смотрел мои исходники вчера вечером.

В мастерской стало тихо. Даже кофе у окна перестал быть главным занятием.

Я достала из саквояжа телефон и открыла фотографию письма, которую сделала ночью. Снимок был резкий, с лампой и кружкой в кадре.

— Здесь подпись генерального, — сказала я. — Здесь бланк студии. Здесь имя Алины как автора концепции. Этого достаточно, чтобы инвестор задал вопрос, на который генеральному придется отвечать публично.

Сергей впервые за утро посмотрел мне в глаза, а не на часы.

— Катя, — сказал он, — ты понимаешь, что после этого студия встанет? У нас релиз через три месяца.

— Студия уже стоит, — ответила я. — Просто никто не сказал это вслух.

— Я не прошу вас идти против Павла, — сказала я. — Я прошу вас подписать акт о реальном авторстве. Если вы не готовы — не подписывайте. Но не просите меня замолчать, потому что молчание уже стоило мне работы, имени и двух суток без сна.

Ника подошла к столу первой. Она взяла ручку, которую Лена ей протянула, и расписалась быстро, одним движением, без разговоров. Я увидела, как дрогнул ее локоть, когда она ставила подпись, и поняла, что она боится. Боится не меня — а того, что будет после.

Сергей посмотрел на часы в последний раз и тоже подошел. Его подпись была мелкой и ровной, как шрифт в его логах. За ним подошли Лена и оба художника. Один из них извинился и вышел в коридор позвонить, и я не стала его удерживать.

Когда акт вернулся ко мне, на нем стояло пять подписей. Этого было мало для собрания. Этого было достаточно для утра, с которого начинается другая студия.

Я сложила бумаги в саквояж, застегнула замок и посмотрела на Машу.

— Звони Дмитрию Орлову, — сказала я. — Скажи, что у меня есть пять подписей и письмо с подписью генерального. Если он хочет посмотреть исходники до собрания, я приеду к нему сама. Сегодня до пяти.

Маша кивнула и вышла в коридор. Я осталась в мастерской одна, села на свой стул, от которого уже отвыкла спина, и открыла ноутбук. На экране светился рабочий стол, и я впервые за двое суток увидела свои файлы. Они были на месте. Они ждали меня.

В дверь постучали. Я подняла голову. На пороге стоял охранник с моей курткой, которую я забыла утром на стуле, когда меня не пускали на проходной.

— Это ваше? — спросил он.

— Мое, — ответила я и взяла куртку. Она пахла мной. Это было первое за двое суток утро, когда что-то пахло мной.

Куртка лежала у меня на коленях, и я провела по рукаву, проверяя, остался ли мой запах. Остался. Это был запах моих духов, моего стирального порошка и немного офисного кафеля.

За окном мастерской светило солнце, холодное и белое. На подоконнике стояла кружка Ники, та самая, с трещиной. Я взяла ее, вымыла в раковине и поставила сушиться. Это был жест, который ничего не решал, но он вернул мне ощущение, что у меня есть руки и они заняты делом.

Потом я вышла из мастерской и пошла к Лене в кабинет 412. Мне нужно было увидеть устав своими глазами, прежде чем подписывать заявку на собрание. В коридоре пахло кофе и чужими духами, и я шла быстро, не оглядываясь, потому что знала: если обернусь, я увижу его дверь и снова потеряю минуту, которую уже не вернуть.

Кабинет 412 пах бумагой и остывшим кофе. Лена сидела за столом, перед ней лежал раскрытый устав, на полях она уже выписала номера статей тонким синим карандашом. Я положила саквояж на стул, сняла куртку и повесила на спинку.

— Покажи, — попросила я.

Она развернула устав к свету. Я водила пальцем по строчкам, пока не дошла до знакомого абзаца. Пункт 4.7. «При смене генерального директора по решению внеочередного собрания участников доля сотрудников активируется в полном объеме». Ниже, мелким шрифтом, шло уточнение: «Решение собрания вступает в силу немедленно после подписания протокола». Я перечитала дважды, чтобы убедиться, что не придумываю себе надежду.

— Здесь есть лазейка, — сказала я. — Если Павел оспорит собрание в суде, доля не активируется до решения.

— Лазейка есть, — кивнула Лена. — Но у нас три голоса из пяти участников: ты, я как представитель миноритарного инвестора и «Терра Капитал» Дмитрия Орлова. Если Орлов поддержит, собрание состоится в любом случае.

— Лена, — сказала я, — ты понимаешь, что если мы проиграем, тебя уволят.

— Катя, — ответила она, — я юрист. Меня не увольняют за то, что я делаю свою работу. Меня увольняют, когда я делаю работу плохо. Я делаю ее хорошо.

Я кивнула. В коридоре за дверью кто-то прошел, каблуки стукнули по плитке и стихли. Я узнала эти каблуки. Алина ходила так, когда первый раз пришла на планерку. Сейчас этот звук звучал как метроном чужой уверенности.

— Нам нужно заявление, — сказала Лена. — От тебя, как от участника общества. Я подготовлю текст. Ты подпишешь у нотариуса сегодня до трех. Завтра я направлю его заказным письмом каждому участнику и в компанию. Собрание должно быть назначено не позднее чем через десять рабочих дней.

— Десять дней, — повторила я. — Этого хватит, чтобы Павел придумал, как нас остановить.

— Этого хватит, чтобы ты подготовила доказательства, — сказала Лена. — Исходники, таймлайн правок, переписку с Алиной. Я видела твой диск. Этого много. Но этого мало. Нужны подписи команды. Нужно заключение внешнего эксперта по авторскому праву, хотя бы короткое.

— Я найду эксперта, — сказала я. — У Ники есть знакомый из ВШЭ.

— Хорошо. Я дам тебе список документов, которые должны лежать в папке к собранию. Отдельно — перечень вопросов, которые инвесторы зададут. Подготовь ответы по каждому. Особенно по срокам и по утечке.

— Утечка всплывет на собрании, — сказала я.

— Всплывет, — согласилась Лена. — И Павел попытается перевести ее на тебя. Будь готова назвать логины и IP. Я подготовлю запрос Сергею Климову на выгрузку логов под протокол.

Она открыла ящик стола и достала чистый лист. Я смотрела, как она выводит дату в верхнем правом углу, и почувствовала, как внутри что-то встало на место. Это было странное чувство — не радость, не облегчение. Скорее, ощущение, что у спины появилась стена, и я наконец могу перестать оглядываться.

За дверью опять стукнули каблуки. На этот раз ближе. Я узнала шаг Павла — тяжелый, с левой ноги, после старой травмы. Он остановился у двери, помедлил секунду и пошел дальше. Не вошел. Я выдохнула.

— Лена, — сказала я, — если он узнает, что мы готовим собрание, он попробует уволить половину команды до голосования. У него есть рычаг: пункт о сокращении при угрозе рентабельности.

— Попробует, — сказала Лена. — Но в уставе есть встречный пункт: сокращение более двадцати процентов штата требует согласования с советом участников. Если совет проголосует против, сокращение невозможно.

— Когда у нас будет совет?

— После собрания, — сказала Лена. — А совет уже мы с тобой.

Она посмотрела на меня поверх очков. Я впервые за утро почувствовала, что у меня есть не просто саквояж с диском, а два человека, которые работают рядом и знают, зачем.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила она. — Подпишем заявление, потом пойдешь к нотариусу. У него окно в два. Я предупрежу. Иди сначала в мастерскую. Ника уже там. Я позвоню Сергею, чтобы он начал собирать логи под протокол. Не по телефону, я напишу официальный запрос и отвезу ему лично.

Я взяла саквояж, надела куртку. В коридоре было пусто. Табличка на двери его кабинета была чуть наклонена — кто-то задел ее плечом и не поправил. Я выровняла ее пальцами, потому что не смогла пройти мимо кривой вещи в своем офисе. Потом пошла в мастерскую. У меня было два часа до нотариуса и целый список имен, которые должны были подписать акт до конца недели.

На подоконнике в мастерской стояла кружка Ники, та самая, с трещиной. Я взяла ее, вымыла в раковине и поставила сушиться.

Я открыла ноутбук и вбила в поисковую строку имя эксперта по авторскому праву из ВШЭ, которое Ника дала мне еще вчера вечером. Поиск выдал три ссылки. Я кликнула на первую, посмотрела расписание консультаций и записала время на завтра.

Потом позвонила Маше.

— Маша, — сказала я, — назначь встречу с Орловым на четыре. Не в студии. В кафе напротив, в «Северном», где мы встречались в прошлом году на его дне рождения. Я приду с копией акта и письмом. Папку с оригиналами оставлю у Лены в сейфе.

— Поняла, — ответила Маша. — Катя, тут Павел пришел. Стоит у двери мастерской. Спрашивает, можно ли войти.

Я закрыла глаза. Он знал. Он не мог не знать. Павел чувствовал, когда в его студии что-то менялось, как собака чувствует, когда хозяин собирается уходить.

— Скажи ему, что у меня встреча через тридцать минут и я готовлю материалы, — сказала я. — Если он хочет поговорить, пусть подождет в коридоре. Я выйду сама.

— Хорошо.

Я положила телефон на стол и посмотрела на свою руку. Пальцы больше не дрожали. Я достала из саквояжа диск с исходниками, положила его на стол рядом с ноутбуком и открыла первый файл. На экране появился эскиз городских ворот, тот самый, с желтым солнцем. Я смотрела на него и думала о том, что через десять дней эти ворота либо будут моими по бумаге, либо перестанут существовать вовсе.

Дверь мастерской скрипнула. Я подняла голову. На пороге стоял Павел. Не у входа, а внутри. В своей студии, в моей мастерской, как будто ничего не произошло. В руке он держал папку. Тонкую, серую, с логотипом студии и его подписью внизу.

Я не встала. Я подождала, пока он сам подойдет. Он подошел. Поставил папку на стол рядом с моим диском. Я прочитала название: «Соглашение о порядке использования материалов проекта «Северное Сияние»». Под ним стояла дата сегодняшнего дня.

— Что это? — спросила я.

— Утром ты не стала читать, — сказал он. — Я принес вторую версию. В ней нет увольнения, нет неразглашения. Только передача прав на концепцию студии. Тебе — доля в выручке, двенадцать процентов сверх оклада, пункт о моем личном авторстве как продюсера и письмо о том, что Алина не имеет отношения к визуальной части. Тебе этого хватит, чтобы жить спокойно.

— А если я не подпишу? — спросила я.

Павел посмотрел на меня долго. Потом сел на соседний стул, сложил руки на коленях и заговорил тихо, как говорят с человеком, которого любят и от которого устали.

— Кать, ты понимаешь, что сейчас произойдет. Мы с тобой работаем с одной командой. Если ты активируешь долю, мы идем на собрание. Орлов посмотрит на бумаги, спросит, почему у жены генерального нет подписи на концепте. Я отвечу, что концепт делался вместе с командой и право на имя принадлежит студии, а не человеку. Дмитрий поверит мне, потому что он не дизайнер, он считает деньги. Дальше мы получим публичный скандал, твое имя в заголовках, расследование, кто у кого что украл. Через полгода мы оба будем без работы, без студии, без релиза. Я этого не хочу. Подпиши.

Я молчала. Я считала, сколько денег у меня на счету, сколько месяцев я смогу платить за квартиру, если все рухнет, сколько у меня знакомых художников, которым можно позвонить и предложить работу. Цифры были скромные, но они были.

— Паш, — сказала я, — ты сейчас предлагаешь мне отдать авторство, потому что иначе у тебя будут проблемы.

— Я предлагаю тебе компенсацию, — сказал он. — Двенадцать процентов — это больше, чем платят арт-директорам. Это больше, чем у Ники.

— У Ники нет четырех лет концепта, — ответила я.

— У Ники нет и твоей репутации, — сказал он и наклонился чуть ближе. Его запах изменился. Раньше от него пахло мной — моим кремом после бритья, моим кондиционером для белья, моим домом. Теперь от него пахло чужими духами. Сладкими, стойкими, с нотой чего-то ягодного. Я узнала их. Эти духи стояли на полке в ванной, и я думала, что это мой подарок ему на годовщину, который он не раскрыл. Оказалось, раскрыл. Просто не мне.

Я посмотрела ему в глаза. Он понял, что я почувствовала, и его лицо изменилось на долю секунды — он стал тем человеком, который утром сказал «я облажался» и попросил месяц тишины.

— Кать, — сказал он, — давай дома поговорим.

— У нас нет дома, — ответила я. — У нас есть квартира, в которой половина вещей твоя и половина моя, и я не хочу туда возвращаться, пока в ней пахнет чужими духами.

Он сжал губы. Я видела, как у него дрогнула челюсть. Он встал, взял папку со стола и положил ее передо мной.

— Я оставлю, — сказал он. — У тебя сутки.

— Нет, — сказала я. — У тебя сутки. Ты должен подписать извещение о получении моего заявления на активацию доли. Нотариус ждет твою подпись до завтрашнего утра. Если не подпишешь, я фиксирую отказ.

Он вышел. Я слышала его шаги по коридору, потом щелчок двери в его кабинет. Я открыла папку. В ней лежало то же соглашение, но с другой датой и с другим пунктом внизу: «Авторство концепции и визуального мира принадлежит ООО «Северное Сияние» в лице генерального директора». То есть ему. Я сфотографировала каждую страницу, сложила бумагу обратно и убрала в саквояж. Потом позвонила Лене.

— Лена, — сказала я, — он принес новое соглашение. Там есть пункт, по которому все права на концепт передаются студии в лице генерального директора. Если я подпишу, я отказываюсь от своего имени навсегда. Зафиксируй, что он предлагал это в моем присутствии и я отказалась.

— Зафиксирую, — ответила Лена. — Катя, он был в мастерской?

— Был. Вошел без стука. Положил папку на мой стол.

— Зафиксирую и это. Пришли мне фотографии соглашения. Они нам понадобятся.

Я отправила фотографии, закрыла саквояж и встала. За окном мастерской светило солнце, холодное и белое. Я подобрала со стола копию акта с пятью подписями и перечитала последнюю страницу. Подписи стояли ровно, одна под другой. Имена были мои.

Я положила акт в саквояж, поверх диска, и застегнула замок. Потом позвонила Маше.

— Маша, — сказала я, — встреча с Орловым в четыре. В «Северном». Я выезжаю через двадцать минут. Вызови мне такси, я не хочу идти на встречу на его глазах.

— Уже вызвала, — ответила Маша. — Машина будет через десять минут. Катя, у меня для вас новость. Тимур Барг приходил с документами на встречу с вами. Я сказала, что вы заняты. Он оставил конверт. Я положила его к Лене в кабинет, на стол.

Я посмотрела на часы. Без четверти один. До нотариуса оставалось сорок минут.

— Я заеду к нотариусу до встречи с Орловым, — сказала я. — Подпишу заявление. Потом поеду к Орлову. Если Барг позвонит, скажи, что я перезвоню после шести. Не раньше.

— Поняла.

Я положила телефон в карман и вышла из мастерской. В коридоре было пусто. Табличка на двери его кабинета была теперь ровной. Я поправила воротник куртки, застегнула молнию и пошла к лифту.

Внизу, в вестибюле, у кофейного автомата стоял Сергей Климов. Он держал в руках стакан и смотрел на экран телефона.

— Катя, — сказал он, не поднимая глаз, — логи за апрель и май я выгрузил. Они у меня на флешке. Могу отдать сейчас или позже.

— Отдай сейчас, — сказала я.

Он достал из кармана черную флешку и протянул мне. Я взяла ее и убрала в саквояж, в боковой карман на молнии.

— Спасибо, Сергей.

Он кивнул и пошел к лифту. Я посмотрела ему в спину и подумала, что он никогда не умел говорить лишнее, и именно поэтому я ему верила.

Такси ждало у подъезда. Я села на заднее сиденье, назвала адрес нотариальной конторы и закрыла глаза. В саквояже лежали устав, диск с исходниками, акт с пятью подписями, распечатка письма и флешка с логами. Мои улики. Моя правда. Моя ставка.

Через двадцать минут я войду в кабинет нотариуса и подпишу заявление, которое запустит процедуру смены генерального директора. Через десять дней я выйду на собрание с этими документами и встречусь лицом к лицу с Орловым, с Баргом и с Павлом, который будет сидеть напротив меня и впервые за десять лет не будет знать, что говорить.

Такси выехало на проспект. Я открыла глаза и посмотрела в окно. Город светился холодным зимним солнцем, и на тротуарах блестел тонкий лед.

Я достала из кармана телефон и набрала сообщение Лене: «Заявление подпишу в два. Встреча с Орловым в четыре. Барга не принимать до шести. Папку Барга я посмотрю после встречи».

Лена ответила сразу: «Принято. Удачи».

Я убрала телефон и откинулась на сиденье. Завтра в это время я уже буду знать, согласится ли Павел подписать извещение или нет. Если согласится — я выиграю полгода. Если откажется — я выиграю десять дней.

В обоих случаях я выиграю.

Глава 4. Новый генеральный директор

Я прижимаю к себе саквояж и иду по коридору студии не как хозяйка, а как гость, которому забыли выписать пропуск. Турникет не пустил меня утром, охранник сделал вид, что меня нет, а ключ от серверной версии теперь хранится в чужом кармане. Сумка оттягивает плечо, в ней лежит внешний диск, распечатка письма и блокнот, куда я полчаса записывала каждый логин и каждый IP, который открывал мои папки за двое суток до презентации.

Ника Сафина уже ждет меня у мастерской. На ней серая толстовка, волосы убраны назад, в руках она держит мольберт с макетом «Город в горах», на углу которого маркером написано «Автор — Е. Миронова. Оригинал».

— Ты как сюда попала? — спрашивает она вместо приветствия.

— Через черный ход и проходную соседнего офиса.

Ника коротко усмехается и открывает дверь своим ключом. Внутри уже сидят трое художников и арт-менеджер Лера, которую я сама нанимала три года назад. Они смотрят на меня так, будто я вошла с другой стороны экрана.

— Сядь, — говорю я. — Мне нужны ваши подписи под одним документом, и я расскажу, почему.

Я раскладываю на столе ноутбук, открываю облачную копию и показываю таймлайн правок. Каждая версия «Реки» и «Города» подписана моим логином, у каждого слоя есть дата, у каждой оплаты — платежное поручение с моей подписью. Эскизы Алины, которые она показывала на презентации, накладываются на мои поисковые рисунки двухлетней давности с отклонением в три пикселя.

— Это наши старые поиски, — тихо говорит Лера. — Я сама их выгружала из общей папки.

Дверь открывается без стука. На пороге стоит Павел, в пальто, с портфелем и с тем выражением лица, которое я знаю наизусть: он устал, он обижен, он сейчас скажет «давай без сцен».

— Катя, — говорит он, — нам нужно поговорить.

— Говори, — отвечаю я. — При свидетелях.

Он оглядывает мастерскую и на секунду задерживает взгляд на макете с моей подписью. В его глазах мелькает что-то живое, почти человеческое, потом уходит.

— Я знаю, что ты злишься, — начинает он.

— Я не злюсь, Павел. Я возвращаю авторство. Это разные слова.

Ника кладет на стол планшет с уже открытым актом о реальном авторстве. Первая подпись — моя. Вторая — ее. Лера тянется за ручкой, не поднимая глаз. Художник Артем, который рисовал «Храм в тумане», откладывает телефон и тоже подписывает. Четвертая подпись — Саши, который делал анимацию воды.

— Вы понимаете, что это значит? — Павел повышает голос.

— Понимаем, — говорит Ника, не отрываясь от планшета. — Это значит, что Алина Вязова не автор мира, в котором мы четыре года живем.

Павел сжимает портфель так, что белеют костяшки. Я вижу, как он ищет аргумент, и находит единственный, который у него остался.

— Если вы подпишете это, половина из вас завтра не получит премию.

Тишина стоит ровно три секунды. Потом Лера тихо говорит:

— Мы уже не получили. Мне вчера пришло письмо, что оклад задерживают до подписания нового NDA.

Павел не отвечает. Он смотрит на меня так, будто впервые видит. Я подписываю последний экземпляр акта и кладу ручку рядом с его рукой.

— Теперь твоя очередь, — говорю я.

Он не подписывает. Он уходит, и дверь закрывается за ним так тихо, что слышно, как капает кран в общей кухне.

Ника фотографирует подписанный акт, Лера сохраняет таймлайн правок, Саша записывает хеши файлов в блокнот от руки. Я стою у окна и чувствую, как уходят из плеч четыре месяца ожидания. В саквояже у меня теперь не только диск с уликами, но и документ, который не даст студии забыть, чей это мир.

Телефон в кармане коротко вибрирует. Сообщение от Маши Стрелковой: «Дмитрий Орлов вылетает из Москвы. Будет в студии послезавтра в десять. Просит исходники заранее».

Я убираю телефон и иду к выходу, потому что мне нужно успеть на вокзал и забрать из камеры хранения копию брачного договора, которую я предусмотрительно сдала туда еще вчера.

Камеры хранения на вокзале пахнут железом и холодным пластиком, и я благодарна именно за этот запах: ничто здесь не напоминает ни студию, ни квартиру, ни запах его одеколона на нашей подушке. Я опускаю жетон в прорезь, тяну за ручку, и ячейка открывается с мягким щелчком. Внутри лежит мой пакет: толстый конверт с брачным договором, который я предусмотрительно отксерокопировала еще в марте, когда юрист заговорил со мной про раздел долей. Тогда я сказала себе, что это на всякий случай. Случай настал быстрее, чем я думала.

Я стою у вокзала и перелистываю договор прямо на ступеньках, потому что ноги не идут обратно в метро. В пункте о разделе бизнеса каждое слово написано так, как будто его диктовал человек, который верит, что брак — это партнерство. Сейчас я читаю эти строки как чужую инструкцию к собственной жизни. Мне нужны три вещи: подтверждение, что моя доля не может быть отчуждена без моей подписи, формулировка о совместных публичных проектах и пункт о компенсации в случае, если один из супругов использует результаты совместного труда без согласия второго. Третий пункт выделен желтым маркером, и я не помню, кто его подчеркнул — я или юрист. Это уже не важно. Важно, что формулировка есть, и она работает на меня.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — голосовое сообщение от Дмитрия Орлова, короткое, по-деловому сухое. Он прилетает послезавтра, в десять утра, и просит привезти исходники в формате, который можно показать инвесторам. Я не верю его вежливости, но верю его цифрам: он считает деньги, а не чувства. Если я покажу ему таймлайн правок, логи доступа и акт о реальном авторстве, у него появится выбор между мной и Павлом, и этот выбор будет сделан не в пользу того, кто приведет Алину Вязову на обложку.

Я застегиваю пальто, убираю конверт в саквояж и иду к выходу. На перроне пахнет мокрой шпалой и чужим кофе, у третьего пути стоит электричка, в которой никто не спросит у меня ни роли, ни подписи. Я захожу в вагон, сажусь у окна и достаю из бокового кармана блокнот, куда с вечера записывала каждый логин и каждый IP, который открывал мои папки за двое суток до презентации. Строчки ровные, цифры одинаковые, и от этого становится спокойнее: я вижу, что у меня есть не только обида, но и факты.

Дома пусто, потому что я вчера сама попросила Машу забрать мои вещи из квартиры, где остался Павел. На кухонном столе лежит записка от соседки: «Катя, я поливала цветы». Я ставлю чайник, открываю брачный договор на середине и читаю пункт о компенсации вслух, чтобы услышать собственную интонацию. Слова звучат ровно, как будто их говорит юрист, а не я. Я делаю пометку на полях: «Уточнить у Лены срок исковой давности по авторским правам на визуальный мир».

Телефон на столе звонит. Номер знакомый, но я не снимаю трубку сразу. Я жду четыре гудка, потому что хочу, чтобы он услышал тишину. На пятом гудке я беру.

— Я знаю, что ты злишься, — говорит Павел, и я узнаю его голос, усталый и одновременно мягкий, каким он говорил со мной в первые годы студии.

— Я не злюсь, — отвечаю я. — Я возвращаю авторство. Это разные слова.

— Катя, послушай. Я сегодня вел себя плохо в мастерской. При свидетелях — хуже, чем один на один. Я понимаю, как это выглядело.

Я смотрю в окно, где идет мокрый снег, и не отвечаю. Пусть сам выдержит паузу.

— Я прошу месяц тишины, — говорит он. — Только месяц. Никаких собраний, никаких Орловых. Я сам разберусь с Алиной. Я сам подпишу акт. Я просто прошу, чтобы ты не выносила это на инвесторов.

— Павел, — говорю я, — ты сегодня у мастерской пригрозил людям премией. Ты принес мне соглашение о неразглашении в семь утра. Ты вычистил мои папки в облаке. Теперь ты просишь месяц тишины. Нет.

— Я облажался, — говорит он, и я слышу, как он впервые произносит это вслух, без оговорок, без «но». — Я облажался и перед тобой, и перед командой.

— Слово «облажался» не отменяет того, что Алина Вязова завтра появится на обложке «Игромании», — отвечаю я. — Пока она там, никакого месяца тишины.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа. Чайник к этому моменту уже остыл, и я забываю его выключить. Я открываю брачный договор на странице с пунктом о совместных публичных проектах и подчеркиваю формулировку о том, что ни один из супругов не вправе использовать результаты совместной интеллектуальной деятельности без письменного согласия второго. Подчеркиваю дважды. Потом звоню Лене Дятловой и оставляю сообщение: «Лена, мне нужен протокол внеочередного собрания инвесторов. Послезавтра к десяти. Я буду готова».

Я засыпаю в три ночи, и сон у меня рваный, как дешевая бумага. В половине седьмого меня будит телефон: Маша Стрелкова прислала голосовое, и в нем слышно, как где-то на фоне стучит кофемашина. «Кать, у нас в столовой с самого утра сидит фельдшер из соседнего офиса. Подвернул ногу на лестнице, ждет такси до травмпункта. Я подумала — тебе пригодится, ты у нас теперь единственный человек с аптечкой и без доступа к облаку». Я улыбаюсь в подушку, потому что ирония в этом почти честная.

К восьми я уже стою у разделочного стола в общей кухне студии. На столе расстелена белая скатерть из хозяйственного шкафа, рядом — мой саквояж с аптечкой, которую я собрала еще на третьем курсе, когда ездила на этюды. Тимур Барг приносит из своего кабинета гримерное зеркало и маленький стул, ставит их у окна, как будто мы готовимся не к перевязке, а к портретной съемке. Сергей Климов приносит грелку с кипятком и ставит под стул, потому что у меня от мокрых носков мерзнут пальцы.

Я открываю аптечку, раскладываю бинты, антисептик, пластырь и маленькие ножницы с черными ручками. Мне нравится, что руки заняты простым делом: я снова чувствую, что я не просто голос в переговорной, а человек, у которого есть ремесло. Мне нужно обработать ссадину на голени у фельдшера, проверить, нет ли трещины в лодыжке, и наложить повязку так, чтобы он мог дойти до такси.

У двери мастерской появляется Алина Вязова. Я узнаю ее по голосу — она громко здоровается с охранником, как будто студия уже ее. На ней пальто с чужого плеча, волосы собраны в небрежный хвост, в руках стаканчик кофе из автомата. Она проходит мимо стола, смотрит на мою аптечку и улыбается так, как улыбаются человеку, который должен благодарить за то, что его впустили обратно.

— Катя, можно я попользуюсь твоим пластырем? У меня каблук натер. — Она ставит кофе на край скатерти, и я вижу, как на белой ткани остается коричневое кольцо.

— Поставь стакан на поднос, — говорю я. — Там, у окна.

— А что, у тебя тут операционная? — Она смеется и не двигается.

— У меня тут перевязка. Стакан поставь на поднос.

Она отодвигает кофе, но не туда, куда я сказала, а на стол Тимура, где лежат его документы. Я не поправляю второй раз: мне важнее закончить повязку, чем выигрывать каждую мелочь. Фельдшер сидит тихо, смотрит на мои руки, и от этого взгляда у меня в груди становится теплее, чем от чая.

Дверь открывается, и в кухню входит Павел. Я чувствую его раньше, чем вижу: у него тот одеколон, который я покупала ему три года подряд на двадцать третье февраля, и запах держится на нем, как парфюмерная подпись. На нем серый свитер, джинсы, на лице — усталость, которую он не пытается спрятать. Он останавливается у дверного косяка и смотрит на мои руки, потом на бинт, потом на лицо фельдшера.

— Мне нужны ключи от серверной, — говорит он не мне, а Тимуру. — Подпись генерального.

— Генеральный сейчас я, — отвечаю я, не поднимая головы. — Ключи у Лены Дятловой, по заявке.

Он делает шаг ближе. Я заканчиваю узел на бинте, обрезаю концы ножницами и только тогда поворачиваюсь к нему. Между нами стол, на столе — мои руки в перчатках и его ладони, которые он не знает, куда деть.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе, — отвечает он. — Ты давно тут?

— С восьми. — Я стягиваю перчатки. — У нас общий обед через два часа. Ты придешь?

— Я пришел поговорить.

— Говори. — Я сажусь на стул напротив фельдшера и жду.

Павел молчит несколько секунд, и я вижу, как у него дергается мышца на скуле. Он подбирает слова так, как будто впервые в жизни составляет предложение без продюсерского шаблона.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не спал ночь. Я перечитал наш брачный договор. Там есть пункт о компенсации, если один из супругов использует результаты совместного труда без согласия второго. Я готов подписать допсоглашение: пятьдесят процентов доли в проекте — тебе, двадцать — мне, остальное — инвесторам. Публично.

Фельдшер переводит взгляд с меня на него и медленно отодвигается вместе со стулом. Я выдерживаю паузу, потому что мне важно, чтобы команда услышала его слова без моего комментария.

— Пятьдесят процентов — это цифра, — говорю я. — Акт о реальном авторстве — это документ. Я хочу оба.

— Я подпишу, — говорит он. — Сегодня.

— При свидетелях, — добавляю я. — В двенадцать, на общем обеде.

Он кивает, и я вижу, как у него опускаются плечи. Не от облегчения — от того, что он впервые за долгое время принял решение, которое ему не нравится. Я встаю, собираю аптечку, и он делает шаг назад, чтобы дать мне пройти. Наши плечи почти соприкасаются, и я чувствую тепло его свитера. Я останавливаюсь, потому что во мне поднимается волна, которую я не хочу пускать наружу.

— Павел, — говорю я тихо. — Ты сегодня сказал «я облажался». Я это услышала. Но я не могу простить то, что ты сделал, по телефону. Мне нужно видеть, как ты подписываешь. И мне нужно время.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах что-то, что я раньше принимала за любовь. Сейчас это похоже на страх потерять не меня, а себя.

— Я подпишу, — повторяет он.

— В двенадцать, — напоминаю я.

Я выхожу из кухни, саквояж бьет меня по бедру, и я считаю шаги до переговорной. Один, два, три. Мне нужно успеть позвонить Лене Дятловой, пока он не передумал.

Я толкаю дверь переговорной бедром, потому что руки заняты саквояжем и телефоном одновременно. Внутри пахнет остывшим кофе и влажной тканью от мокрого пальто на спинке стула. Лена Дятлова уже там, у длинного стола, и перед ней лежит раскрытый корпоративный устав, закладки на полях — розовые, желтые, зеленые, как маленькие флажки на чужой карте.

— Двенадцать ноль-ноль, — говорю я, ставя саквояж на стул. — Общий обед. Он обещал подписать акт о реальном авторстве и допсоглашение по долям при всех.

Лена снимает очки, кладет их на устав и смотрит на меня тем взглядом, которым она всегда смотрит, когда я приношу ей новость быстрее, чем она успевает ее оформить.

— Екатерина, ты понимаешь, что без подписи генерального это пока только слова?

— Я генеральный, — отвечаю я. — С восьми утра. Протокол собрания сотрудников мы оформим позже, сейчас важно зафиксировать его обещание письменно, пока он не перезвонил адвокату.

Она молча открывает ноутбук, и я вижу, как ее пальцы привычно набирают шапку документа. Мне нравится, что рядом с ней я снова чувствую опору не на эмоциях, а на бумаге. Пока Лена печатает, я открываю саквояж, достаю флешку и кладу перед ней.

— Здесь исходники, слои, таймлайн правок и платежные поручения. Засвидетельствуй прием, поставь дату и время. Если он откажется подписывать, у нас будет независимое заверение.

— У тебя есть независимый свидетель?

— Ника Сафина ждет в мастерской, — говорю я. — Она готова быть второй подписью, ей терять нечего, у нее ипотека.

Лена кивает, и я вижу, как у нее чуть дрогнул уголок губ. Не улыбка, но почти. Она вставляет флешку в свой ноутбук, и на экране появляется знакомая структура папок: «Северное сияние», «Город в горах», «Река», «Северная башня». Я смотрю на эти имена и понимаю, что они для меня значат больше, чем любое обещание мужа.

Звонит мой телефон, и на экране высвечивается «Павел».

— Не бери, — говорит Лена, не поднимая глаз от экрана.

— Возьму, — отвечаю я. — Если не возьму, он решит, что я прячусь.

Я нажимаю на ответ. На той стороне тихо, и я слышу, как у него в трубке кто-то шелестит бумагой.

— Катя, — говорит он, и голос у него другой, не менеджерский, без этих его мягких продюсерских обертонов. — Мне нужно десять минут. Я не успеваю оформить допсоглашение к двенадцати. Можем перенести на вторую половину дня?

— Нет, — говорю я. — В двенадцать. Приходи с тем, что есть.

Тишина, я считаю до пяти.

— Хорошо, — говорит он наконец. — В двенадцать.

Я кладу трубку и сажусь напротив Лены. Она уже распечатала шаблон акта, и я читаю строчку за строчкой: «Концепция мира, ключевые образы и арт-дирекция проекта Северное сияние выполнены арт-директором Е. А. Мироновой». Под этой фразой пустая строка для подписи, и я представляю, как он водит ручкой по бумаге медленно, как подписывают приговор.

— Лена, — говорю я, — если он принесет допсоглашение, в котором доля меньше пятидесяти процентов, я подпишу только акт об авторстве. Доля — это предмет переговоров, а авторство — это факт.

Она снимает очки и смотрит на меня секунду дольше, чем нужно.

— Екатерина, ты уверена, что хочешь разменивать авторство на процент? Если допсоглашение устроит тебя по деньгам, акт можно подписать позже.

— Нет, — отвечаю я. — Сначала авторство. Деньги подождут, а правда — нет.

Я встаю, и в этот момент в коридоре слышны шаги и приглушенный смех. Кто-то из художников. Они идут к общей кухне, и я понимаю, что через сорок минут все соберутся в одном месте.

Я захожу в мастерскую, и первое, что вижу, это спину Ники Сафиной, согнутую над макетом «Города в горах». Она режет малярным ножом тонкую полоску пенокартона и даже не оборачивается на звук двери.

— Ника, — говорю я. — Нужен макет на общий обед. Двенадцать ноль-ноль.

— Слышала, — отвечает она, не отрываясь от ножа. — Лена прислала сообщение. Успеем?

— Должны. Он обещал подписать акт о реальном авторстве.

Ника наконец поднимает голову, и я вижу, что у нее красные глаза, как у меня сегодня утром. Она смотрит на меня так, будто хочет что-то спросить, но не решается. Потом кладет нож на стол и вытирает руки о фартук.

— Екатерина, — говорит она тихо. — У нас на обед придет вся студия. Если он не подпишет, это будет публичный провал. Ты к этому готова?

Я ставлю саквояж на стол рядом с макетом и открываю его. Достаю флешку, кладу рядом с пенокартоном, и эта простая последовательность действий помогает мне думать.

— Если он не подпишет, — говорю я, — у нас будет документ с его обещанием и независимый свидетель в лице Лены. Публичный провал будет его, а не мой.

Ника усмехается, и я вижу, как у нее чуть расслабляются плечи. Она подхватывает макет обеими руками, и я замечаю, что на его обратной стороне маркером написано «Автор — Е. Миронова. Оригинал». Это ее почерк, крупный и немного наклонный.

— Когда это появилось? — спрашиваю я.

— Вчера ночью, — отвечает она. — После того как ты ушла. Я подумала, что если завтра придут с проверкой, пусть видят.

Я молча киваю, потому что если скажу сейчас хоть слово, у меня дрогнет голос. Ника отодвигает стул и на секунду касается моего плеча. Не обнимает, просто кладет сухую ладонь мне на ключицу и убирает. Я знаю, что это значит: мы не обсуждаем это вслух, мы просто делаем.

В этот момент дверь мастерской открывается, и на пороге появляется Маша Стрелкова с двумя бумажными стаканами и планшетом под мышкой. У нее всегда такой вид, будто она бежит на три минуты позже, чем нужно.

— Екатерина, — говорит она, задыхаясь, — там Сергей Климов пришел и спрашивает, будет ли обед. И Тимур Барг уже в переговорке, говорит, что ему нужно с тобой поговорить до двенадцати.

— Тимур пусть подождет, — говорю я. — Передай Сергею, что обед будет, и попроси его зайти ко мне сюда на пять минут.

Маша исчезает так же быстро, как появилась. Я поворачиваюсь к макету и провожу пальцем по линии горизонта, которую сама рисовала прошлой осенью. Тогда мы с Павлом сидели в этой же мастерской, и он впервые сказал, что верит в мой мир. Сейчас этот же мир лежит передо мной на столе, и мне нужно защитить его не словом, а подписью.

Через три минуты приходит Сергей Климов, сухой и сосредоточенный, как всегда. Он кивает мне, кивает Нике и смотрит на макет без эмоций.

— Сергей, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты сегодня после обеда выгрузил логи доступа к рабочему облаку за последнюю неделю. Полный список, с IP-адресами, по официальному запросу генерального директора.

Он молчит секунду, потом достает телефон и делает пометку.

— Сделаю. Но ты понимаешь, что если там есть что-то, что тебе не понравится, я не смогу это скрыть.

— Именно поэтому прошу тебя, — отвечаю я.

Он снова кивает и уходит, а я смотрю на часы. Без четверти двенадцать. Через пятнадцать минут в общей кухне будет вся студия, и мне нужно идти туда первой, чтобы занять место во главе стола. Я беру макет, Ника берет флешку, и мы выходим в коридор.

В кухне уже накрыт длинный стол, и кто-то поставил в центр три кастрюли с едой и салатницы. Я ставлю макет на край стола, и он сразу становится центром композиции. Ника кладет рядом флешку в прозрачном пакетике. Я сажусь во главе и чувствую, как стул подо мной чуть скрипит. Это хороший звук, он означает, что я заняла место.

— Лена, — говорю я, — оформи два экземпляра. Один мне, один ему. И пусть Ника принесет из мастерской макет «Города в горах». Я хочу, чтобы при подписании стоял не только документ, но и то, что мы создавали вместе.

Лена кивает, и я выхожу из переговорной. В коридоре пахнет бумагой, кофе и чужими духами, и я машинально поправляю волосы, потому что к двери кухни подходит Алина в своем пальто не по размеру и смотрит на меня так, будто я должна отчитаться за каждый свой шаг.

Я иду мимо нее, не замедляя шаг. Мне нужно успеть в мастерскую и сказать Нике, чтобы она принесла макет. Я не обязана объяснять Алине, кто сегодня будет главным за этим столом.

Глава 5. Бывший в подчинении

Замок в двери мастерской не поддался с первого раза. Я перехватила саквояж в левую руку, прижала плечом створку, и металл внутри хрустнул. Ригель сдвинулся, но не до конца. Дверь открылась внутрь с тем коротким выдохом, который издает помещение, когда его долго не открывали.

В мастерской пахло пылью, карандашной стружкой и засохшим кофе. Свет лежал на столах косо, через щель в жалюзи. На монтажном столе лежал макет «Город в горах», который я подписала маркером два года назад: «Автор — Е. Миронова. Оригинал». Подпись почти стерлась, но если наклониться, читалась. Я провела по ней пальцем и не стала поправлять. Пусть будет видна.

Из саквояжа я выложила на длинный стол у окна внешний диск, блокнот с логами, распечатку письма и брачный договор. Разложила так, чтобы любой вошедший сразу видел, что я не прячусь. Я не собиралась ничего прятать. Я собиралась спрятать одну вещь — короткую записку, которую Маша Стрелкова утром сунула мне в руку у лифта.

Записка была написана на салфетке из автомата. Почерком Тимура Барга. «Катя, если ты сегодня подпишешь акт, мы с финдиром поддержим Орлова. Подумай о студии.» Я развернула салфетку, прочитала еще раз. Мягкий, комплиментарный человек, который никогда не говорит «нет» прямо, вчера вечером голосовал против моей кандидатуры на совете. Теперь он же предлагает мне сделку через салфетку. Я сложила записку вчетверо, потом еще раз и спрятала под подкладку саквояжа, под молнией, где лежала запасная зарядка.

С улицы донесся звук подъехавшей машины. Я подошла к окну. У входа стоял служебный седан Дмитрия Орлова. Он вышел, придержал дверь, постоял секунду, поправляя воротник. Я знала этот жест со студенческих времен — так он делал, когда собирался с мыслями перед важным разговором. Мне не нужен был важный разговор прямо сейчас. Мне нужны были его сорок процентов голосов на собрании, а не его сочувствие.

В коридоре заговорили. Ника Сафина спорила с кем-то по телефону, голос Сергея Климова отвечал ей сухо. Я прикрыла дверь мастерской и заперла ее на ключ изнутри. Замок снова хрустнул, но на этот раз я повернула его до упора. Ключ остался у меня.

Телефон в кармане коротко завибрировал. Сообщение от Лены Дятловой: «Пункт устава подтвержден. Жду заявку на активацию доли до конца дня. Без заявки я ничего не подпишу». Я открыла блокнот, нашла нужную страницу. Там уже было написано: «Заявка. Дата. Подпись». Я дописала время — 10:47 — и поставила точку. Теперь нужно было только отнести лист Лене и дождаться, пока она поставит входящий номер.

Стук в дверь. Не громкий, но уверенный. Я узнала бы этот стук из десяти.

— Катя, открой. Это Павел.

Я посмотрела на разложенные документы. На саквояж у ног, в котором под подкладкой лежала салфетка с чужим почерком. Открывать не хотелось. Но если я не открою, он будет стоять здесь, пока не приедет охрана, а охрана теперь слушает его, не меня.

Я подошла к двери и повернула ключ. Не сразу — сначала подержала его в замке, чтобы он услышал щелчок.

Дверь открылась. Павел стоял в коридоре без пиджака, в одной рубашке, с папкой. Глаза красные — не от слез, от недосыпа. Запах его парфюма смешался с запахом кофе из коридорного автомата. Я не отступила, и он остался стоять в дверном проеме. Он знал, что я не приглашала.

— Я принес проект допсоглашения по долям, — сказал он. — И акт о реальном авторстве. Подписанный мной. Я подписал его ночью.

Я посмотрела на папку. Потом на его руки. Потом на его лицо.

— Положи на стол у двери.

Он не двинулся. Только переступил с ноги на ногу и опустил взгляд на мои руки. На правой у меня была мозоль от стилуса, на левой — след от молнии саквояжа.

— Катя, мне нужно, чтобы ты посмотрела сейчас. Пока я здесь. Чтобы я знал, что ты видела.

Я протянула руку. Он вложил в нее папку. Пальцы у него были холодные. Я прижала папку к груди.

— Я прочитаю, когда останусь одна.

Он кивнул, отступил на шаг. Потом остановился.

— Там внизу Орлов. Он хочет видеть тебя до собрания. Я сказал, что ты занята.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты сказал ему, что я занята, или ты сказал ему, что меня не будет в офисе?

Павел не ответил. Я закрыла дверь и повернула ключ. На этот раз ригель встал ровно, без хруста.

За дверью было тихо. Я выждала минуту и только тогда подошла к столу. Папка легла рядом с распечаткой письма. Я открыла ее и положила акт рядом с брачным договором, чтобы видеть подписи одновременно.

В акте о реальном авторстве его подпись стояла под моей фамилией. Не «совместная работа», не «при участии». Просто — автор мира: Е. Миронова. Рядом отдельной строкой — автор продюсерской части: П. Миронов. Дата вчерашняя, время 02:14. Значит, не спал всю ночь.

Допсоглашение по долям было написано мелким юридическим шрифтом. Суть простая: пятьдесят процентов мне, двадцать ему, тридцать уходит в опционный фонд сотрудников. Я перечитала дважды. Формулировка удобная — мне сразу большинство, но без единого упоминания о том, кто и как голосовал вчера на совете. Чистый документ, будто ничего не было.

Я сфотографировала обе страницы на телефон, скинула файлы в облако, удалила фотографии из галереи. Привычка, которая появилась за эту неделю. Потом положила акт обратно в папку, а допсоглашение оставила на столе. Сверху придавила блокнотом с логами, чтобы оно не соскользнуло. Допсоглашение я подпишу только после того, как он подпишет акт публично при всех.

Телефон завибрировал снова. На этот раз — Дмитрий Орлов.

— Катя, я внизу. У меня сорок минут до встречи в «Терра Капитал». Могу подняться.

— Поднимайся. Ко мне в мастерскую.

— У тебя мастерская на четвертом этаже?

— У меня сейчас мастерская там, где я закрываю дверь на ключ. Третий этаж, налево по коридору.

Я положила трубку и быстро убрала со стола саквояж. Салфетка с почерком Тимура Барга осталась там, где я ее спрятала. Этого было достаточно.

Орлов вошел через две минуты. Без пиджака, в темной водолазке, с кожаной папкой. Он остановился у порога, осмотрел комнату так, как будто считал предметы. Макет «Город в горах», мой старый подписанный планшет, распечатка письма с моей подписью под чужим именем. Он не спросил, что это. Он и так знал.

— Красиво тут. Раньше у тебя был кабинет на пятом.

— Теперь у меня мастерская на третьем.

Он кивнул. Подошел к столу и положил рядом с моими документами тонкую пластиковую папку. Я не стала ее трогать.

— Сорок процентов голосов фонда — мои. Я не могу голосовать за человека, у которого нет юридического основания требовать смены руководства. Лена Дятлова сказала мне вчера вечером, что основание появится, как только поступит заявка на активацию доли сотрудников.

— Я подала заявку сегодня в десять сорок семь. Лена ждет до конца дня.

— Тогда я жду до конца дня. Мне нужен входящий номер документа.

Я достала из блокнота лист с заявкой и протянула ему. Он прочитал, положил обратно.

— У меня вопрос. Не как у инвестора. Как у человека, который помнит тебя по институту. Ты уверена, что хочешь именно эту студию? Там сейчас такое трясется, что можно уйти в любую другую компанию и собрать команду заново.

— Я не уйду. Я из нее не уходила четыре года. Из нее меня выписывали заявкой, которую я не подписывала.

Он помолчал.

— Павел звонил мне вчера. Сказал, что ты неадекватна после развода. Что у тебя срыв.

— Я знаю. Он звонил мне тоже.

Орлов перевел взгляд на папку с актом, которую я не убирала со стола.

— Это его подпись?

— Его.

— А допсоглашение?

— Лежит под блокнотом.

Он не стал доставать. Только усмехнулся одним уголком рта.

— Ты его не подпишешь, пока он не подпишет акт публично.

— Я ничего не буду подписывать, пока я не пойму, что у меня на руках полный пакет доказательств по утечке. Включая логи доступа к сборке за последнюю неделю. Я затребовала их у Сергея Климова сегодня утром.

Орлов закрыл глаза на секунду.

— Катя, я дам тебе сорок процентов голосов. Но если ты за месяц не вытащишь релиз, я их заберу.

— Поэтому я здесь, а не в его кабинете на пятом.

Он застегнул свою папку и пошел к двери. У порога остановился.

— Я оставлю тебе одну вещь. Не сейчас. После собрания. Если захочешь поговорить.

— Я позвоню сама.

Он вышел. Я заперла дверь. На столе остались мои документы, его подпись и чужая салфетка в саквояже.

До двенадцати оставалось сорок минут.

Из блокнота с логами я вырвала страницу с IP-адресами, подчеркнула красным тот, что открывал мои папки за двое суток до презентации, и спрятала между страницами брачного договора. Если кто-то заглянет в сумку, он увидит салфетку с почерком Тимура Барга и пустой блокнот. Этого хватит, чтобы ничего не нашли.

Телефон снова завибрировал. Маша Стрелкова.

— Кать, я внизу. Павел с Алиной в переговорке. Он просит ключ от мастерской, я сказала, что у меня его нет.

— Правильно сказала. Поднимайся ко мне.

Я открыла дверь и выглянула в коридор. Маша влетела через тридцать секунд, в куртке и с двумя стаканами кофе в руках. Один протянула мне.

— Ты не пила с утра.

Я взяла стакан, обхватила его обеими ладонями. Картон был горячий, пальцы заломило.

— Что он говорит в переговорке?

— Что собирает совет на двенадцать. Я слышала через стеклянную стену. Он звонил Тимуру Баргу. Тот сказал, что будет к половине двенадцатого.

Я сделала глоток. Кофе был слишком сладкий, с корицей. Маша всегда заказывала с корицей, когда нервничала.

— А Алина?

— Сидит с ним. У нее в руках планшет. Я не видела, что на экране, но она его не выпускает.

Я поставила стакан на стол, рядом с актом.

— Послушай меня внимательно. Ты сейчас спустишься обратно. Пройдешь мимо переговорки, не задерживаясь. Если Алина выйдет — ты идешь в туалет. Если Павел выйдет — ты возвращаешься ко мне. Мне нужно знать, кто из них первый поднимется на третий этаж.

— Кать, я боюсь.

— Ты нервничаешь. Это разные вещи. Иди.

Она вышла. Я допила кофе и начала собирать то, что мне было нужно для общего обеда.

За стеной послышались шаги. Два голоса — мужской и женский. Они спорили вполголоса. Потом шаги стихли. Они ушли к лифту.

Я выждала минуту, открыла дверь и выглянула. Коридор был пуст. На полу у двери переговорки лежал смятый бумажный стаканчик из автомата — тот, из которого пил Павел.

Я подняла его. На стаканчике остался след от помады. Не мой — я не крашу губы на работу. Алина.

Я положила стаканчик в саквояж, рядом с салфеткой Тимура Барга. Две чужие улики в одной сумке.

Вернулась в мастерскую, закрыла дверь и села за стол. Телефон завибрировал — Лена Дятлова.

— Катя, заявка зарегистрирована. Входящий номер 04-12/С. Основание для созыва внеочередного собрания инвесторов у тебя на руках.

— Спасибо, Лена.

— И еще. Павел звонил мне пять минут назад. Просил перенести регистрацию заявки на завтра. Я отказала.