Фантом

Я всё помню.

Вторая неделя в Питере. На дворе август восемнадцатого года. Я иду по Невскому, то и дело проверяя телефон, высматривая друзей перед концертом. Проплывает под мостом катер, оставляя за собой огненные блики, по мостовой женщина гуляет с двумя собачками на длинных поводках. Свет окрашивает золотом часы на фонарном столбе, прохожие спешат по своим делам, пряча руки в карманы. Мимо проезжают машины и рейсовые автобусы в темпе спокойного города, в стёклах отражается небо. Туристы фотографируются, воздушные шарики рвутся в облака, косые лучи скользят по брусчатке, мигают светофоры, в упоительном ритме вечернего Петербурга. Стоило мне обернуться, как дыхание перехватило: это был он. Всего на мгновение наши взгляды встретились, и он, резко изменив маршрут, побежал ко мне. Он бежал сквозь расступающуюся толпу, а затем бросился через дорогу — прямо на красный. Моё сердце замирало с каждым его шагом. Это был мой Вениамин — выдуманный друг детства, для которого я когда-то придумала смешное прозвище. Ошибиться было невозможно: его черты я узнала мгновенно. Он отчаянно пробирался сквозь расступающихся людей, упрямо и взволнованно ловя мой взгляд, словно больше всего на свете боялся потерять меня снова. И вот между нами остался всего метр. Мы без слов бросились друг другу. Время в этот миг будто остановилось: толпа проносилась мимо, а город внезапно замолчал, унося куда-то уличный гул. Ветер трепал его каштановые волосы, достававшие до воротника пальто. Я сразу узнала этот аромат, знакомый с самого детства — сладко-хлебный с тонкой прохладной арбузной ноткой. Я придумала его в раннем детстве, помнила на протяжении всей жизни. В октябре прошлого года мы с подругой провели обряд по старинной книге. Ради любопытства решили оживить моего воображаемого друга — это был чистый эксперимент. После этого я слишком ясно вспоминаю его: наше лето, поездки на Байкал, то, как он с товарищем открыл хобби-центр... Всё это кажется до боли реальным, словно так и должно было случиться. Но вопреки всем ожиданиям, на самом деле мы так и не встретились. Я предсказала себе будущее ещё в марте, но оно не сбылось. И вот уже август, я иду по Невскому проспекту. С момента переезда в Петербург, я окончательно перестала верить, что тот ритуал мог сработать. Смирилась с тем, что выдуманный друг никогда не станет настоящим. И вот наши взгляды наконец встречаются в реальной жизни. Сначала я испугалась, что обозналась, но он бросился за мной. Мы стояли посреди Невского, словно сумасшедшие. Он крепко прижал меня к себе, и в его взволнованном голосе послышались слёзы. Я не могу поверить в случившееся, и тоже плачу от переполняющих чувств. Сквозь шум пробивались крики чаек, где-то рядом дышала Нева, и этот аромат… Если это сон, я не хочу просыпаться. Он помнил всё: ту встречу в марте, наше знакомство, совместные поездки и долгие дружеские посиделки. Помнил, как на берегу он впервые признался мне в любви, положив начало красивым отношениям, которые мы прожили в нашей общей памяти... Мы оба помнили это до мельчайших деталей, хотя в реальном мире ничего не произошло — судьба развела нас задолго до этого момента. Все эти месяцы он отчаянно искал меня, пока я окончательно теряла надежду на то, что мы когда-нибудь увидимся. Но сейчас, посреди шумного Невского, он наконец догнал меня и с силой прижал к себе, словно боялся, что я снова исчезну. Я уткнулась носом в его пальто, вдыхая тот самый знакомый с детства аромат.

— Наконец-то я тебя нашёл! — глубоко вздохнул он, утыкаясь подбородком в моё плечо, немного дрожа от слёз. — Ты даже не представляешь, сколько я тебя искал!

— А я уже не верила… — прошептала я в ответ, изо всех сил цепляясь за его плечи.

Глаза застилали слёзы, но его родной шёпот звучал у самого моего уха:

— Это я! — выдохнул он. — Слышишь? Это я, я всё помню!

— Я тоже! — вытирая рукавами слёзы, отвечаю я, не слыша своего голоса.

И больше всего на свете я боялась проснуться сейчас. Боялась, что эта встреча окажется такой же иллюзией, как та память о встрече в марте, которой не случилось. Я всегда боялась этой суровой реальности, где чудес не бывает.

1 глава

История Восточной Европы начала нашей эры во многом строится на догадках. Но главная её загадка — аваоны, чьё существование до сих пор не доказано наукой. Единственный источник информации о них — редкие старые тексты. При этом глубина и сложность самих рукописей прямо говорят о том, что аваоны были культурно зрелым обществом. Им приписывают использование латинской письменности, а также наличие сложной системы обычаев и богатого фольклорного наследия. Аваоны придумывали сказки и верили в них, несмотря на фантастический сюжет, там отражался их жизненный опыт. В книгах и свитках древних аваонов упоминались не магические обряды — особенные ритуалы, действие которых объяснялось силами природы или божественным даром. Они поклонялись Богу-творцу, и всё, что давала природа, воспринималось посланием свыше. Внешне эти люди отличались высоким ростом, красотой, светлой кожей, носили множество колец, браслетов и ожерелий. Женщины имели почёт и уважение, мужчины славились добротой и отвагой. Одеждой им служил практичный ансамбль из туники и плотного плаща, который, в зависимости от сословия, мог быть украшен вышивкой или пурпурной каймой. В древних источниках народ упоминался загадочным, мудрым, на редкость гуманным. Историки предполагали, что аваонов никогда не существовало, что их придумали. Нет ничего более необычного в легендах, чем аваоны, изображённые на старинных картинах в лесу, у ночных костров, играющими на гуслях, в необычных длинных шляпках. Их врагами считалось племя герзидов, кочующее в те времена. Герзиды отвоёвывали земли, хладнокровно расправляясь с каждым чужаком на своём пути. Герзидов считали дикарями, жестокими язычниками, приносившими в жертву людей своим богам. Основным идолом герзидского племени был древний бог тишины — Иргерн, олицетворяющий внутреннюю человеческую пустоту, противоречащую жизни. Жертвы Иргерна — только самоубийцы. Герзиды верили: такая жертва угодна Иргерну, и он продлит жизнь племени, одарит великой силой. В конце второго века племя герзидов столкнулось с аваонами, несколько лет тянулись кровавые битвы. Свитки аваонов наполнились страшными историями о том, как дети добровольно шли к алтарю в честь Иргерна. Он изображался громадным человеком в мрачных лохмотьях с головой собаки, имевшей вытянутые длинные челюсти. Аваонские друиды изобретали способы защиты от кровожадного демона Иргерна. Им удалось создать книгу, сплетённую из множества страниц: там истории и мифы, обряды и ритуалы, направленные на защиту от чар идола герзидов. Обложка старинной рукописи была украшена камнями, на ней красовалась картинка — символ в виде сплетённого десятигранника. Книга хранилась веками, передавалась поколениями, герзиды и их потомки охотились за ней, с целью уничтожить. В конце второго века племя герзидов жестоко расправилось с аваонами; те бежали в разные страны. Рамон Ольвер — аваонский друид, отдал за свой народ жизнь, перед гибелью он произнёс пророчество о том, что если их книга уцелеет до начала двадцать первого века — Иргерн будет убит, потеряет силу и власть над человеком. Это стало главной причиной того, что тайные последователи герзидов, после расправы над аваонами, искали книгу по всему свету, а потомки аваонов её берегли и прятали. Рукопись переписали в Средневековье, когда был уничтожен первый оригинал, история повторилась в восемнадцатом веке. Аваонский манускрипт восемнадцатого века сохранился до наших дней, а на обложке по-прежнему был изображён многогранник. Существование книги осталось единственным доказательством ушедшей эпохи древних аваонов. Они верили в неизученную силу человеческого воображения, способного стать защитой от всего, что угрожает жизни. Согласно древним писаниям, были люди, обогащённой и необогащённой души, первые обладали богатым воображением. Аваоны верили: лишь сильное воображение способно защитить человека, через создания воображаемых друзей в детстве. Только придуманный человеческий образ являл собой самую сильную защиту от Иргерна. На страницах древней книги сохранились записи, толкующие о том, как оживить воображаемого друга и условия, при которых это считалось возможным. Основное условие — это всякое первоначальное отсутствие безумства, гармония с реальностью, только благородная цель, вторым условием является человеческий образ, третьим условием — детство. Воображаемого друга мог создать ребёнок, и оживить не раньше, чем через десять лет. За это время образ выдуманного человека обрастает необходимым количеством подробных признаков, наполняется живой энергией, способной защитить. Аваоны верили, что, оживляя своих воображаемых друзей, получают защиту. Сложно было серьёзно отнестись ко всему, о чём писали древние люди. Обряд оживления сравнивали с обращением к Богу, просьбой послать на землю нового человека, и не всегда, но редко, природа положительно отвечала, упоминались легенды об оживших воображаемых друзьях. После того, как подобные обряды возымели действие, Иргерн отступил. В конце второго века, спустя время после смерти аваонского друида, Иргерн начинал искажать мысли людей, создававших в детстве воображаемых друзей. Причиной было пророчество о смерти Иргерна от руки воображаемого друга, как неуловимого существа для чар герзидского божества. Человек, который возненавидел воображаемого друга, теряет защиту, и насыщенная душа становится бессильна перед Иргерном. Жертва должна уйти из жизни по своей воле, только так идол герзидов отнимал силу души. Он питался таким способом. Нередко Иргерн использовал воображаемых друзей, как причину для самоубийства своих жертв, внушая обманом скверные мысли. Воображение хрупкое для всякого осквернения, оно послушно примеряло на себя все кошмары, а человек с трудом различал правду и ложь. Несмотря на это, аваоны писали, что воображаемого друга ни что испортить не может, идол герзидов способен повлиять только на внешнее обличие. Воображаемых людей аваоны наделяли особыми привилегиями, ведь то, что создано ещё ребёнком, имеет чистую душу, несмотря на мысли и фантазии в дальнейшем. Иргерн воспользовался тем, что есть.

Упоминались два типа оживления — осознанное и неосознанное. При осознанном оживлении воображаемый друг появляется в первозданном облике, но совершеннолетним, имея задатки, которые мог бы придумать хозяин, однако всё продумать до мелочей невозможно. При неосознанном оживлении, которым тайно дирижирует Иргерн, человек совершает те же действия, не догадываясь о последствиях. В таком случае демон искажает облик воображаемого друга как ему вздумается, чтобы застать жертву врасплох, напугать, обмануть и запутать. Страх и ненависть к воображаемому — ничто по сравнению с возможностью встретить своё творение живым и устрашающим. Иргерн взял на вооружение этот способ не только для того, чтобы предотвратить пророчество. В ответ на манипуляции Иргерна, аваоны создали ещё один обряд — возможность путешествовать в прошлое, чтобы исправить плохие мысли о воображаемом друге и бороться с Иргерном. Всё потому, что эти плохие мысли могли обманом повлечь за собой безумие и смерть. Нередко всего лишь мысли оставляли неизгладимый отпечаток в судьбе человека и мешали жить. Время —единственный и самый сложный способ исправить это, защититься от Иргерна. Порой оживлённые воображаемые друзья тесно роднились с хозяевами. Но имея о своём необычном друге скверные воспоминания, хозяин продолжал оставаться жертвой Иргерна. В таком случае оживление было напрасным и опасным, а возможность породниться могла стать роковой, так как вызывала у человека мысли о самоубийстве. Эти действия внушал Иргерн; глупостью, абсурдом он сводил с ума своих жертв. Оживление воображаемого друга, с которым могли быть связаны скверные мысли, было нежелательным, привлекало демона. Путешествие во времени оказалось единственным способом это изменить.

Перемещение в прошлое — событие, которое не запоминается. Там можно увидеть себя в юности, но сам человек останется лишь собственной взрослой копией. По этой причине путешественнику во времени придётся заново пережить все тяготы социализации, да и сразу изменить или предотвратить ничего не получиться. Чтобы исправить плохие воспоминания о воображаемом друге и не сойти от них с ума в будущем, придётся в прошлом пройти через ловушки Иргерна и преодолеть их, не поддаваясь обману. Только победа над злом в своём сердце однажды станет утром в будущем, где нет и не было плохих мыслей о лучшем близком друге. И пусть скверные мысли всегда эфемерны, а воображаемый друг никогда не станет творить зла, человеческое воображение обмануть слишком легко. Если что-то ужасное уже представилось, то при всей иллюзорности оно наносит вред. Аваоны рассказывали: если обряд перемещения во времени не работает, значит человек уже был в прошлом и не сумел справиться с трудностями. Шанс только один. Поразительно, но древние аваоны оказались первыми, кто описал большие расстояния от небесных светил до земли, и звёздный свет называли «прошлым». Нередко жертвами Иргерна становились и те, у кого не было воображаемых друзей, и страдали они куда больше. Когда счастливые люди добровольно выбирают смерть, а окружение не может разгадать причины такого поступка, речь, скорее всего, идет об упомянутом демоне. Часто Иргерн временно отстранялся от жертв, выжидая удачного случая вернуться. Страшные вещи писали об Иргерне древние люди, о его свирепости, хитрости. О присутствии Иргерна говорилось, если звери в панике разбегались и прятались, когда воздух был пропитан терпким ароматом горького миндаля и тяжёлым, сырым запахом выделанных шкур. Аваонский манускрипт был наполнен легендами о воображаемых друзьях, ставших настоящими людьми, что появлялись без крова и первый месяц существования попадали в обстоятельства, дающие всё нужное для жизни. Если воображаемый друг сам ничего не станет предпринимать в этот первый месяц настоящей жизни, то ждёт его судьба бродяги.

В книге говорилось о важном равновесии между воображением и реальностью, о том, что создание нового человека Богом возможно лишь при крайней необходимости. Ни один историк не смог бы поверить в силу таких обрядов. Именно этим аваоны поставили историю своего существования под сомнение. Манускрипт остался ценным по своей древности и уникальности. Последняя книга десятки лет хранилась в Индии, позже была переправлена в Россию. Летом две тысячи четвёртого года на аукционе в Сибири её выкупает один коллекционер. Обладатель книги осознавал, что за этим манускриптом охотились десятилетиями. Теперь его дом перестал быть безопасным местом — тень древних герзидов, чьи потомки, возможно, до сих пор живут среди людей, легла на его порог.

2 Глава

Стоял тёплый сентябрь, но город оставался чужим и нелюбимым. На душе было мрачно, и даже красивые пейзажи вокруг казались какими-то однообразными и скучными. Всё это время я чувствовала тяжёлое одиночество и предавалась мечтам, которым не суждено было сбыться. Снова вернулось то самое чувство, знакомое со школьных лет — бесконечное ожидание перемен или чудес, хотя, если быть честной, они никогда и не были настоящими чудесами. Шёл третий курс, и только тогда я окончательно поняла: с выбором вуза я совершила ошибку. Несмотря на то, что я была круглой отличницей, это осознание давило на меня. В такие моменты я всё чаще вспоминала своего воображаемого друга, который был со мной лет с двух. Это был длинноногий, статный юноша с необычным именем, каштановыми волосами до плеч, аристократично бледной кожей и алыми губами. В моих мыслях он всегда появлялся в синей джинсовой ветровке, таких же брюках и красной бейсболке. Всю жизнь меня преследовал его особый аромат — мятный, хлебный и сладкий. Но сильнее была его живая аура, хранившая в себе сильный дух: упрямый и хитрый, дерзкий и проницательный, покровительствующий и жадно любящий. Я всегда ощущала рядом живую, сильную душу, которая была мудрее и наглее. Это раздражало меня. Теперь, в две тысячи тринадцатом, ко мне приходит осознание: я тоже влюблена в него. Нас связывает слишком многое, а причиной всему стало моё долгое одиночество. Детство без отца, первые друзья-мальчишки и несбыточная детская мечта о братьях — всё это воплотилось в нём.

Сегодня в институте я встретила профессора Полякова. Оказалось, это тот самый дядя Лёня, наш давний сосед по двору. Помню его очень добрым человеком: он обожал возиться с детворой, угощал нас сладостями и знал бесконечное множество историй. В его доме постоянно кипела жизнь — взрослые то и дело собирались на душевные застолья. Я знала, что в те времена он часто бывал за границей, но и представить не могла, что дядя Лёня — серьёзный психотерапевт и кандидат наук, а его поездки были связаны с важными симпозиумами. Иронично, ведь я частенько шутила, что мне самой не помешал бы такой специалист. В моей памяти осталось много странностей, которые теперь казались просто забавными, хоть я и не сразу в этом призналась. О самом Леониде Ермолаевиче я помнила немного: он был очень светлым, улыбчивым и доброжелательным человеком. В памяти даже осталось какое-то слащавое ощущение от его образа: стоило ему заговорить, как этот характерный чуть гнусноватый голос вернул меня во времена нашего соседства. Леонид Ермолаевич выглядел точно так же, как и тогда: та же аккуратная серебрящаяся седина, умение улыбнуться глазами, гладко выбритое лицо и строгий безупречный костюм. Он приехал к нам в институт, чтобы прочитать лекцию и вряд ли узнал бы меня в лицо, но заметив мою фамилию в списке, начал внимательно приглядываться. В какой-то момент Леонид уточнил, не наша ли семья проживала по такому-то адресу. Когда я подтвердила это, Леонид Ермолаевич искренне и радостно меня поприветствовал. Поразительно, но за столько лет он почти не изменился. В конце занятия он попросил меня задержаться, чтобы немного побеседовать. Я подумала, какая это редкая удача — наконец-то поговорить с профессионалом такого уровня. Мне нравилась его манера, свойственная интеллигентному, мудрому и тактичному человеку. Когда аудитория опустела, Леонид Ермолаевич сел за стол и приглашающим жестом указал на стул напротив.

— Виктория, ну расскажите мне, как ваши дела? Как поживают родные, как их здоровье? — его голос звучал вежливо и негромко.

— Всё в порядке.

Он понимающе кивнул:

— Да-а… Много времени прошло… Но я вас прекрасно помню. Сколько вам сейчас исполнилось, если не секрет?

— Скоро двадцать один, профессор.

— Батюшки, — он чуть прищурился, глядя куда-то в сторону, — как стремительно летит время, просто поразительно.

— Леонид Ермолаевич, я и не знала, что вы психотерапевт. Кажется, мне нужна помощь специалиста. Дело не только в том, что я узнала об обсессивно-компульсивном расстройстве, которое есть и у меня, и у многих в моей семье.

— Вот оно как… — профессор по-доброму усмехнулся. — И вы, стало быть, решили не откладывать дело в долгий ящик и самостоятельно себе вердикт вынесли?

— А почему нет? — я пожала плечами. — У меня все симптомы сходятся один в один.

— Вот как... И что же вас беспокоит сильнее всего? Расскажите, Виктория. Если хотите, мы можем обсудить это прямо сейчас.

— Знаете, я всегда была одна. Одиночество преследует меня сколько я себя помню. Друзей нет, хотя в детстве кто-то и мелькал рядом. Я совсем в себя не верю, да и близкие в меня никогда не верили.

— Сейчас многие жалуются на нехватку общения, такое уж время, — осторожно заметил он.

— Нет, это другое. Мне всегда было пусто. Ребёнком я часто чувствовала себя лишней, ненужной. Мне отчаянно хотелось любви, внимания, но было только холодно и одиноко. Отца не было, и со временем я поняла, насколько это глубокая, незаживающая рана...

— Понимаю. В неполных семьях это частая боль. Но я помню, какими чудесными были твои детские рисунки. Может, творчество хоть немного помогало тебе справляться?

— С двух или трёх лет у меня был выдуманный друг, — начала я, — я знала, что его не существует, но представляла его рядом каждый раз, когда становилось страшно или одиноко. Это было моим спасением.

— И каким же он был, твой друг? — спокойно и с искренним интересом спросил Леонид Ермолаевич.

Я совсем не ожидала такой серьёзной реакции.

— Высокий, статный юноша. Каштановые волосы до плеч, очень светлая кожа и яркие губы... Примерно так.

— А имя… Как-то же ты его называла?

— Спектакль, — ответила я и тут же, смутившись, прикрыла лицо руками. — Это просто прозвище. Понимаете, мне тогда было немного лет.

Профессор Поляков понимающе улыбнулся и кивнул. Я добавила:

— Да, я настоящая фантазерка. Всё детство и юность я сочиняла истории, и он был главным героем почти в каждой из них. У меня был свой мир, бесконечный сериал со множеством персонажей и сюжетных линий, тесно связанных друг с другом.

— И этот юноша, стало быть, являлся центром этой вселенной? — спросил Леонид Ермолаевич.

— Да… — я всё ещё смущённо улыбалась, чувствуя себя ребёнком.

— Ну что ты, Виктория, не нужно прятать глаза. Наше подсознание — штука мудрая, оно лишь создавало для тебя психологическую защиту. К чему здесь смущение?

— В этом году я осознала одну вещь. Раньше меня пугала мысль, что будь он реальным, он любил бы меня до безумия и не отходил бы ни на шаг. Это даже раздражало. А теперь я вдруг поняла: как бы я хотела его увидеть! Я годами чувствую его энергетику, его любовь, хоть это и звучит глупо...

— Стало быть, этот образ вам действительно необходим… — задумчиво кивнул профессор. — Виктория, а как складываются ваши отношения в семье? Неужели даже среди родственников вы не ощутили душевного тепла?

Я вздохнула нервно. Он попал в самую точку: я действительно пыталась сблизиться с дальними родными, но всё закончилось крахом. Я ведь даже не успела об этом рассказать, он догадался сам.

— Однажды я гостила у дальних родственников. Они обвинили меня в воровстве, — горько ответила я. — А потом долго смаковали, какой «неправильной» я выросла.

— Оставим пока их… — профессор отмахнулся. — Но скажите, Виктория, почему же вы чувствовали себя сиротой? Насколько я помню, родители вас любили...

— Я всегда была на заднем плане. Той самой «странной Викой», которую стыдно показать гостям. Позже у меня никак не ладилось с друзьями, а подруги рано или поздно исчезали. Я была уверена: причина только во мне.

— Видите ли, когда мы искренне верим, что причина всех неудач в нас, мы невольно транслируем это миру, — задумчиво произнес он. — Если вы чувствовали себя «странной», то могли неосознанно дистанцироваться от людей первой, ожидая, что они всё равно уйдут. Это защитный механизм: легче оттолкнуть, чем быть брошенной. Скажите, а та Вика, которую «стыдно было показать гостям» — какой она была на самом деле? Не глазами ваших родственников, а вашими собственными?

Я молчала, глядя на свои руки. Его слова попадали в самую цель, и от этого становилось больно. Всё так же с мягкой гнусавостью в голосе и внимательным взглядом профессор продолжал:

— Вика, — он впервые за разговор обратился ко мне так просто, по-соседски, — та «странность», за которую вас стыдили, на самом деле была вашей защитой. Ваш внутренний мир, ваш Спектакль, ваши рисунки — это была крепость. И сейчас пришло время понять: стены этой крепости защитили вас от того, чтобы окончательно сломаться под весом чужих ожиданий. Вы не «странная». Вы — уцелевшая.

— Уцелевшая? — я горько усмехнулась, наконец подняв на него взгляд. — Звучит красиво, профессор. Но на деле это ощущается просто как пустота. Знаете, я ведь никогда не обижалась. Я просто делала выводы. Если все вокруг говорят, что ты «не такая», ты просто перестаешь пытаться быть «такой».

Я замолчала, перебирая пальцами край тетради, а затем добавила:

— Вы говорите про крепость, но в этой крепости я совсем одна. Спектакль... он единственный, кто всегда был на моей стороне. Но ведь это тоже признак того, что я не справилась, разве нет? Нормальные люди находят опору в реальности, в друзьях, в родителях. А я построила себе несуществующий мир, потому что настоящий меня просто не принял.

Леонид Ермолаевич слушал меня, не перебивая, и в его глазах появилось что-то похожее на грустную гордость.

— Ваши «выводы», Виктория — это и есть ваши обиды, просто упакованные в холодную логику, чтобы не так сильно болело, — вежливо ответил он. — И то, что вы создали Спектакля — это не признак слабости. Это признак невероятной силы вашего разума. Вы не сошли с ума, вы не озлобились, вы нашли способ сохранить в себе способность любить и восхищаться кем-то, когда вокруг было только равнодушие, — объяснил Поляков.

Он заглянул мне в глаза:

— Если говорить о реальности... Мы здесь с вами сидим и разговариваем. Это реальность. Я вас вижу. И я не вижу в вас ничего, за что было бы стыдно перед гостями. Наоборот. Мне кажется, гостям было бы очень полезно поучиться у вас такой искренности.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки поползла слеза. Я быстро смахнула её рукой.

— И что теперь? — спросила я севшим голосом. — Что мне делать с этой «крепостью» дальше?

Он встал, давая понять, что аудиторию пора освобождать, но его движения были неторопливыми.

— Ваше задание на сегодня — самое простое и одновременно самое сложное. Перестаньте делать «выводы». Попробуйте сегодня хотя бы один вечер не оценивать себя чужими глазами. Не глазами тёток, обвинявших вас в краже, и не глазами исчезнувших подруг. Просто побудьте Викой, которая любит рисовать и видит красоту природы. Этого достаточно.

Я тоже поднялась, чувствуя страшную лёгкость, будто с плеч сняли невидимый, но очень тяжёлый рюкзак.

— Спасибо вам, Леонид Ермолаевич. Я постараюсь.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — он подмигнул мне, собирая свои бумаги. — И помните, Виктория: если Спектакль снова решит заглянуть к вам на чай, — не пугайтесь. Возможно, теперь он придёт не для того, чтобы спасать вас от одиночества, а чтобы просто разделить с вами радость.

Мы вышли из кабинета вместе. В коридоре института было шумно, студенты куда-то спешили, но этот шум больше не давил на меня. Профессор ещё раз кивнул мне на прощание и направился к выходу, а я пошла в сторону библиотеки, впервые за долгое время, не глядя себе под ноги. Я уже направилась к лестнице, чувствуя, как внутри медленно утихает дрожь. Но вдруг шаги Леонида Ермолаевича за спиной стихли. Я обернулась. Профессор стоял посреди пустого коридора, застыв в какой-то странной, напряжённой позе. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть в сторону, за моё плечо, словно прислушивался к звуку, который слышал он один. Его лицо, до этого доброжелательное, вдруг стало настороженным.

— Виктория, подождите, — негромко произнёс он.

Я остановилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнуло странное выражение — смесь скрытого узнавания и тревоги. Поляков смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть что-то в моей ауре или в воздухе вокруг меня.

— Вы точно всё мне рассказали? — спросил он непривычно сухо. — Больше нет ничего... что вас беспокоило бы в последнее время?

Я сжала лямку рюкзака так сильно, что ногти начали впиваться в ладонь.

— Нет, — быстро ответила я, лишь бы не задрожал голос. — Всё хорошо, Леонид Ермолаевич. Правда.

Профессор ещё несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Казалось, он хотел что-то добавить, какое-то важное предупреждение уже вертелось у него на языке, но в последний момент он словно передумал. Он едва заметно нахмурился, и этот страшный морок мгновенно исчез — перед со мной снова стоял добрый «дядя Лёня».

— Что ж, хорошо, — он кивнул, но в его улыбке больше не было прежней безмятежности. — Если вдруг появятся вопросы или что-то... изменится, — непременно обращайтесь. Мои контакты у вас есть.

— Спасибо. До свидания, — выдохнула я и почти бегом бросилась вниз по лестнице.

Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, я обернулась на окна института. Мне всё казалось, что профессор стоит там, у окна, и провожает меня взглядом, точно зная, что самое важное я всё-таки оставила при себе.

3 Глава

Прошло четыре года. Август начал остывать, принося с собой холодные вечера и зябкие рассветы. За это время я дважды пыталась убежать от одиночества, строя отношения, но обе попытки провалились. Наверное, потому что бегство от себя редко бывает обдуманным. Для меня любовь складывается из искренней дружбы и абсолютной, безусловной преданности, когда верность — это не обязанность, и не свод правил, а выбор. Люди мне встречались искренние, но каждый раз между нами вырастала стена из нерешаемых проблем, доказывая: нам не по пути. Последняя история начиналась красиво, но закончилась так, что теперь мне тошно от одного только воспоминания. Я снова одна. Вроде бы стало легче, но желания куда-то стремиться больше нет. Разве что за город, если близкие всё-таки позовут. Горько осознавать, что в моем возрасте у меня нет ничего своего, кроме родительской квартиры. Везде приходится ждать приглашения. По пути за город, в придорожном супермаркете, среди стеллажей, я столкнулась с Кристиной Эйлер — подругой из моего крымского детства. Мы подружились в Крыму, в пионерлагере, когда держались друг друга как земляки. Кристина на пару лет младше меня; она работает в городе, но живет с родителями в загородном коттедже неподалеку. Её родители — археологи, и из-за постоянных раскопок они редко бывают дома. Кристина Эйлер сильно изменилась со времён лагеря, но я узнала её по характерным чертам лица. Она стояла передо мной со светлыми кудрявыми волосами до плеч и внимательным взглядом серых глаз. Лицо казалось очень гармоничным: прямой тонкий нос, чётко очерченные скулы и аккуратный подбородок. На ней был простой свитер защитного цвета с высоким горлом, который очень ей шёл. В её внешности чувствовалась спокойная уверенность и аккуратность, она выглядела как человек, который успешно совмещает городскую работу и жизнь в загородном доме. Кристина узнала меня сразу. С улыбкой рассказала, что как раз недавно листала старый альбом с фотографиями нашего лагерного отряда. Слово за слово, и она пригласила меня на свой день рождения, который собиралась праздновать дома. Мир оказался поразительно тесен: выяснилось, что она знает Сашу из моей школы — они вместе ходили в музыкалку. Кристина всегда была душой компании, училась в лицее, и друзей у неё было хоть отбавляй. Я пообещала приехать, хотя внутри уже нарастало знакомое чувство неловкости перед толпой незнакомых людей. Но я понимала: с этой вечной замкнутостью пора что-то делать.

4 Глава

К шести вечера гости начали съезжаться. Кристина создала чат, скинула адрес, и там уже вовсю шло знакомство. Сашка Гордиенко откликнулся одним из первых. Кроме него и самой Кристины я никого не знала, и от этого становилось не по себе. Даже на привычных корпоративах я всегда чувствовала себя лишней, но сейчас решила: пойду напролом, пора бороться с этой замкнутостью. Путь в СНТ на такси влетел в копеечку, но водить я не умею, а ехать в час пик на автобусе было бы выше моих сил. Кристина встречала гостей у ворот. На ней была простая длинная рубашка в клетку с закатанными рукавами, а светлые кудри были собраны в небрежный пучок. Несмотря на достаток и огромный дом за спиной, в ней не было ни капли пафоса — только искренняя жизнерадостность, которая так всех подкупала. С остальными гостями я просто вежливо поздоровалась, чувствуя себя пока ещё чужой на этом празднике.

Гости, объединённые общим прошлым, увлеченно перебрасывались воспоминаниями — им явно было что обсудить. Крис распахнула перед нами высокие резные двери, и мы шагнули в прихожую, залитую уютным светом люстр. Металлические элементы светильников бликовали на паркете, а со стен на нас смотрели старинные полотна. Пока мы оставляли вещи в просторном шкафу, из глубины дома уже доносилась музыка. Зелёные стены гостиной казались светлее из-за множества картин и панно — внушительной коллекции её родителей. Пройдя дальше, мы оказались в светлом зале, где огромный белый диван отделял зону отдыха от парадного обеденного стола. А в углу, у мраморного камина, празднично сияли шары с надписью «Кристине 24». По комнате весело носился маленький йоркширский терьер. Наконец в дверях показался Саша — я выдохнула с облегчением, увидев хоть одно знакомое лицо. С букетом цветов он подошёл поздравить Кристину, а потом скользнул взглядом по мне. Не узнал. Но я видела, как он начал присматриваться, словно в его памяти медленно всплывал мой образ. А ещё здесь был тот самый Артём Свиридов. Дреды, дерзкий стиль в одежде — он всегда выделялся, оставаясь при этом полной загадкой для окружающих. Никто никогда не знал, как и чем он живёт на самом деле. Артём был одноклассником Кристины, тем самым парнем, в которого она когда-то была тайно и безнадежно влюблена. Тёма стоял чуть в стороне от основной толпы, прислонившись к косяку высокой двери. Свои длинные тёмные дреды он собрал в небрежный тяжёлый хвост на затылке, что открывало его лицо и делало образ чуть более строгим, но не менее вызывающим. На его лице сразу бросались в глаза татуировки: дерзкая надпись над бровью и небольшой символ под глазом, которые лишь подчёркивали его репутацию «парня-загадки». У Артёма были глубоко посаженные карие глаза с тем самым взглядом человека, который знает о присутствующих гораздо больше, чем они о нём. Тонкие губы и лёгкая, едва заметная щетина придавали ему вид бунтаря, который не привык подчиняться правилам. Он был одет в чёрную худи с глубоким капюшоном. Несмотря на праздничную суету в доме Кристины, Артём казался совершенно спокойным и отстранённым. Когда-то белокурая отличница в аккуратной юбочке и с послушными косичками без памяти влюбилась в него — неформала с дредами, забитого татуировками и вечного гостя в местном отделении милиции. Время шло, менялись обстоятельства и люди, и только Артём, казалось, застрял в своём образе бунтаря, совершенно не собираясь меняться. Среди гостей был тот самый Паша Красильников — ещё один давний друг Кристины. Красильников производил впечатление человека, у которого всё под контролем. Высокий блондин с открытым взглядом, он держался с той естественной простотой, которая выдаёт сильный характер. Очень грамотная речь и врожденная харизма сразу выделяли его в толпе — понятно, почему к его мнению здесь так прислушиваются. У него были коротко стриженные светлые волосы и очень приятная, располагающая улыбка. Одет он был в бордовый джемпер с коричневыми вставками на плечах. Несмотря на то, что мы не были знакомы и я видела его впервые, от него веяло какой-то природной надёжностью и простотой. Он выглядел как человек, который легко вписывается в любую компанию и всегда готов поддержать разговор.

Саша и Артём, как выяснилось, тоже были знакомы — в юности их объединила любовь к рок-музыке. «Мир еще теснее, чем кажется», — промелькнуло у меня в голове. Среди гостей были девушки, которых я не знала. Пока гости шумно веселились, я то и дело ловила на себе озадаченный взгляд Саши, который всё ещё пытался меня вспомнить. Чтобы немного отвлечься, я по согласию вызвалась помочь Крис принести бокалы. Мы поднялись на второй этаж к родительскому кабинету. Там царил полумрак; в воздухе застыл аромат дерева, а изумрудные стены будто поглощали звуки вечеринки. Паркет под нашими ногами выдавал шаги едва слышным, уютным скрипом.

— Представляешь, Саша меня совсем не узнал, — тихо призналась я, пока мы шли по тёмному коридору. — Мы десять лет просидели в одной школе, а тебя он помнит, и вы даже дружите.

— Ой, да не бери в голову! — Крис легко отмахнулась. — Я просто привыкла тащить за собой хвосты старых знакомств: и одноклассников, и даже тех, с кем когда-то мучилась на сольфеджио.

Мы обе невольно усмехнулись.

— Но я-то на этой вечеринке знаю только тебя, — добавила я, чувствуя себя немного неуютно.

У самого порога кабинета Крис вдруг остановилась:

— Подожди, я же совсем забыла про школьный альбом! Хочу гостям его показать. Там, кстати, и наши с тобой крымские фотки есть. Знаешь, ты ведь правда очень изменилась. Если бы я на днях не пересматривала этот альбом и не наткнулась на твою страничку в сети, то вряд ли узнала бы тебя тогда в магазине.

Мы вошли в кабинет, который больше напоминал частный музей. Родители Кристины, страстные археологи, превратили эту комнату в хранилище редкого антиквариата, старинных свитков и книг. Слева высился стеллаж с остекленными дверцами, за которыми покоились ценные экспонаты фамильной коллекции Эйлер. Напротив стоял массивный шифоньер из тёмного дерева на изящных ножках — тот самый, с антресолями. Тяжёлые алые гардины закрывали центральное окно, но в комнате всё равно было достаточно света, чтобы рассмотреть меланхоличные полотна. В углу высокая ваза, украшенная серебром, изумрудами и золотом, вспыхивала в лучах заката. Под ногами на холодном паркете лежал роскошный узорчатый ковёр, переливающийся глубокими синими и красными оттенками. Я стояла у стеллажа с книгами, у витрины, когда Крис распахнула дверцу антресоли, подставив себе под ноги бархатную банкетку, чтобы дотянуться до коробки с бокалами. В воздухе то появлялся, то исчезал сладкий хлебный аромат — тот самый, что всегда возвращает меня к мыслям о выдуманном друге. Окна были плотно закрыты, но где-то рядом отчётливо ощущалось движение тёплого воздуха. За стеклом витрины, в лучах заката, я увидела великолепную книгу: старинную, ветхую, украшенную зелёными камнями и десятигранником в центре. Древний, ветхий и с виду драгоценный манускрипт завораживал своей красотой. Вид страниц песочного цвета пробуждал внутри ещё более острое чувство силы, защиты и ностальгии по детству. Я стояла, не в силах отвести глаз, пока не окликнула Кристина: она поторопила меня и попросила подхватить вторую коробку с бокалами.

— Почему ты позвала именно меня помогать? — полюбопытствовала я, подхватывая коробку.

— Всё просто: ты здесь никого не знаешь, кроме меня, а те, кого знала — не помнят. Не хотелось оставлять тебя одну, чтобы ты не чувствовала себя неловко.

— Спасибо, — эта забота по-настоящему тронула.

— Идём? — Кристина шагнула к выходу, но я не двинулась с места.

— Стой. А что это за книга там, за стеклом?

— Папа привез её с аукциона. Говорят, она много веков хранилась где-то в Индии.

— Ничего себе... Она настолько старая?

— О да, — Кристина странно улыбнулась, будто собираясь пошутить. — Я бы даже сказала, что она древняя.

Когда мы вернулись к гостям, Кристина наконец представила меня Саше. Узнав во мне старую школьную знакомую, он сразу оживился, и остаток вечера мы провели за общими воспоминаниями. К полуночи дом опустел. Крис, выглядевшая внезапно встревоженной, попросила меня заночевать у неё. Она призналась, что уже давно чувствует за домом слежку: некто годами караулит у их забора. Полиция лишь разводит руками — открытое наблюдение не считается преступлением. Видеокамеры не раз фиксировали незнакомца, который бродит вокруг территории до самого рассвета, но недавно все записи таинственно исчезли вместе с поломкой оборудования. Несмотря на её явный испуг, в глубине души возникли сомнения: ещё в лагере Крис часто жаловалась на страх одиночества. Возможно, она просто всё это выдумала? Мы устроились в гостиной под скучный фильм, который служил лишь фоном для обсуждения её таинственного преследователя. Свет люстр казался неестественно тусклым, работали только торшеры, а от пола тянуло ночной прохладой. Мы сидели в креслах, плотно укутавшись в пледы, и вслушивались в тишину огромного дома.

— Кристин, о чём всё-таки та книга? — спросила я, стараясь сменить тему и уйти от разговоров о преследователе.

— Там легенды и обряды одного исчезнувшего народа. Очень странные истории… — она ответила нехотя, не поднимая глаз от пола. — Я занималась переводом, там всё на латыни.

— И что там пишут?

— О воображаемых друзьях. О том, что они когда-то защищали людей от зла и всё в таком духе.

— Надо же! — от удивления я даже прислушалась. — У меня ведь тоже был такой друг…

Кристина хитро улыбнулась, а в её взгляде мелькнуло что-то пугающе проницательное.

— А я помню. Видела его на твоих рисунках. Кстати, он очень похож на одного персонажа из фильма.

— Вовсе нет, — в шутку возмутилась я. — Тот герой появился гораздо позже, а своего друга я придумала ещё совсем малышкой. У моего и глаза не такие огромные, и лицо овальное, а не круглое, и нос совсем другой, и подбородок волевой.

— Но ведь всё равно похож, — продолжала улыбаться Крис.

— Сходство есть, но не в деталях, — пришлось согласиться мне. — Мой выглядит куда мужественнее…

— Эх, бывает же такое! — задумчиво кивнула подруга, погружаясь в свои мысли.

— Я придумала его совсем рано, — продолжала я, — и всю жизнь я чувствую его энергетику. Наверное, это самообман, но ощущение настолько сильное, что его ни с чем не сравнить. Четыре года назад я загадала желание встретить его наяву, но его нет и, конечно, никогда не будет.

Крис посмотрела на меня с глубоким сочувствием. Но в этот момент за дверью, прямо на крыльце, раздались шаркающие шаги — кто-то подошёл вплотную и затаился. Мы обе похолодели, а страх острым ударом разрастался в груди и ядовитой тяжестью осел внутри. Кристина оцепенела, глядя на меня широко открытыми глазами.

— Ты слышишь?! Слышишь? — прошипела она, вцепившись в подлокотник.

Мы на цыпочках прокрались к двери. Пол в прихожей казался ледяным, а тусклый свет только нагнетал тревогу.

Крис прижалась ухом к полотну двери. Снаружи раздался отчётливый шаркающий шаг и тяжёлое, хриплое дыхание — звук был настолько близким и явным, что мы оторопели. Сквозь замочную щель ничего не удавалось разглядеть. Возникла идея подняться на второй этаж, но навес над крыльцом закрывал весь обзор. Кристина лихорадочно набирала родителей, но трубку никто не брал. Машин гостей уже не было, вокруг царила тишина. В панике Крис снова вызвала полицию, хотя знала: из-за частых ложных вызовов с этого адреса дежурные списывают всё на обычное хулиганство. Но ведь в доме Эйлер полно антиквариата, который мог приманить настоящих грабителей. Полицейские всё же приехали: равнодушно составили протокол, бегло осмотрели участок с фонариками и вскоре скрылись в ночи. С того вечера я безоговорочно верю Кристине: кто-то действительно пытался проникнуть внутрь, выжидая и прислушиваясь к звукам в доме. Оставаться в загородном коттедже посреди СНТ было по-настоящему жутко. Мы не сомкнули глаз до самого рассвета. Крис шёпотом пересказывала мне бесконечные истории о подобных случаях, которые так и не нашли решения. Пытались заводить собак — те в ужасе сбегали, ставили камеры — они неизменно выходили из строя. У меня крепла уверенность: за их семейной коллекцией антиквариата ведётся настоящая охота.

5 Глава

Обучение в магистратуре продолжалось, хотя нелюбимый университет так и не удалось оставить. Жаль потраченных лет, но это не мешало прилежно учиться и работать над диссертацией. Проблема была не в самом вузе, а в осознании: жизнь могла сложиться иначе, будь выбранная профессия ближе сердцу, а не навязана советами. Временами вспыхивало желание сжечь диплом — с поиском работы по специальности катастрофически не везло, и место библиотекаря стало временным спасением. Магистратура лишь отнимала драгоценные часы, поэтому в планах было подать на отчисление сразу после зимней сессии. Сегодняшнюю лекцию по истории читал аспирант из другого корпуса, где учатся юристы и экономисты — Олег Эльдарович Смирнов. Кристина закончила юрфак, она его знала и, мягко говоря, сильно недолюбливала. История вражды Кристины и Олега тянулась ещё со студенческих времен: её дедушка и бабушка преподавали на том же факультете, который закончила она сама, но с аспирантом-историком отношения не заладились с самого начала. Склоки на экзаменах и заниженные оценки превратили их общение в череду конфликтов, так что на выпускном Крис искренне радовалась, что больше никогда не увидит Смирнова. Казалось, это был тот самый случай беспричинной взаимной антипатии. Однако, вопреки её рассказам, Олег Эльдарович показался мне приятным человеком. Это был коренастый, слегка полноватый мужчина около сорока лет. Его волосы оттенка русого блонда лежали точь-в-точь как у героя старых молодёжных сериалов — удлинённая, чуть небрежная чёлка прикрывала лоб. Из-под неё смотрели ясные голубые глаза, а на губах обаятельная, мальчишеская улыбка, которая сразу выдавала в нём доброго и увлеченного человека. Когда он запросил список присутствующих и взял листок в руки, его спокойствие вдруг сменилось озадаченностью. Историк опустил список на стол и медленно обвёл аудиторию взглядом, пока не остановился на мне.

— А я ведь вас помню! — он уверенно посмотрел на меня.

— Я вижу вас впервые, — ответила я, лихорадочно соображая: неужели Кристина когда-то вскользь упоминала обо мне?

— Нет, я видел вас ещё в юности. И имя ваше мне слишком хорошо знакомо. Я ведь сначала на журналиста отучился, а уж потом на историка.

— Но где вы меня могли видеть? С тех пор я очень изменилась...

— Всё верно, — кивнул историк. — В студенчестве я подрабатывал в редакции вместе с ребятами с журфака. Один коллега часто вспоминал вас. Рассказывал, что когда ему было шестнадцать, а вам — двенадцать, вы возненавидели его из-за каких-то своих фантазий. Я запомнил ваше лицо по фотографии... Тот парень мучился от чувства вины перед вами, хотя деталей я не знал. В тот же год он пропал без вести. Поговаривали, что он бросился с моста в ледяную реку из-за чьей-то подлой и роковой клеветы.

В этот миг меня накрыло волной необъяснимого ужаса. Реальность больно ударила под дых: и стены аудитории, и лица студентов стали казаться кадрами из затянувшегося кошмара. Я замолчала, не в силах вымолвить ни слова, скованная внезапным оцепенением.

— Вы обознались. Кто станет хранить фото двенадцатилетней девочки будучи студентом? — негромко ответила я, не поднимая глаз.

— Это была история с вашем именем и фотографией. Память на лица меня редко подводит. Кстати, тот год был особенным — январь две тысячи пятого.

— Опомнитесь, Олег Эльдарович! — возмутилась я. — В две тысячи пятом, когда ваш друг уже был студентом и работал с вами, мне как раз и исполнилось двенадцать! Но шестнадцатилетних студентов на журфаке не бывает. Так что я никак не могла знать его в том возрасте. Тут цифры не сходятся.

Олег Эльдарович призадумался и сменил тему.

— Да, странный был год. Ещё я помню, как летом разбил копилку в виде совы, а среди горы мелочи нашёл пять рублей.

— Там было всего пять рублей? — колко вставил кто-то из студентов, вызвав волну тихих смешков в аудитории.

— Нет, мелочи было много, — серьёзно ответил Олег Эльдарович. — Но именно этот пятачок был чеканки две тысячи восемнадцатого года, который на тот момент ещё даже не наступил.

По залу пронеслось удивленное «Ух ты!», и кто-то предположил, что это была просто опечатка монетного двора. Но Смирнов был убежден: та находка обещала ему необычное будущее. Мне стало настолько дурно от его слов, что я просто смахнула тетрадь в сумку и молча вышла из аудитории. О чём он рассказывал дальше, я не знала — кажется, это всё равно не имело никакого отношения к курсу древней истории.

* * *

Когда родители Кристины наконец вернулись из экспедиции, она призналась: справляться одной с огромным коттеджем выше её сил. Работа в городе отнимала всё время, а пустые комнаты пугали. Сергей Ярославович Эйлер сразу взял дело в свои руки и вызвал через агентство помощницу по хозяйству. Семья только собралась за ужином, когда раздался звонок домофона. Хозяин дома лично встретил гостью и проводил её в залу. Кандидатка выглядела весьма необычно для своей профессии: дама в годах, она была с ног до головы укутана в дорогие меха. Несмотря на странный для собеседования наряд, она держалась солидно и явно знала толк в клининге. Гостья говорила с лёгким акцентом, упомянув, что приехала из-за границы. Представилась она Антониной Августновной Вайнрих. При ней были и безупречные рекомендации, и все документы, но она сразу выдвинула условие: работа только с проживанием в доме в течение всей рабочей недели. После подробной экскурсии по особняку и обсуждения обязанностей Сергей и Наталья подписали с новой помощницей договор. Пока улаживались формальности, гостья с нескрываемым любопытством разглядывала семейные снимки на каминной полке, задавая вопросы о жизни домочадцев. Кристине это повышенное внимание показалось подозрительным. Её смущало всё: и чересчур поздний визит дамы, и её безупречные знания в домоводстве — женщина казалась слишком идеальной для этой роли. О ночном преследователе семья предпочла промолчать, боясь, что правда о слежке спугнет единственную кандидатку.

6 Глава

С того дня рождения Кристины прошло немало времени. Наша дружба с Сашей понемногу крепла, и в одном из разговоров он упомянул странного прохожего, которого видел поздно вечером возле её дома. Облик этого человека врезался в память: тёмные волосы с чёлкой дыбом, короткие бакенбарды и длинный плащ поверх рубашки. Поразительно, но именно этот силуэт годами фиксировали камеры наблюдения перед тем, как выйти из строя, — одни и те же приметы, та же одежда, будто время над ним не властно. На днях Саша позвал нас с Кристиной в городской бар на свой концерт. Теперь он играл на гитаре для узкого круга слушателей. От былого рока не осталось и следа — только душевные песни, которые с годами вытеснили прежнюю экспрессию. А ведь когда-то в школе он гремел со своей группой: в тесной подсобке, выделенной для репетиций, до позднего вечера стучали барабаны и шумели электрогитары. Саша сидел на сцене с гитарой, и в приглушённом свете бара я наконец смогла его рассмотреть. Он заметно повзрослел, но черты лица остались прежними, узнаваемыми. У Саши светло-русые волосы, подстриженные довольно коротко. Прямая рваная чёлка почти доходит до бровей, ложась на лоб отдельными прядями. Лицо у него вытянутое, с чётко выраженными скулами и волевым подбородком. Кожа чистая, светлая, на шее слева видна маленькая родинка. Его глаза — серо-голубые, с тяжёлыми веками, из-за чего взгляд кажется немного сонным или задумчивым. Нос прямой, довольно длинный, с едва заметной горбинкой. Губы узкие, плотно сжатые, что придаёт ему серьёзный и даже строгий вид, когда он не улыбается. Одет он был просто: серая толстовка на молнии, из-под которой виднелась чёрная футболка. На шее поблёскивала тонкая металлическая цепочка. Когда он поднял голову от гитары и посмотрел в зал, в его облике чувствовалась какая-то спокойная уверенность человека, который нашёл свое место. Наблюдая за ним, я думала о том, как пути ребят из его группы разошлись. Взрослая жизнь оказалась далека от подростковых мечтаний о больших сценах и стадионах: никто из них не стал знаменитым. Только Саша не бросил то, что когда-то любил. Он продолжал писать музыку, репетировать по выходным и петь здесь по вечерам. Кристина прийти не смогла — я узнала об этом уже на пороге, поэтому сидела за столиком одна. Вечер был особенным: мне впервые по-настоящему нравилось то, что он исполняет. В его песнях слышалось что-то знакомое, напоминавшее стиль одной моей любимой группы. Закончив выступление, Саша поприветствовал меня, махнув рукой. Он спустился со сцены, поставил гитару рядом и уверенно сел напротив.

— Привет! Рад, что пришла. — он улыбнулся и придвинул стул.

— Привет. Я была уверена, что Кристина тоже придёт...

— Кстати, а где она? — он оглянулся, будто надеялся увидеть её в дверях.

— Сказала, что не получится, — я пожала плечами. — Дела, наверное. Знаешь, я думала, ты завязал с музыкой еще в школе.

— Ну, балуюсь иногда, лабаю потихоньку. Это же хобби, любимое дело. Как без него?

— Это верно. Один мудрый человек тоже советовал мне не бросать творчество.

— А чем ты сейчас увлекаешься?

— Рисую...

— Точно! Припоминаю... — Саша оживился.

— Только мне до сих пор тяжело среди чужих людей. Чувствую себя не на своем месте, борюсь с этим, даже беседы с психологом не особо спасают, — призналась я.

Навязчивые мысли всё ещё не давали покоя, и сидеть вот так, наедине с ним, было немного неловко.

— Психологи? — Саша уверенно усмехнулся. — Ты ко мне за советом обращайся! Я ваши «жили-были» раскидаю получше любого психолога.

— Ага, там сплошные теории, которые вешают на людей клеймо, делят всех на типажи и виды. А ведь в мире нет двух одинаковых людей, все мы разные.

— Но раз ты так считаешь, на кой ты вообще к нему пошла? — он спросил это с лукавой усмешкой.

— Это старый знакомый, он давно знает меня и всю мою семью.

— А-а-а, — протянул он, — ну тогда ясно.

— Что именно ясно?

— Ну бесплатный сеанс у мозгоправа — это не так уж и плохо, — снова подколол он.

— Он психотерапевт…

Саша уставился на меня с удивлением. Было видно, что он всё ещё пытается перевести это в шутку, но тема стала серьёзнее. Чтобы закрыть вопрос, я поспешила сменить тему:

— А ты чем вообще занимаешься, кроме музыки?

— Да сисадмином я в одной шараге торчу. Ну и так, по мелочи: компы чиню, выступаю иногда.

— Не знала, что вы с Кристиной знакомы. Мир всё-таки тесен.

— Ага, в музыкалку вместе ходили! Я и Тёму Свиридова ещё с тех времён помню, он у нас на барабанах стучал. Крис про него часто расспрашивала. Они и сейчас вроде нормально общаются, хотя раньше она по нему прям сохла.

— Вот об этом я как раз знаю, — я не сдержала улыбки. — Саша, мы с тобой те ещё сплетники.

— Есть такое, — рассмеялся он в ответ.

— Знаешь, меня недавно один препод напугал до чёртиков. Наговорил таких странностей, что я не выдержала и просто ушла с лекции, — решилась я выговориться.

— И что же такого он выдал? — Саша с интересом наклонился вперёд, облокотившись о стол.

— Сказал, что помнит меня. Будто видел в фото, на котором мне было лет двенадцать.

— Ну и что в этом криминального? — он с недоумением пожал плечами.

— Сложно объяснить… Он ссылался на парня, который утверждал, будто любил меня, когда ему было шестнадцать, а мне двенадцать. И всё это, по его словам, в две тысячи пятом. Но Саш, в две тысячи пятом мне только исполнилось двенадцать, а вот ему уже тогда никак не могло быть шестнадцать — он ведь в этот год учился на журфаке! Это несовпадение возраста и времени меня дико озадачило. Или студенту вуза было шестнадцать или речь шла не обо мне?

— Стоп! — Саша выставил ладонь вперёд, прерывая мой поток слов, и нахмурился, что-то подсчитывая в уме. — Тебе двенадцать, а студенту шестнадцать?

— Да! — кивнула я, пристально глядя на друга в надежде, что он поймёт мой абсурд.

— Слушай, а может студенту побольше лет-то было? — предположил он слегка прищурившись.

— Тогда и мне было бы больше, год-то один! — отрезала я, качнув головой. — Но Олег сказал, что дело было зимой две тысячи пятого, а в две тысячи пятом мне было ещё двенадцать.

Саша почесал затылок, обдумывая услышанное:

— Да, муть.

— Вот-вот, — согласилась я, устало откидываясь на спинку стула. — Странный он этот Смирнов! Саш может он пошутил? Может быть такое?

— Ну Эльдарович, мочит конечно! — театрально похлопал Сашка. — Такие шутейки отбрасывает, ё-моё!

— А мне вот было совсем не до смеха, — я демонстративно отвернулась, скрестив руки на груди и прижавшись к спинке стула. — Из-за его глупых слов я действительно не на шутку распереживалась. Историк…

— А-а-а! — Саша хлопнул ладонью по столу. — Помню его! Я пересекался с ним в институте у Кристины, когда приходил ей комп подлатать перед защитой. Мы с этим Олегом даже поболтали малёк. И знаешь? Нормальный мужик, как по мне. По ходу, Крис просто гнала на него почём зря.

— Мне тоже показалось, что он добряк, если честно, — согласилась я. — А ты с ним о чём болтал?

Саша вдруг изменился в лице. Его накрыла какая-то страшная, тяжёлая грусть; он вздохнул и опустил голову, избегая моего взгляда.

— Да так, ни о чём. Забудь.

Он начал нервно барабанить пальцами по столешнице, эта внезапная тревога передалась мне. В этот миг к нашему столику подошёл пожилой мужчина. На нём была обшарпанная коричневая кожанка и ковбойская шляпа, из-под которой небрежно торчали седые волосы. Несмотря на полумрак бара, он был в тёмных очках, скрывающих морщинистое лицо.

— Молодые люди, прошу прощения, что прерываю, но у меня важная информация! — произнёс он.

Пока мы в оцепенении молчали, старик бесцеремонно пододвинул соседний стул и сел рядом.

— Вам знакома семья Эйлер?

— С какой целью интересуешься, отец? — недоверчиво спросил Саша.

Старик поперхнулся, а его голос вдруг превратился в неприятный, каркающий бас. Нам стало не по себе. Он слегка склонил голову и прохрипел:

— Вижу, что знаете, о ком я говорю.

— А вы кто? — спросила я, стараясь скрыть волнение в голосе.

Он медленно повернул голову, так что в тёмных очках холодным блеском отразились лампы бара. По его морщинистому лицу поползла странная, пугающая улыбка.

— Моё имя — Людовик Мортен. Мы не знакомы. Но вы обязаны передать Эйлер: пусть никогда не открывают и не читают книгу с десятигранником! Она смертельно опасна. Я должен был вас предупредить.

— Какая ещё книга? — Саша снова нахмурился.

Старик поправил шляпу, поднялся и, не проронив больше ни слова, скрылся в дверях. Мы в оцепенении смотрели друг на друга.

— Это что сейчас было? — первым спросил Саша.

Я лишь пожала плечами, хотя перед глазами сразу всплыл тот самый манускрипт в кабинете семьи Эйлер.

— Саша, у неё действительно есть такая книга.

— Дед по-любому думал, что вы придёте вдвоём, а пришла только ты, — задумчиво произнёс он. — Я видел, как он на часы косился прямо перед тем, как ты зашла.

— Саш, ты что-нибудь знаешь о книге?

Он отрицательно качнул головой:

— А должен?

— Кристина переводила её с латыни на русский, — тихо прошептала я, склонившись ближе к нему.

— Ты только тому старичку об этом не взболтни, — в шутку шепнул Саша, кивнув в сторону выхода.

Мы дружно рассмеялись, стараясь списать эту нелепую встречу на происки конкурентов: отец Кристины был известным коллекционером, и у Эйлер наверняка хватало недоброжелателей. Однако, когда Саша снова поднялся на сцену, весёлость мгновенно испарилась. Оставшись одна за столиком, я вновь прокручивала в голове слова Олега Эльдаровича. Можно было бы успокоить себя тем, что преподаватель просто обознался, приняв меня за кого-то другого. Но существовала и вторая версия — та, что была моим самым сокровенным и страшным кошмаром юности, от которого некуда было бежать.

7 Глава

Бабушка и дедушка Кристины были историками: познакомившись ещё в студенческие годы, они пронесли общую страсть к науке через всю жизнь. Неудивительно, что их дочь Наталья Руппель и её муж Сергей Эйлер, он был родом из Германии, посвятили себя археологии. Старшее поколение проживает в самом сердце города. Кристина бывала у них нечасто, но каждый визит был наполнен теплотой детских воспоминаний — когда-то родители подолгу оставляли её здесь, уезжая в очередную экспедицию. Сегодня, поддавшись внезапному порыву, Крис решила заглянуть к ним без предупреждения. Её бабушка, Изольда Степановна Руппель, всегда была образцом статуса и благородства. Седые волосы, уложенные в безупречную причёску, негромкий, но кристально чёткий голос и размеренная манера речи выдавали в ней человека большой выдержки. Она предпочитала строгие костюмы тёмных тонов и неизменный жемчуг. Студенты побаивались её холодности на лекциях, но дома эта строгая женщина становилась удивительно приветливой. Гостей в этот вечер не ждали: Рудольф Ринатович уехал на очередной симпозиум, и Изольда Степановна собиралась провести выходные в тишине. Несмотря на лёгкий беспорядок и отсутствие праздничного ужина, она была искренне рада внезапному визиту внучки. Квартира, выдержанная в стиле начала двадцатого века, пропитана духом старины. В центре гостиной с тёмно-зелёными стенами высился массивный деревянный комод, а на его зеркальной поверхности теснились хрупкие фарфоровые статуэтки. Рядом был стул с выцветшей зелёной обивкой, а на столике посреди комнаты всегда наготове чайный сервиз. У окна, занавешенного плотными шторами, одиноко стояла чёрная с позолотой вазочка — любимое место Изольды для чтения. На одной из стен в тяжёлой золочёной раме висел портрет, безмолвно наблюдавший за сменой поколений. Именно в этих стенах когда-то зародилась любовь их дочери Натальи к истории — ещё будучи студенткой-археологом, она встретила здесь Сергея, будущего отца Кристины. Дом, хранивший столько воспоминаний, наконец-то ожил с приходом гостьи.

— Здравствуй, дорогая! — тепло поприветствовала внучку Изольда Степановна. — Проходи скорее, рассказывай, как ты?

Кристина повесила куртку и прошла в гостиную. Устроившись за столиком, она начала делиться новостями: рассказала о новой помощнице в доме и о том, как изматывают ежедневные поездки из СНТ в офис. Мысли об аренде квартиры в городе посещали её всё чаще. Пока бабушка немного суетливо накрывала на стол, Кристина спросила:

— А дедушка где?

— Снова на симпозиуме! — ответила Изольда из кухни.

— Слушай, бабуль… Мама как-то рассказывала, что в молодости вы с ним страшно поссорились. Она тогда вас еле помирила — чуть ли не за руку отца к тебе притащила. Но причину так никто и не узнал. Может, расскажешь?

Изольда Степановна вошла в комнату с фарфоровым заварником и на мгновение остановилась, едва не выронив его.

— Думаю, это плохая идея, — отрезала она, когда её голос вдруг стал холодным.

— Но этот вопрос мучает меня уже несколько лет, — тихо призналась Кристина.

Изольда грустно вздохнула и опустилась на стул рядом. Когда она ставила чайник на стол, её руки задрожали — жемчужные браслеты на запястьях содрогнулись звоном.

— Это не имеет значения, Кристина, — голос бабушки звучал с грустью. — Об этом никому не нужно знать.

— После твоих слов мне стало ещё тревожнее, — возразила внучка.

— Успокойся, дорогая. У нас всё в порядке.

Кристина скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, не скрывая обиды.

— Я не имею права знать правду?

Изольда, вымученно улыбнувшись, встала и подошла к окну. Она долго молчала, вглядываясь в огни вечернего заката и поток машин внизу.

— Я тогда училась на истфаке. Мы с тётей Каролиной поехали в Индию — тогда это было мечтой каждого студента. Нас приютила семья Вайш. Там я подружилась с их дочерью, Анджали. Она была совсем юной, но именно мне решила доверить их семейную реликвию — древнюю книгу, которую они веками прятали от чужих глаз. Анджали знала, что я будущий историк и оценю её значимость. В их семье верили, что за книгой охотится некто, желающий её уничтожить, и Вайши делали всё, чтобы её сохранить.

— Как необычно… — прошептала Кристина, боясь спугнуть откровение.

— В детстве у меня был воображаемый друг, — продолжила бабушка. — Я звала его просто Защитник. Он оберегал меня, когда становилось страшно, особенно от собак — я их панически боялась. Годы спустя, в Индии, на нас с Анджали едва не напал бродячий пёс. Я рассказала ей о своём детском секрете, и тогда она предложила провести обряд из той самой книги, чтобы проверить: сможет ли мой Защитник стать реальным.

— Это та самая книга, что сейчас у папы? — догадалась Кристина.

— Да. Семья Вайш в итоге решила избавиться от неё, и твой отец выкупил её на аукционе. Я была категорически против: за этим манускриптом всегда тянулся след опасности. Но тогда, в студенчестве, мы всё же совершили обряд. Вернувшись в Россию, в Москве я встретила Рудольфа. Сходство было пугающим: лицо, голос, походка — он был точной копией моего Защитника, но старше. Я пыталась убедить себя, что это лишь совпадение, пока Рудольф не приехал в наш город, чтобы найти меня. И только через одиннадцать лет, когда Наташа уже подросла, я получила письмо от Анджали. Она писала, что книга никогда не врёт. Ужас охватил меня: я схватила дочь и сбежала, пытаясь скрыться от этого наваждения. Но Наташа нашла отца и умоляла нас не расставаться. Тогда я решила, что просто схожу с ума, а всё это — лишь глупые сказки и суеверия.

Кристина внимательно слушала, боясь перебить. Бабушка на мгновенье замолчала, а затем, едва сдерживая дрожь в голосе, тихо произнесла:

— Но есть и ещё кое-что, Кристина… Самое странное, о чём я старалась не думать все эти десятилетия. У Рудольфа ведь совсем нет прошлого.

Кристина затаилась с чашкой в руках, боясь отвлечь бабушку.

— Понимаешь, — продолжала Изольда, — за все годы нашей жизни я не видела ни одной его детской фотографии. Он никогда не рассказывал о своих родителях, не вспоминал школьных друзей. Когда мы только познакомились, он туманно говорил, что вырос в сиротском приюте где-то в глубинке, а все документы якобы сгорели. Я, ослеплённая любовью и этим невероятным сходством с моим Защитником, верила каждому его слову. Мне хотелось его жалеть, хотелось подарить ему ту семью, которой у него не было.

— Боже мой! — Кристина едва находила слова. — Я ожидала чего угодно, только не этой правды.

— Поэтому я молчала. Ни твоя мать, ни ты не знали этой истории. Кому хочется выглядеть безумной? Тогда мной овладел первобытный страх перед необъяснимым.

— Но сейчас ты ведь больше не веришь в это?

— Конечно нет! — Изольда Степановна улыбнулась. — Теперь мне даже стыдно вспоминать о своей былой суеверности.

— И всё же… зачем Анджали прислала то письмо?

— Она написала на русском… — бабушка задумчиво прикрыла глаза. — Сообщила, что знает всё. Анджали напомнила мне: у Рудика нет корней, он круглая сирота без единого родственника. До того момента я почему-то никогда об этом не задумывалась.

— Невероятно… — прошептала Крис. — Бабуль, а ты в курсе, что за нашим домом кто-то следит? Уже очень давно некто пытается проникнуть внутрь.

— Я предупреждала отца и Наташу, — вздохнула Изольда. — Но страсть к антиквариату для них сильнее «баек» об охотниках за книгой. Знаешь, порой мне кажется, что этот манускрипт буквально преследует нашу семью.

— Жуткое совпадение, — согласилась внучка.

— Позже, после аукциона, Серёжа начал получать письма с угрозами. Кто-то требовал немедленно сжечь книгу, но он просто выбрасывал их.

— Она правда так опасна?

— Я не знаю, — тихо ответила Изольда, — но для кого-то она точно представляет смертельную угрозу.

* * *

Этот вечер перевернул все представления Кристины о реальности. Зная бабушку как неисправимого скептика, она меньше всего ожидала услышать от неё подобную исповедь. Весь путь домой мысли Крис возвращались к таинственной книге с десятигранником, которую она когда-то переводила. Огни вечерней трассы сливались в одну мерцающую нить, становясь лишь фоном для её тревожных раздумий. Главный вопрос: «А что, если это правда?» — безжалостно пробивался сквозь остатки рациональности. Граница между привычным миром и мистикой окончательно стёрлась. Из этого оцепенения её внезапно вырвал звонок Саши: он наконец нашёл время, чтобы в деталях рассказать о той странной встрече с Людовиком в ковбойской шляпе. Кристина призналась Саше, что впервые слышит о Людовике, хотя такое имя наверняка отпечаталось бы в памяти. Ясно было одно: за книгой ведётся охота. Домой она добралась, когда город окончательно окутала тьма. Сообщение от родителей было лаконичным — их ждала очередная экспедиция к древним захоронениям в Монголии. Крис невольно вздохнула: их лёгкость на подъём всегда означала для неё очередные недели одиночества. Домработница Антонина, как всегда собранная и деловитая, поприветствовала хозяйку. Кристина, ведомая необъяснимым импульсом, направилась прямиком в кабинет отца. Подойдя к стеклянной витрине, она долго всматривалась в переплёт с десятигранником. Беспокойство нарастало, не давая вздохнуть полной грудью. Она села в кресло, чувствуя, как стены кабинета смыкаются вокруг неё, полной тяжёлых раздумий.

Усталость навалилась внезапно, и, закрыв глаза, Кристина незаметно погрузилась в дремоту. Ей снился лес, ночной костёр и тихие напевы флейты — там, в глубине сна, она наконец чувствовала себя в полной безопасности. Но идиллия была недолгой: сквозь сон пробился звук осторожно открываемой двери. Крис отчётливо ощутила в комнате чужое присутствие и чей-то вкрадчивый шаг. Вздрогнув, она открыла глаза, но кабинет был пуст.

— Сонный паралич, — пронеслось в голове в попытке успокоить бешено колотящееся сердце. На часах отцовского компьютера было всего девять вечера. Спать больше не хотелось, и Кристине пришла идея: найти в соцсетях того загадочного незнакомца из бара. Но прежде, чем начать поиски, она позвонила мне. Расспросив ещё раз о деталях нашей встречи, Крис попросила меня приехать к ней немедленно. У неё появился план, требующий важной проверки, и, несмотря на поздний час, я согласилась.

Дорога к дому Кристины была почти пустой. Коттеджный посёлок погрузился в ночную дачную тишину, где лишь шорох шин по гравию или лай собак отчётливо доносился с разных сторон. Когда я подъехала, Крис уже ждала меня у калитки. Несмотря на прохладу, она была в одной лёгкой кофте, и по её позе — плечи приподняты, руки сцеплены в замок — я сразу поняла: она на взводе.

— Спасибо, что приехала! — быстро проговорила она, провожая меня во двор. — Давай не в дом, там Антонина ещё не спит. Пойдём в беседку, я уже чайник поставила.

Мы прошли на задний дворик. Сад выглядел таинственно: тени от диких сибирских яблонь казались длиннее, чем обычно, а в воздухе стоял острый запах влажной травы и поздних цветов. Октябрь был аномально тёплым. В беседке уютно горел небольшой фонарик, отбрасывая жёлтый свет на деревянный стол. Кристина принесла варенье и две большие кружки. Пар от горячего чая красиво поднимался вверх, растворяясь в ночном воздухе. Мы сидели друг напротив друга, наслаждаясь этой мимолётной прохладой, но привычной лёгкости в нашем общении не было. Крис, которую я знала как неисправимую оптимистку, была сама на себя не похожа. Она то и дело помешивала чай, хотя сахар уже давно растворился, и то и дело поглядывала в сторону забора. Наконец она начала расспрашивать меня о встрече в баре, вгрызаясь в каждую деталь внешности и манер Людовика. Было видно, что она не просто любопытствует — она пытается сопоставить его образ с чем-то, что уже знает. Наступила недолгая пауза, во время которой был слышен только далёкий лай собаки. Кристина внимательно посмотрела на меня, а в её глазах промелькнул какой-то странный блеск. Она словно решилась на важный вопрос.

— Слушай, — начала она, переходя на полушёпот, — а ведь у тебя есть воображаемый друг? Помнишь, ты мне когда-то рассказывала?

— Помню, — тихо подтвердила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Скажи честно: ты бы хотела, чтобы такой друг существовал на самом деле? Не в мыслях, а здесь, рядом?

Я на мгновение задумалась, глядя в тёмную глубину сада.

— Глупо, наверное, но это правда. Больше всего на свете. Знаешь, мне порой неловко в этом признаваться, но я чувствую его присутствие и его любовь. Он кажется мне кем-то невероятно сильным, но в то же время хитрым, проницательным… настоящим покровителем, который всегда на шаг впереди.

В темноте беседки я увидела, как азартно заблестели глаза Кристины. Она улыбнулась, шёпотом произнеся:

— А что, если мы попробуем его оживить? Не то чтобы я в это верила, но представь, какой это мог бы быть эксперимент! Что скажешь?

— Оживить? — я не сдержала нервного смешка. — Кристина, это же безумие, это невозможно!

— Разумеется, — Крис хитро улыбнулась. — Но ты ведь помнишь ту книгу из папиной коллекции? Ту самую, из Индии. Давай просто проверим, есть ли в этих древних текстах хоть доля правды? Один вечер, одна попытка. Рискнём?

— Слушай, Кристин, я надеюсь всё это никак не связано с тульпами? — я поморщилась, не скрывая презрения. — Терпеть это не могу, читала, будто это глюки! Мой воображаемый друг никогда не нарушал границ с реальностью, он… я прямо чувствую, что он часть моей души.

— К тульпам это не имеет вообще никакого отношения, и твоя интуиция тебя не обманывает! — горячо подтвердила Кристина. — Ты говоришь о тибетских практиках, а аваонская культура — это совершенно другое. Аваоны — это древняя европейская культура.

— Аваоны?

— Древний народ, населявший Восточную Европу, — Крис слегка ко мне наклонилась. — Они понимали таких друзей как часть человеческой души, её дочернюю энергию, рождённую в первые годы жизни. Это абсолютно чистая и безопасная для хозяина сила.

— Значит, моё чутьё меня не подвело… — я облегчённо вздохнула.

— Да, ведь по поверьям аваонов, цель такого друга — быть искусственным хранителем, — улыбнулась Кристина. — После сотворения, если ты его не забываешь, он растёт, впитывая внешнюю энергию. Ни в коем случае не обкрадывает материнскую душу, а только насыщает её.

— Ух ты! Правда? — я удивлённо подняла брови, чувствуя, как внутри разливается облегчение.

— Грубейшая ошибка путать эти понятия. В тибетских техниках человек часто теряет контроль, что приводит к ментальным расстройствам и хаосу в голове. У аваонов же всё принципиально иначе. Их искусственный хранитель изначально создаётся как мощный щит от любого ментального зла, порчи или безумия. Он оберегает твой разум, а не разрушает его. Прикинь, какая я умная!

— Офигеть… — наконец выдавила я, всё ещё анализируя услышанное. — Кристин, ты откуда всё это знаешь?

— Сама в шоке! — она самодовольно фыркнула и поправила воображаемую корону.

— Слушай, мне прям полегчало от твоих слов, честно! — я расслабленно откинулась на спинку скамьи.

— Фишка вся у аваонов в том, что воплощение мысли, то есть набора мыслей вокруг конкретного образа, материализуется на физическом уровне, за счёт чистых сил природы и Высшего «Я». В книге так написано на латыни.

— Погоди, но как такое вообще возможно? — я недоверчиво прищурилась. — Звучит, согласись, максимально неправдоподобно. Мы же не в сказке.

— Ой, да там у этих аваонов всё настолько чётко продумано и схвачено, ты себе не представляешь! — Крис сложила ладони, собираясь вспомнить перевод. — Смотри: понятное дело, что обычный человек не способен сотворить другого человека. Мы чисто ментально не сможем прописать и учесть всё до мельчайших деталей — от ДНК до характера.

— И как тогда?

— А вот так! Аваоны верили, что в самом процессе материализации Высшие силы сами добавляют всё, чего не хватает. Причём пазл складывается идеально под твоё личное восприятие. Проще говоря, друг получает именно те черты, которыми ты сама наделила его глубоко в подсознании, даже если сама того не подозреваешь. Синхронизация с твоим внутренним миром.

— Обалдеть… — снова выдохнула я, как по коже побежали мурашки.

Мы сидели в беседке на заднем дворике её дома, вдыхая прохладу увядающего осеннего сада. На столе, помимо варенья и кружек с чаем, стояла бутылка домашнего вина, Крис достала её «для храбрости», и за разговорами мы сами не заметили, как она опустела. Алкоголь приятно согревал, размывая границы реальности и превращая тревогу в дерзкое любопытство. Мы были уже изрядно навеселе, и именно это состояние лёгкого безрассудства заставляло нас верить, что этой ночью нам подвластно абсолютно всё. Взгляд Крис лучился любопытством и хрупкой надеждой. Нервно теребя шнурки на своей полосатой кофте, она затаилась, ожидая моего решения. Стоило мне едва заметно кивнуть, как она тут же умчалась в дом за книгой. В беседке появлялся лёгкий аромат осени: запах увядающей листвы смешивался с костровым дымом и едва уловимым шлейфом сладких духов. Над кронами деревьев раскинулось бездонное звёздное небо — то самое, в которое смотришь с детства, ожидая чуда. Кристина вернулась, осторожно неся тяжёлый манускрипт. Смахнув с деревянного стола сухие листья, она раскрыла ветхие страницы. В неровном свете фонарей проступили рукописные строки и иллюстрации, будто сошедшие со страниц исторических сказок. Моё сердце сжалось от предвкушения. Крис уже начала переводить, вспоминая детали обряда. Она предупредила: аваоны не верили в магию в привычном смысле. Для них обряд был лишь искренней просьбой к природе, исход которой зависел от одного — насколько сильно ты нуждаешься в своем «воображаемом друге». Нам нужно было выйти к воде. Залив находился совсем близко, а по правилам обряда требовался именно большой, открытый водоём — и это место подходило идеально. Мы пробирались через рощу в полной темноте, цепляясь лучами фонариков за стволы берёз. В руках — древний антиквариат, под ногами — бесконечный шелест сухих листьев. Тревога не отпускала ни на минуту. У самой реки витал запах сырости и свежий ветер. Вода была чёрной, она едва слышно перекатывала волны у берега. Спустившись к кромке, я сделала то, что требовалось: погрузила руки в ледяную гладь. Держать их там нужно было целый час, шёпотом повторяя заветные слова и стараясь не упустить образ в голове. Сначала я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться от нелепости ситуации, мысли путались и упрямо уходили не в ту сторону. Но чем сильнее немели пальцы, тем послушнее становилось воображение. В какой-то момент я с изумлением поняла, что вижу своего друга так ясно, будто он всегда был реальностью. Оставалось лишь прикоснуться к корням одного из старейших деревьев на берегу. Мы выбрали огромную ольху — в темноте её рыжая крона показалась тёмным пятном, но само дерево выглядело величественно. Когда я приложила ладони к его коре, руки уже окончательно потеряли чувствительность.

Мы возвращались домой, измотанные и сильно замёрзшие, но тревога бесследно исчезла. Чтобы согреться, я рассказывала Кристине истории из детства: как когда-то выдумала целое королевство. Я описывала влюбленную принцессу, белоснежный замок и бальный зал, где под звуки вальса в неясном вечернем свете, опускались до пола алые бархатные шторы с золотыми подвязками. В воздухе того воображаемого мира всегда витал сладкий аромат тайных волнительных встреч. Удивительно, как много хорошего вспомнилось мне в эту ночь.

8 Глава

В детстве Новый год был волшебным праздником, наполненным атмосферой настоящего чуда, и это чувство навсегда останется в моей памяти. Мы стремились к его повторению, но такой праздник, как тогда, уже не вернётся. Искусственная ёлка никогда не смогут заменить живую, а покупки не принесут того волнения, которое передавалось ожиданием подарка. Моё самое любимое воспоминание – это момент, когда я проснулась до зори и с восторгом разглядывала зелёную красавицу, привезённую дедушкой. Я помню тот деревянный ящик, полный игрушек: хрупкое стекло, сверкающая серебряная избушка с шершавой белой крышей, любимая птичка на прищепке, шары, похожие на луковицы, и косички с вытянутыми краями. Этот незабываемый миг, когда детские мечты сливались с волшебством, стал частью моей души, не поддающейся времени. С годами, с каждым новым разочарованием, когда я вновь оставалась одна, ощущая свою ненужность, моя семья радостно праздновала отдельно. Я долго смотрела в бескрайнее ночное зимнее небо, размышляя, услышал ли Бог меня тогда, на берегу реки. Жгучая боль в сердце, посеянная в далёком детстве, утихала лишь в миг, когда я вспоминала о надежде, жаркой, как пламя, вспыхивающее в холодной ночной воде, где огоньки звёзд мерцали, словно обещания защищённости. О, как жаждала я быть не одинокой и безмерно любимой.

* * *

Вскоре наши пути временно разошлись. Кристина вместе с родителями уехала в Роза Хутор — их ждала целая неделя среди заснеженных горных вершин и шумных туристических троп. Саша тоже не скучал, проводя время в кругу семьи и близких друзей. Но за внешним спокойствием Кристины скрывалась тихая грусть: тот, в кого она была всё ещё тайно и безнадёжно влюблена, хранил мучительное молчание. Ни одного сообщения, ни одного случайного звонка — его отсутствие ощущалось сильнее, чем ледяной горный воздух. На фоне этого затишья неожиданно проявился Паша Красильников — тот самый парень, что приезжал к ней на день рождения. Он прислал тёплое новогоднее поздравление, не забыв передать привет всей нашей компании. Его жизнь била ключом: сразу после праздников Паша улетел в Санкт-Петербург. Там, среди строгой архитектуры и гранитных набережных, он с головой погрузился в подготовку к престижному конкурсу бизнес-проектов, надеясь покорить северную столицу своими идеями.

В марте Крис переехала в город, с января проведя два долгих месяца в поисках хороших условий аренды. В эпоху, когда бесчисленные агентства лишь тешат иллюзией удачи, единицы действительно приводили к встрече с собственником. Теперь Кристина обосновалась в новостройке на десятом этаже, в доме, оснащённом двумя лифтами, что стало для неё неимоверным событием после долгих лет жизни в коттедже. С искренним восторгом Крис делилась впечатлениями о потрясающем виде, который открывался из окна. Однако, преодолевая страх высоты, она долго колебалась, прежде чем осмелиться ступить на балкон.

* * *

Мартовское утро тусклым сероватым светом едва пробивалось сквозь плотные шторы. Будильник раздражал настойчивым звоном. Я нащупала телефон на тумбочке, надеясь лишь нажать «отбой», но экран уже светился от входящего уведомления. Это было сообщение от Кристины:

— Спишь? Просыпайся! — писала она. В каждом слове чувствовалась её энергия. — Тут новости от Паши Красильникова. Он пишет, что достал нам билеты на футбол! Говорит, матч будет мощный, и он зовет нас всех сразу, сегодня. Ты с нами?

Сонливость мгновенно отступила, сменившись странным воодушевлением. Я села на кровати, перечитывая текст, и поймала себя на мысли, что уже представляю шум трибун. Выпуталась из тёплого плена одеяла, на ходу поправляя рукава светлой пижамы. В зеркале отразился мой силуэт — хрупкий, почти девичий. Благодаря невысокому росту и тонким запястьям я казалась себе совсем миниатюрной, какой-то невесомой в этом бледном свете. Я подошла ближе к стеклу, рассматривая своё лицо. Кожа была чистой, сохранившей утреннюю свежесть. На контрасте с ней мои волосы казались ещё темнее — длинные, чёрные, они густой волной рассыпались по узким плечам, доставая почти до талии. В этой утренней естественности, без капли макияжа, я выглядела по-особенному искренне — маленькая, тонкая, с копной чёрных волос.

Оказалось, Паша не просто звал нас поболеть с трибун — он сам должен был выйти на поле. Оттепель нынче ранняя, и стадион иногда открывали для игр. Футбол был его давним увлечением, и теперь он играл за наш местный клуб. Представить Пашу, который только что защищал бизнес-проекты в Питере, в футбольной форме на стадионе было неожиданно и очень любопытно. Я быстро набрала Кристине:

— Ого, ничего себе! Конечно, я пойду. Очень хочется посмотреть, как он играет. Отложив телефон, я ещё раз взглянула на свое отражение. Кажется, эта весна решила сразу взять активный темп. Так начался мой четверг, пятнадцатое марта две тысячи восемнадцатого года.

Я понимала, что радость Крис была вызвана не только предстоящим матчем. На трибунах должен был появиться Артём Свиридов, и эта встреча была неизбежна. Предвкушение добавляло подруге заметного волнения. Я искренне не понимала, почему она так сильно в него влюблена, ведь их отношения застыли в одной точке уже который год. Артём обладал специфической, притягивающей взгляд внешностью: смуглый, с копной дредов, множеством татуировок и с проколотыми ушами. Весельчак и душа компании, он всегда шутил, но за этой маской дурашливости скрывалось что-то, чего никто не знал. Его легкомысленность не внушала мне доверия — прошлое Свиридова и его реальные дела оставались загадкой, вызывая лишь настороженность. Крис видела в нём только лучшее, хотя, по сути, она его совсем не знала. Мы припарковались у огромного здания стадиона на машине Кристины. Оказалось, что нужный нам вход находится с противоположной стороны, поэтому пришлось оставить автомобиль и идти пешком через бульвар. Поворачивая к широким главным воротам, я обернулась, меня звал молодой человек и скорым шагом догонял. Отчаянный незнакомец, не обращая внимания на прохожих, мчался напролом, чтобы нас из виду не потерять. Казалось, будто я видела его прежде, но не могла вспомнить, где именно. Он догнал нас между фонтаном и воротами на стадион, высокий статный парень в длинном сером пальто. У него было вытянутое лицо, высокие скулы и прямой нос. Тёмные слегка вьющиеся волосы доходили до плеч и были разделены ровным пробором. Он широко улыбался, и в карих глазах блеснула взволнованная радость. Было видно, что он растерялся: парень тяжело дышал после бега и не мог стоять на месте. На аристократически бледном лице ярко выделялись губы и тёмные брови, которые делали его взгляд выразительным. Незнакомец перевёл дух и, всё ещё сияя, обратился к нам:

— Какая блистательная победа на финишной прямой — я всё-таки перехватил вас у самых трибун! Я Вениамин, друг Паши Красильникова. Прошу секунду вашего драгоценного внимания: я сам никак не успеваю на матч. Дела, знаете ли, зажали. Передайте Паше, что рок безжалостен — меня сегодня не будет!

Мы с Кристиной стояли, а парень, не давая нам вставить и слова, посмотрел прямо на меня:

— Виктория, а я вас, между прочим, мгновенно узнал! Паша столько рассказывал о ваших шедеврах. Говорил, талант у вас выдающийся, рисуете — глаз не оторвать. На самом деле, мы к вам с поклоном: нам с ним очень нужна ваша помощь как художника для одного дельца. Маленькая, но чертовски увлекательная авантюра.

Крис удивлённо приподняла брови, переводя взгляд с меня на запыхавшегося Веню, который, кажется, был готов засыпать нас подробностями прямо здесь, у входа.

Веня быстро перевёл взгляд на Кристину и коротко, но вежливо кивнул:

— Привет, Кристина! Рад тебя видеть.

Было заметно, что это лишь формальность, потому что его внимание тут же вернулось ко мне. Он стоял совсем рядом, и я видела, как сильно он волнуется. Веня пытался казаться спокойным, но его выдавало всё: сбивчивое дыхание, дрожащие пальцы, и этот робкий, и благоговейный трепет в глазах. Я смотрела на него и ловила себя на странном чувстве: вижу человека впервые, но черты его лица до боли знакомы. Я отчаянно пыталась вспомнить что-то очень важное, неуловимо ускользающее — то ли из прошлых жизней, то ли из забытых снов. Парень смотрел на меня так, словно ещё секунда — и он, забыв про все приличия, бросится обнимать меня. Словно мы не виделись целую вечность, и он наконец-то отыскал меня в этой огромной, чужой толпе.

— Виктория… — Его голос немножко дрожал. — Не сочтите за дерзость, можно мне записать ваш телефончик? Чтобы созвониться на досуге, обсудить этот наш высокохудожественный проект… Ну и вообще. Я очень прошу!

В этот момент между нами возникло такое зыбкое напряжение, что казалось, будто это вопрос жизни и смерти. Я медленно продиктовала цифры, и Вениамин торопливо записал их в телефон, то и дело бросая на меня быстрые, сияющие взгляды. Было видно, как он дорожит этой минутой, но время явно поджимало.

— Ладно, всё, долг зовёт, пора бежать! — с явным сожалением выдохнул он, убирая мобильный в карман пальто. — Мы тут с Пашей запустили одно небольшое, но многообещающее торговое предприятие, и как раз сейчас привезли товар. Надо мчаться на приёмку, без моего чуткого руководства ребята там точно зашьются.

Он ещё раз посмотрел на меня, в этом взгляде было явное нежелание уходить. Веня на секунду остановился, словно хотел сказать что-то ещё, но лишь неловко протянул мне руку на прощание. Его крупная мужская ухоженная ладонь с белесой кожей осторожно сжала мою. Из-под чёрного манжета пальто блеснул массивный стальной браслет часов. Веня медленно, будто через силу, отпускал мою руку, добавив:

— Всё, я на связи, Виктория. Наберу Вас обязательно. Счастливо!

Вениамин кивнул Кристине, но глаза его до последнего мгновения оставались прикованы ко мне. Он развернулся и зашагал прочь, а мы с Крис ещё несколько секунд стояли в тишине, глядя ему вслед. Наконец мы направились к стадиону. Кристина, всё ещё задумчиво смотря на уезжающего Веню, вдруг сравнила его с Фредди Меркьюри из клипа «I’m Going Slightly Mad». Я мысленно согласилась: сходство в чертах лица было поразительным. Солнечный свет подчёркивал его фарфорово-бледную кожу, высокий лоб и точёные, резко очерченные скулы. Но сильнее всего образ рок-легенды напоминал чёткий, волевой контур подбородка и характерная форма губ с их узнаваемым изгибом. В очертании каштановых волос до плеч эти черты, вместе с широко раскрытыми тёмными глазами и едва уловимой, загадочной улыбкой, создавали тот самый магнетический и аристократичный профиль. Наконец, мы опомнились и направились к воротам, но мысли мои были уже совсем не о предстоящем матче. Мы подошли к трибунам стадиона, но я остановилась, не в силах сделать и шага. Внутри всё дрожало, а к горлу подступили слёзы. Кристина, заметив мой ступор, обеспокоенно заглянула мне в глаза.

— Эй, ты чего? Что с тобой случилось? — Она легонько коснулась моего плеча.

Я подняла на неё растерянный взгляд. Голос дрожал, но я заговорила полушёпотом:

— Кристина... это он. Тот самый.

— Да кто «он»? — не понимала подруга. — Ты о чём вообще?

— Мой выдуманный друг из детства. Это точно он, понимаешь? Я его узнала. Даже запах от его пальто... тот самый.

Кристина недоверчиво покачала головой:

— Да брось, не может быть! Я слышала о нём от Паши. Это его соучредитель, он приехал из Питера, они вместе магазин открыли.

— Что за магазин? — я попыталась сосредоточиться на фактах, хотя сердце продолжало бешено стучать.

— Хобби-центр с настольными играми. Паша говорил, что им как раз нужен художник для оформления, и я предложила твою кандидатуру.

— Но, Кристин, я же любитель, а не профи... Я никогда не бралась за такие масштабные проекты.

— Ты именно то, что им нужно! — отрезала она, подталкивая меня к трибуне. — И не выдумывай лишнего. Это просто парень из Питера, который случайно похож на твой образ. Идём, матч вот-вот начнётся!

Её слова подействовали как холодный душ. Мы наконец миновали турникеты, вошли на стадион и заняли свои места. Крис беспокойно оглядывала трибуны, надеясь увидеть в толпе Артёма, но её сосредоточенность оборвал резкий виброзвонок. Она ответила, и я увидела, как её лицо мгновенно побледнело. Подруга судорожно прижала ладонь к губам, будто пытаясь сдержать вскрик.

— Крис, что случилось? — я приблизилась, чувствуя, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Она медленно опустила телефон, её голос стал тихим и неестественно сиплым:

— Мне нужно домой. Прямо сейчас. Срочно.

— Объясни нормально, ты меня пугаешь! — Я схватила её за руку.

— Звонили из агентства по подбору персонала, — Кристина нервно сглотнула. — Сказали, что буквально минуту назад они нашли для нас подходящую домработницу. Я растерялась, ответила, что у нас уже работает Антонина с прошлого года... а мне заявили, что никого к нам не направляли! Виктория, я ничего не понимаю. Мы ведь обращались только в это агентство.

Меня обдало жаром. Ситуация выглядела более чем странно.

— Кристин, подожди, — попыталась я рассуждать здраво. — Узнай у родителей. Может, они обратились в другую контору или решили сэкономить?

— Да, сейчас же позвоню! — Она уже дрожащими пальцами искала номер в контактах.

— Но вы же так довольны этой Антониной... Она идеальная работница. Может, она просто по объявлению пришла?

— В том-то и дело, что нет! — Крис почти вскрикнула, перекрывая гул трибун. — Мы не давали объявлений. Мама была категорична: только проверенные люди из этого агентства. Кто тогда всё это время живёт в нашем доме?!

На стадионе взревели болельщики — матч начался, но для нас игра закончилась, так и не успев начаться. Тревога Кристины была заразительной. Пока она слушала длинные гудки в трубке, я вспомнила проницательный взгляд этой «идеальной» Антонины, который всегда казался мне излишне внимательным. В голове возникла мысль: если она не та, за кого себя выдает, то какая у неё цель? Кристина бросила на меня полный ужаса взгляд и, не дождавшись ответа родителей, сорвалась с места. Мы бросились к выходу, и позади остался шумный праздник футбола, который в одно мгновение сменился тишиной тёплого мартовского проспекта, страхом перед неизвестностью, что затаился в стенах дома Эйлер.

9 Глава

До поздней ночи я не выпускала телефон из рук. Каждая вибрация или вспышка экрана были надеждой: вдруг это он? Чтобы унять волнение, я зашла в его профиль. Вениамин действительно был на меня подписан, но информации о нём оказалось до обидного мало. На аватарке — холодный пейзаж Байкала, в описании — только имя. Лишь листая ленту в самый низ, я наткнулась на единственное узнаваемое фото, сделанное в Петербурге, где-то на Невском проспекте. В комментариях под снимком толпились восторженные девчонки. Они наперебой сравнивали его с героем из какой-то киносказки. Сходство и правда было, но на мой взгляд, Веня выглядел куда интереснее и мужественнее. Он разительно отличался от киногероя, чьё лицо являло почти кукольную, андрогинную мягкость. Там, где у персонажа фильма наблюдается хрупкий фарфоровый, сердцевидный овал лица с деликатным узким подбородком, у Вениамина проступала зрелая строгая мужественность с чётко очерченным широким квадратным подбородком и ровными прямыми линиями лица. Главное различие заметно в пропорциях и взгляде. Лицо Вениамина казалось более статным и вытянутым из-за увеличенного расстояния от линии глаз до полных выразительных губ — эта гармоничная дистанция придавала его облику строгость и спокойствие. В отличие от киногероя с его широко распахнутыми и удивлёнными глазами, взгляд Вениамина был совершенно иным: его тёмные глаза казались меньше, они были посажены чуть глубже и смотрели сосредоточенно, уверенно и прямо из-под чётких надбровных дуг. Однако Вениамин сохранил поразительное, почти неуловимое сходство с киногероем, словно являлся его более строгим и повзрослевшим отражением.

В списке его друзей, помимо Паши, я неожиданно обнаружила и Сашку Гордиенко. Как выяснилось, Саша сам недавно постучался к нему в друзья, и теперь Веня с Пашей звали его к себе продавцом-консультантом — благо, опыта в этой сфере у Саши было предостаточно. Веня позвонил на следующее утро. Он признался, что не стал беспокоить меня накануне вечером, хотя всё это время чувствовал себя виноватым: при нашей встрече я выглядела настолько напуганной, что это его не на шутку озадачило. Мне стоило больших усилий убедить его, что всё в порядке и причин для переживаний нет. Судя по голосу, он улыбнулся моим заверениям и предложил заехать за мной сегодня, чтобы наконец спокойно обсудить проект. В этот день мне нужно было зайти в университет и написать заявление на отчисление из магистратуры по собственному желанию. Мы договорились встретиться прямо у входа. Покончив с формальностями и забрав обходной листок, я вышла на крыльцо. Хлопотать с бумагами дальше совсем не хотелось, поэтому я просто спрятала список в карман и остановилась в ожидании. Я с волнением провожала взглядом каждый автомобиль, медленно въезжающий на территорию. Наконец, к дверям подкатила неприметная чёрная Тойота. Веня захлопнул дверь машины и, поправив растрепанные от ветра волосы, быстрым шагом направился ко мне. На фоне серого мартовского неба его высокая, статная фигура казалась ещё внушительнее, а немного волнистые тёмные волосы опять разлетелись от ветра. Как только наши взгляды встретились, его серьёзное лицо изменилось — он широко и очень искренне улыбнулся. Веня подошёл ближе и на секунду остановился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах я снова увидела тот самый трепет и радость, которые он даже не пытался скрыть. От него веяло холодом с улицы и едва уловимым, до боли знакомым хлебно – сладким ароматом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Привет, Виктория, — произнёс он негромко и слегка улыбаясь. — Умоляю прости, что заставил ждать. Я так мчался, что, по-моему, всю дорогу только на часы и смотрел.

Он замолчал, продолжая внимательно рассматривать моё лицо, будто проверяя, не напугана ли я снова. Затем он чуть склонил голову и добавил уже увереннее:

— Знаешь, а ты сегодня какая-то другая. Прямо веет умиротворением. Я чертовски рад, что ты согласилась встретиться.

Я закивала, стараясь справиться с нахлынувшим волнением:

— Да, всё правда хорошо. Просто вы мне очень сильно напомнили одного человека... из прошлого.

Улыбка на лице Вениамина медленно погасла, сменившись растерянностью. Он заглянул в мои глаза, и осторожно спросил:

— Он был плохим человеком? — В его голосе проскользнула странная, очень скрытая тревога, будто мой ответ был для него жизненно важен.

В этот миг я снова ощутила тот сладкий запах, что окончательно выбило почву у меня из-под ног.

— Хорошим! — На выдохе ответила я, поспешно отводя взгляд в сторону.

— Ох, как я рад… — Выдохнул он с таким облегчением, словно с его плеч свалилась огромная гора. Он эмоционально прижал раскрытую ладонь к груди, прямо к сердцу, и добавил:

— Я всё думал об этом. Переживал, что напугал вас или, чего доброго, заставил вспомнить о плохом.

Он немного помолчал, давая нам обоим прийти в себя после этой внезапной откровенности, а затем перевёл тему:

— Раз уж со всеми недоразумениями покончили, обратимся к прекрасному и обсудим проект? Если ты, конечно, готова прямо сейчас во всё это вникнуть. Я как раз захватил с собой несколько набросков и Пашины гениальные идеи.

— Я согласна, — ответила я, чувствуя, как напряжение понемногу уходит. — После всех этих бумаг с отчислением мне правда нужно на что-то отвлечься.

Веня заметно засиял. Я невольно отметила про себя, как забавно он мечется в разговоре, перескакивая с уважительного «вы» на дружеское «ты». Он быстро сделал шаг к машине и открыл передо мной переднюю дверь, придерживая её за край.

— Тогда погнали навстречу искусству. Тут неподалеку есть одно местечко — максимально тихое и безумно уютное. Спокойно во всём разберёмся, насладимся хорошим кофе и никуда спешить не придётся. — Он дождался, пока я сяду, и аккуратно закрыл дверь.

В салоне было тепло. Я, словно параноик, упрямо ловила тот самый запах, уносящий меня обратно в детство, к зыбким обрывкам памяти. Веня быстро обошёл машину, сел за руль и, прежде чем завести мотор, ещё раз внимательно посмотрел на меня.

— Я больно боялся, что ты сочтёшь меня чересчур навязчивым или вообще не придёшь.

— Ты не навязчивый, — улыбнулась я, глядя, как он уверенно выруливает с парковки. — К тому же мне правда стало интересно, что вы там задумали.

Мы выехали на главную дорогу, и я поймала себя на мысли, что мне совсем не хочется, чтобы эта поездка быстро заканчивалась. Веня уверенно вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу. В профиль его лицо казалось ещё более рельефным: высокие скулы, прямой нос и волевой подбородок подчёркивали его статность. Густые тёмные брови были чуть сдвинуты к переносице, придавая взгляду серьёзность, но в уголках глаз всё равно таилось недавнее воодушевление. Его каштановые волосы гладко спадали до самых плеч, закрывая воротник серого пальто. Он держал руки на руле спокойно, но я видела, как иногда он крепче сжимал пальцы — волнение всё ещё не отпустило его до конца. Он старался ехать максимально плавно, то и дело мельком проверяя ситуацию в зеркалах. Сидя рядом с ним в тесном пространстве автомобиля, я внезапно почувствовала, как по коже пробежал мороз. Сходство Вени с моим «воображаемым другом» было настолько абсолютным, что разум отказывался верить в простое совпадение. Меня охватил суеверный ужас: показалось, что обряд у старой ольхи действительно сработал, и теперь рядом со мной за рулём сидит не просто человек, а ожившее воплощение моих детских фантазий, материализовавшееся прямо из темноты того вечера. Чтобы хоть как-то отвлечься от мистических мыслей, я принялась наблюдать за тем, как он управляет машиной. Меня поразило, что он, приехав из Петербурга совсем недавно, ориентировался на наших дорогах просто идеально. Веня ни разу не заглянул в навигатор и уверенно выбирал самые удобные маршруты через перекрестки, словно прожил здесь всю жизнь.

Мы зашли в ресторан и устроились у самого окна на мягких бархатных диванах. Место было очень стильным: дизайнерский столик, приглушенный свет и панорамный вид на огни вечернего города за стеклом. Внутри было тихо и спокойно, играла ненавязчивая музыка — идеальная обстановка, чтобы наконец расслабиться и поговорить. Веня объяснил, почему решил перебраться к нам из Петербурга. По его словам, там сейчас слишком тесно из-за огромной конкуренции, а здесь их дело можно поднять практически с нуля, воплощая свои идеи без оглядки на других. Это был вызов, который его по-настоящему вдохновлял. Но, как оказалось, была и ещё одна важная причина: он всегда мечтал увидеть Байкал. Возможность оказаться так близко к легендарному озеру стала для него решающим аргументом при переезде.

— Судя по тому, как уверенно вы вели машину, центр города вам уже отлично знаком, — заметила я, устраиваясь поудобнее на мягком диване.

Веня улыбнулся, а в глазах промелькнуло что-то забавное, будто мой комплимент его развеселил.

— Я в принципе неплохо ориентируюсь на дорогах, Виктория. После сумасшедшего трафика и бесконечных развязок мегаполиса здешние улочки кажутся образцом ясности и простоты.

Он на секунду смолк, внимательно глядя на меня, а затем вежливо добавил:

— И давай, умоляю, совершим этот эволюционный скачок и перейдём на «ты». Мне кажется, после того как я бежал за тобой через всю площадь, официоз уже лишний. Нам ведь теперь суждено делить общие трудовые будни. Ты не против?

Я кивнула, чувствуя, как обстановка становится ещё более непринужденной.

— Совсем не против, — ответила я.

— Вот и чудно! — Он с облегчением выдохнул и придвинул к себе папку, которую принес из машины. — Ну что, Виктория, рискнёшь взглянуть, что мы там с Пашей напланировали, или сначала закажем чего-нибудь согревающего?

Веня заметно расслабился. Он подозвал официанта и, взглянув на меня, спросил:

— Может, закажем что-нибудь нормального поесть? Ты же сто процентов проголодалась после всей этой университетской суеты.

Я покачала головой. Волнение вернулось, в животе порхали пресловутые бабочки, и о еде я думала в последнюю очередь. К тому же мне было немного неловко заказывать что-то дорогое при первой встрече.

— Нет, спасибо, я не голодна. Давай просто кофе.

— Сдаёшься без боя? Ну окей, тогда хотя бы десерт? — Настаивал он, искренне желая меня угостить.

— Правда, не стоит. Кофе будет достаточно, — я старалась улыбаться сквозь свою скромность, надеясь, что мой отказ не выглядит грубым.

Веня не стал настаивать, лишь заказал нам два американо и, дождавшись, пока официант отойдет, придвинул к себе папку.

— Что ж, тогда сразу к сути! — Он открыл первый лист. — Кстати, я ведь не просто так грезил этим Байкалом. В Питере вечно какая-то дикая суматоха. А тут чувствуется другая, мощная энергия.

Я посмотрела на эскизы логотипов, но видела их расплывчато. Его слова так точно попадали в мой собственный страх и «узнавание», что по спине снова пробежал холодок. Чтобы скрыть замешательство, я потянулась к эскизам. Веня рассказал, как они познакомились с Пашей в Санкт-Петербурге на презентации бизнес-проектов. Их идеи оказались настолько похожими, что они решили объединиться и открыть хобби-центр в нашем регионе, где такой формат был в новинку. Дела сразу пошли в гору, хотя с финальным названием и логотипом они ещё не определились, ограничившись дежурным «Хобби-центр». Он протянул мне планшет с примерами чужих работ, которые их вдохновляли.

— За продвижение и рекламу у нас отвечает один местный гений — он создаёт визуальный контент, — добавил Веня. — На его счету уже добрая половина раскрученных местных брендов, так что бэкграунд у него отличный. Зовут его Артём Свиридов.

Я едва не выронила планшет от удивления. Наш экстравагантный приятель Артём, которого я считала просто неформалом, оказался востребованным профессионалом. Интересно, знала ли об этом Кристина?

— Знаешь, ты первый, кто доверил мне настолько серьёзное дело, — я старалась не смотреть ему в глаза, рассматривая чужие наброски на планшете. — У меня ведь почти нет опыта в логотипах, а продумывать целую концепцию… Честно говоря, мне просто страшно тебя подвести.

Веня отставил чашку с пришедшим кофе и чуть наклонился, сокращая расстояние между нами. Его взгляд стал ещё более внимательным.

— Виктория, брось, опыт — дело наживное, — вежливо сказал он. — Паша скинул мне твои арты вовсе не потому, что ты «профи» с горой регалий, а потому, что в них есть жизнь. Нам на фиг не сдался сухой, правильный логотип из интернета. Нам нужно то, что чувствуешь именно ты.

Он на мгновение смолк, и я почувствовала, как он ждёт, когда я наконец подниму на него глаза. Продолжая смотреть на меня, он добавил:

— Успех тебе гарантирован, даже не сомневайся. Доверься своему художническому чутью и рисуй так, как сама это видишь. А если муза покинет — мы с Пашей поможем. Мы же, в конце концов, теперь одна команда, единый творческий ансамбль!

Я наконец посмотрела на него и увидела в его глазах такую искреннюю веру в меня, что страх начал понемногу отступать. В этот момент он казался не просто заказчиком или случайным знакомым, а кем-то, кто действительно знает меня лучше, чем я сама.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как на губах появляется робкая улыбка. — Раз вы так в меня верите, я попробую. С чего начнём?

Веня улыбнулся, и его радость была такой заразительной, что я окончательно расслабилась. Он начал увлечённо рассказывать о том, каким видит будущий зал, а я уже прикидывала в голове первые линии логотипа.

— Мы абсолютно точно станем друзьями, вот увидишь, — легко произнёс Веня, отпивая кофе. — Со мной подобное редко случается, но сейчас никаких сомнений.

Он немного помолчал, а потом спросил, глядя на меня:

— А какие у тебя хобби помимо твоих потрясающих артов? Чисто для души, в свободное время. Что из кинематографа оставляет след, какая подборка музыки?

Я немного замялась, не привыкнув к такому прямому интересу, но ответила:

— Да ничего особенного. Люблю старое кино, ужасы и остросюжетные триллеры, катаюсь на велике, играю в теннис. Под музыку мне лучше всего приходят идеи.

— И что в плейлисте? — Он улыбнулся. — Рок, классика?

Я назвала пару своих любимых групп, и оказалось, что он тоже их знает. Веня начал рассказывать, как в Питере ходил на их концерты, и постепенно разговор стал совсем простым и живым. Он спрашивал про мои любимые места в городе, про то, как я решилась на учебу в магистратуре и почему в итоге подала на отчисление. Было видно, что ему действительно интересно меня слушать, а не просто вежливо поддерживать беседу. Каждый раз, когда мы встречались взглядами, я ловила себя на мысли, что нам будто и не нужно знакомиться заново. Мы постоянно перебивали друг друга короткими «да-да!» или «точно!», потому что мыслили в одном направлении. Я очень боялась этой встречи, думала, что буду сгорать от неловкости, но всё вышло наоборот. С Веней не хотелось казаться лучше или прятаться за вежливыми масками. Я просто была собой, и это самое большое облегчение. Наше общение с первого дня стало лёгким.

— Меня не покидает одна мысль, — Веня хитро прищурился, рассматривая меня. — Такое чувство, что мы сто лет назад договорились встретиться и я слегка припозднился.

— Я чувствую то же самое, — призналась я. — Как будто мы просто продолжаем старый разговор, а не знакомимся.

Веня улыбнулся и кивнул, соглашаясь.

— Завтра, кстати, намерен сгонять на объект, — добавил он уже более деловым тоном. — Надо сделать финальные замеры перед тем, как рабочие начнут вовсю орудовать кистями. Составишь мне компанию? Оценим локацию вживую, прикинешь масштабы бедствия и поймёшь, как твой будущий логотип впишется в этот суровый интерьер.

Мы просидели в ресторане до самого закрытия, пока за окном окончательно не стемнело, а огни города не превратились в размытые золотистые пятна. Когда официант вежливо принёс счет, Веня, не раздумывая, закрыл его сам, пресекая любые мои попытки возразить. Он только улыбнулся, помогая мне надеть плащ. На улице было свежо, мартовский воздух пахнет талым снегом и духами. Веня довёз меня до самого дома. Когда машина остановилась у моего подъезда, он не спешил глушить мотор. В салоне повисла та самая тишина, от которой не хотелось убегать.

— Благодарю за вечер, Виктория. Ты даже не представляешь, насколько для меня это ценно. — Он посмотрел на меня так искренне и тепло, что я снова почувствовала то самое узнавание.

Я ответила, что мне тоже было очень комфортно, и уже на выходе он добавил:

— Тогда до завтра? Заскочу за тобой в одиннадцать, будь на связи.

Я зашла в подъезд и ещё пару минут стояла у окна на лестничной клетке, провожая взглядом чёрную Тойоту. В голове повторялся наш разговор, а внутри всё дрожало. Меня не отпускало сильное, болезненное напряжение: это невероятное сходство Вени с моим выдуманным образом пугало до глубины души. Чувство страха перед чем-то необъяснимым и сверхъестественным имело гремучую смесь с бабочками в животе, которые порхали от его слов и взглядов. Было жутко от осознания, что этот человек — реальное воплощение моих фантазий, и в то же время меня непреодолимо тянуло к нему. Я стояла в темноте подъезда, разрываясь между желанием убежать от этой мистики и нетерпением дождаться завтрашнего утра.

* * *

Кристина была вне себя от новостей из агентства. Она несколько раз перезванивала им, надеясь на ошибку, но ответ оставался неизменным: Антонина Вайнрих никогда у них не работала и даже не подавала документы. Ситуация становилась странной, особенно учитывая, что родители со дня на день должны были вернуться из экспедиции. Крис решилась позвонить отцу и, стараясь не выдать паники, осторожно спросила, не искали ли они помощницу где-то ещё. Ответ был коротким и уверенным: поиски велись исключительно через одно проверенное агентство. Это подтвердило худшие опасения: в их доме под видом идеальной работницы живёт совершенно посторонний человек. Тревога охватывала подругу всё сильнее, но мысль о том, чтобы искать саму Антонину в интернете, была мгновенно вытеснена воспоминанием о Людовике. Крис решила переключить внимание на поиски информации о загадочном человеке. Но, как и следовало ожидать, его не оказалось в социальных сетях. Впрочем, он был уже в годах, а таким людям цифровая жизнь чаще всего совсем не интересна. Упоминания о человеке с таким именем привели Кристину к одной мрачной истории, случившейся в Норвегии ещё в начале двадцатого века. Некий учитель, которого звали Людовик Мортен, практиковал на своих уроках сеансы гипноза и в итоге склонил к самоубийству более двадцати учеников. Когда его преступления раскрылись, выяснилось нечто ещё более жуткое: он утверждал, что действовал ради продления собственной жизни, исполняя волю некоего таинственного божества. Суд над Мортеном так и не состоялся — в назначенный день он бесследно исчез, и полиция не смогла найти его следов. С тех пор эта история обросла жуткими легендами, а в архиве старой газеты тех лет Крис обнаружила единственный нечёткий снимок: пожилой человек со злобной, пугающей ухмылкой. Кристина тут же сделала скриншот статьи и отправила фото Саше, надеясь, что он вспомнит, похож ли этот старик на того человека, что подходил к нам в ресторане. Разумом Крис понимала, что Людовик Мортен из тех времён никак не мог дожить до наших дней, но суеверные мысли преследовали её всё настойчивее, и сопротивляться этому страху становилось труднее.

10 Глава

Тревожный звонок отца разбудил Кристину в половине седьмого утра. Новости были оглушающими: в родительском доме произошло ограбление. Та самая «идеальная» Антонина оказалась расчётливой самозванкой. Она исчезла, прихватив с собой самое ценное — древнюю аваонскую книгу, по которой мы проводили тот странный обряд в октябре прошлого года. Забыв обо всём, Кристина в одной пижаме выскочила на улицу. Сон мгновенно испарился, остался только холодный страх. Пальцы дрожали, ключи не слушались, но настоящая беда ждала впереди: машина наотрез отказалась заводиться. В полном отчаянии, едва сдерживая слёзы, она металась по двору, пытаясь вызвать такси. Страх за украденную реликвию мерк перед ужасом за родителей — страшно было даже представить, на что могла пойти преступница, если бы отец или мама застали её с поличным. В утренний час пик каждая минута ожидания такси тянулась как вечность. Воздух казался душным от предчувствия беды, нависшей над семьёй. Когда Кристина наконец доехала до места, у ворот, мелькая сквозь серый утренний туман синими вспышками, уже стоял полицейский автомобиль.

Пока следователь методично составлял протокол, Наталья Рудольфовна в деталях восстанавливала события ночи. Она отчётливо слышала звон разбитого стекла: у Антонины не было ключей от витрин, и она пошла напролом. Больше всего семью поразило то, что воровка не тронула по-настоящему дорогие экспонаты. Все ценности остались на своих местах — самозванку интересовала только древняя книга. Антонина оставила короткую записку. В ней она просила её не искать и настаивала, что манускрипту здесь не место. Было трудно поверить, что эта тихая, вежливая женщина оказалась способна на столь дерзкое притворство и кражу. В этот момент Кристина наконец призналась: агентство никого не присылало, Антонина была чужой с самого начала. Она также описала яркие приметы преступницы: редкую гетерохромию — один глаз тёмно-карий, а другой изумрудно-зелёный — и родимое пятно на лбу. Следователь сохранял оптимизм, уверяя, что найти пожилую женщину с такой внешностью будет несложно. Кристину душило чувство вины. Она знала правду задолго до кражи, но тянула время, пытаясь во всём разобраться самостоятельно. После случившегося она не смогла вернуться в свою квартиру и осталась у родителей. С того дня в доме Эйлер воцарилось тревожное ожидание: каждое утро и каждый вечер они обсуждали детали ограбления, надеясь на вести от полиции. Родители Кристины пребывали в шоке, а сама она не находила себе места, обвиняя себя за молчание о подозрительной домработнице. Неугомонный страх перед неизвестностью и пропавшая древняя реликвия вымотали всех окончательно. Эту угнетающую паузу оборвал телефонный звонок, которого Кристина ждала, затаив дыхание, и в одно мгновение заставил её сердце биться чаще. Звонил Артём. Его голос в трубке звучал легко и непринужденно: он предложил хоть на вечер оставить все проблемы позади и отправиться большой компанией на квест. Для Кристины это было не просто приглашение на игру, а спасительная соломинка. Шанс увидеть его, снова оказаться рядом и хотя бы на пару часов вынырнуть из кошмара с ограблением перевешивал любые сомнения. Об отказе не могло быть и речи — она была готова бежать на встречу по первому его зову. К тому же состав собирался из знакомых: Артём позвал нас с Сашей, а также Павла и Вениамина. Предчувствие того, что вся наша компания снова будет в сборе, впервые за долгое время заставило Крис искренне улыбнуться.

* * *

Квест обещал быть по-настоящему захватывающим. Сюжет, вдохновленный классическими фильмами ужасов, разворачивался в стенах заброшенного старинного особняка. Когда мы собрались по указанному адресу, масштабы игровой локации поразили воображение. Это было не просто стилизованное помещение, а реальный дом с историей: массивные колонны на входе, высокие арочные окна, в которых отражалось серое апрельское небо, и винтовые лестницы, уходящие в темноту верхних этажей. Глухие залы с пыльными каминами идеально вписывались в атмосферу хоррора, создавая ощущение, что за каждой дверью может скрываться нечто потустороннее. Мы стояли у дубовых дверей, ожидая начала. Артём Свиридов, как всегда, был в центре внимания — он что-то весело объяснял Кристине, активно жестикулируя. Крис, хоть и выглядела бледной после истории с ограблением, не сводила с него сияющих глаз. Саша и Паша обменялись крепким рукопожатием.

— Рад, что выбрались, — бодро сказал Паша, похлопав Сашу по плечу. — Сегодняшний квест — отличная проверка на прочность перед открытием магазина.

Всё моё внимание было приковано к Вене. Он стоял у одной из колонн в своём длинном сером пальто. Его каштановые волосы, слегка вьющиеся на концах, лежали на плечах. Веня шёл ко мне на встречу, тепло и немного лукаво улыбаясь. На ходу он вскинул руку, удерживая открытую ладонь чуть выше плеча в лёгком приветственном жесте.

— Привет! — произнёс он негромко.

Он подошёл вплотную и на секунду приобнял меня за плечи — это было очень естественное, дружеское движение, но от него по телу всё равно прошла волна тепла. Веня чуть отстранился, продолжая улыбаться, и внимательно заглянул мне в глаза.

— Ну как ты, нормально? — с улыбкой поинтересовался он. — Жива после вчерашнего забега по нашим барханам? Паша там реально с катушек съехал — полночи в чат идеи строчил, заспамил вообще всех.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение окончательно исчезает.

— Всё хорошо, — ответила я. — Наоборот, вчерашняя поездка меня взбодрила. Даже эскизы в голове начали складываться сами собой.

— Кто бы сомневался! — Веня легонько подтолкнул меня в сторону входа, где уже собирались остальные. — Слушай, давай договоримся на берегу: если в этом доме станет слишком жутко, просто хватай меня за руку. Будет повод спасти нашего топового иллюстратора от здешней чертовщины.

Его тон был лёгким и непринуждённым, мы пошли к дверям особняка, продолжая обсуждать какую-то мелочь по работе, будто действительно были старыми добрыми друзьями. Мы уже переступили порог особняка и оказались в прохладном, полумрачном холле. Тяжёлая дверь за нами закрылась. Пока остальные с интересом осматривали высокие потолки и затянутую паутиной лепнину, я повернулась к Вене.

— А как твои дела? — спросила я вполголоса.

Веня усмехнулся:

— Короче, я вчера вечером допустил трагический просчёт: вздумал предложить Паше в общем чате раскидать концепт магазина. Наивно полагал обменятся парой свежих мыслей в тихой дружеской беседе, чтобы потом вместе посидеть подумать. Но рок неумолим — кто ж знал, что его так понесёт!

Он выразительно закатил глаза, продолжая идти рядом со мной по скрипучему паркету, и добавил:

— Нет, Паша — это нечто. Мобильник жужжал часа три без остановки! Туда летело абсолютно всё, что приходило ему в голову. Я в какой-то момент перевернул телефон экраном вниз. Хотел как нормальный человек с ним поговорить, а получил спам-атаку. Вот думаю, может изящно выйти из чата?

Я тихо рассмеялась, представив воодушевленного Павла. В этой мрачной, пыльной зале особняка наш разговор отвлекал от атмосферы. Особенно врезалась в память гостиная: стены, обтянутые алым бархатом, тяжёлые шторы и старинные кресла создавали давящее, но захватывающее ощущение. Впечатленные антуражем, мы поначалу были настроены на весёлую игру. Нам сразу объявили, что в квесте задействованы актеры, и это только подогревало интерес. Начало было интригующим: мы стояли в пустом холле большого дома, где каждое наше слово отражает эхо. В соседнем зале зловеще мигала свисающая с потолка лампочка — эта подсказка. Команды и наводки доносились из старого радиоприёмника, шипение которого только добавляло жути. Мы с улыбками и нескрываемым азартом приступили к разгадке первой тайны, как вдруг раздался ужасающий хрип. Актёр, загримированный под реалистичного зомби, сидел в глубоком кресле. Он медленно сполз на пол и, слепо водя головой, будто ориентируясь лишь на запах, начал тянуться к нам. Крис, не выдержав эмоций, бросилась к дверям, но Тёма вовремя остановил её жестом, призывая к тишине. В этот момент грань между игрой и реальностью окончательно стёрлась. Мы полностью погрузились в атмосферу «адского дома», проживая эту жуткую историю вместе с его обитателями. Мы отыскали письмо с подсказкой о тайнике на втором этаже и сразу бросились вверх по лестнице. Снизу доносилось устрашающее рычание — зомби преследовал нас, карабкаясь обходным путём через шахту старого лифта. Мы вбежали в узкий коридор с голубыми цветочными обоями, и в ту же секунду дверь на первый этаж с грохотом захлопнулась. Саша дёрнул за ручку, но она была заблокирована. Свет в настенных лампах начал зловеще мигать. Все лихорадочно проверяли двери в коридоре, но открылась лишь одна, в самом конце. Едва мы подошли, как оттуда с криком выскочил человек с топором, похожий на свирепого грязного лесника. Началась игровая паника: наша команда бросилась врассыпную и попряталась в разных комнатах. Я, Артём и Вениамин оказались в заброшенной кухне. Оглядевшись, мы поняли, что это место больше напоминает лабораторию: полки и старый сервант были заставлены множеством жутких колб и банок с мутным содержимым.

Нам объяснили, что из каждой комнаты есть потайной выход, и мы принялись его искать. Тёма предположил, что дверь спрятана за полками с колбами, а мы с Веней нашли здесь узкий коридор с мутно-розовым цветом стен. В полумраке я внезапно почувствовала горький запах миндаля и сладость выделанных животных шкур — тот самый страшный запах из моих детских кошмаров.

— Смотри… — тихо произнёс Веня и указал вперёд. В конце коридора из темноты выплыла огромная двухметровая фигура. Из-за отсутствия головы силуэт казался ещё более устрашающим, а чёрные лохмотья одежды свисали до самого пола. Мы стояли, ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Вениамин осторожно преградил мне путь рукой, не давая идти дальше, а сам решительно двинулся навстречу существу. Но фигура внезапно свернула вправо и растворилась в воздухе. Веня бросился к стене в конце коридора, надеясь найти там выход, но наткнулся на пустой бетон, выкрашенный в тот же розовый цвет.

Мы позвали Артёма и рассказали, что видели здесь актёра, который только что скрылся за углом. Однако, как мы ни старались, найти выход в этом тупике не удалось — мы буквально обшарили каждый сантиметр стен и пола, но безрезультатно. В итоге пришлось вернуться на кухню, где потайную дверь всё-таки обнаружили в шкафу рядом с сервантом. Случай в коридоре так и остался для нас загадкой: там не было даже намека на скрытый проход. С остальными участниками нашей команды мы окончательно разминулись. Вернувшись к лестнице в вестибюле, все заметили, что из радио больше не поступает никаких команд. Тишина в доме стала подозрительной. Вениамин пошёл впереди, осторожно спускаясь по ступеням, а я следовала за ним. В какой-то момент он обернулся и негромко спросил:

— Что это за чертовщина сейчас была? Там, в коридоре… Как думаешь, а?

В его голосе больше не было шутливости, и я поняла, что этот странный силуэт озадачил его не меньше, чем меня.

— Не знаю, — ответила я, чувствуя, как по рукам бегут мурашки. — Но этот запах... горький миндаль. Я помню его с самого детства.

— Так, погоди. В каком это смысле ты его помнишь? — Вениамин хитро прищурился, но в его голосе прозвучало серьёзное беспокойство.

— Когда мне снились кошмары, они всегда заканчивались одинаково: в самый жуткий момент появлялся один монстр, и я чувствовала именно такой запах. Даже когда я просыпалась от страха в своей кровати, в комнате на самом деле пахло горьким миндалем и выделанными шкурами, как от старых дублёнок.

Вениамин на секунду остановился и опустил голову, будто я рассказала ему не про детские сны, а призналась в чём-то страшном.

— Жесть какая-то... — Тихо выдохнул он. Веня сглотнул и поднял на меня потяжелевший, озадаченный взгляд, в глубине которого прятался настоящий страх перед неизвестностью. — Этого… этого просто не может быть.

— Что ты имеешь в виду?

Мой голос звучал тихо, а Веня неловко переступил с ноги на ногу. В этот момент снизу раздались крики — нас звали Саша, Кристина и Паша. Веня подошёл ко мне вплотную. Я смотрела на него и не могла отделаться от мысли: кто он на самом деле? И почему он так странно реагирует? В голове всё перемешалось, и этот момент, несмотря на обстановку, показался мне каким-то особенным.

— Пустяки, забей, — нехотя усмехнулся он. — Мимолётное ощущение, что вся эта тема со снами дико напоминает один старый хоррор.

Он по-дружески, но очень тепло приобнял меня за плечи и добавил:

— Если судьба снова подкинет тебе во сне нечто подобное, просто набирай меня сразу, в любое время дня и ночи. Не скромничай, я всегда на связи. Потопали лучше вниз, а то нас там уже, наверное, потеряли.

Мы направились к остальным, но его слова и то, как он меня обнял, надолго выбили из колеи.

— Спасибо, — тихо сказала я, когда мы начали медленно спускаться по скрипучей лестнице.

— Я серьёзно! — Веня шёл на полшага впереди, подсвечивая нам путь. — Даже если тебе это просто приснилось, не держи в себе. Тебе по-любому полегчает, если выговоришься.

— А у тебя бывают такие сны? — спросила я, стараясь перешагнуть через пролом в ступеньке. — Которые кажутся слишком реальными?

Веня остановился и посмотрел на меня через плечо.

— Полно причуд у каждого, Виктория. Мои сны тебя вообще знатно так удивят, если расскажу.

Мы спустились в холл. По легенде квеста, у нас оставалось совсем мало времени, чтобы покинуть особняк, иначе мы рисковали «остаться здесь навечно» и раз за разом проживать этот кошмар. Мы носились по залам, искали ключ и прятались от актёров; честно говоря, страшно уже не было — скорее, азартно и весело. Ключ удалось найти буквально в последнюю минуту, и мы благополучно выбрались. Уже в административном холле, переводя дух, мы с Веней спросили про того высокого актёра в розовом коридоре. Однако администратор уверенно ответила, что на втором этаже в этой зоне актёры не работают, и там даже нет микрофонов. Мы решили, что нас просто пытаются припугнуть на прощание, и стали настаивать на своём. Тогда девушка развернула к нам монитор и показала записи с камер видеонаблюдения. На экране было отчётливо видно нас: мы стоим у порога абсолютно пустого, мрачного розового коридора. Видно, как Вениамин преграждает мне путь рукой и идёт до самой стены, но в кадре — только мы. Больше там никого не было.

11 Глава

Вечерний стадион медленно тонул в синих сумерках. Огромное пространство почти опустело, лишь на дальних дорожках изредка мелькали тени бегунов. Мы устроились у теннисного корта. Пока Кристина, Артём и Саша о чём-то негромко болтали на скамейке, мы с Веней решили сыграть партию. Меня захлестнул настоящий азарт. Я носилась по корту, отбивая его подачи, и чувствовала, как по телу разливается приятный жар. Дыхание сбивалось, но я лишь смеялась и подначивала его, совершенно забыв о своей привычной скромности. В какой-то момент мы остановились у сетки, чтобы перевести дух. Веня, вытирая лицо краем кофты, посмотрел на меня со странной, хитрой улыбкой. И вдруг всё изменилось. Воздух, только что пахнувший талым снегом и погоревшим сеном с вечерней прохладой, внезапно стал другим. До меня донёсся резкий запах: горький привкус миндаля, смешанный со сладковатым, животным запахом выделанных шкур — так пахнут старые мужские дублёнки, долго лежавшие в пыльном шкафу. В детстве именно этот запах был фоном моих страшных снов. Откуда он здесь? В ту же секунду меня сковал ледяной холод. Сердце, только что бешено стучавшее от бега, заныло от внезапного страха. Навалилось жуткое чувство обречённости, будто я оказалась в западне, из которой нет выхода. Я обернулась, всматриваясь вглубь стадиона, за бетонной колонной в самой гуще непроглядного мрака, кто-то был. Я не видела очертаний тела или лица, но ощущала пристальный, немигающий взгляд. Кто-то сидел там, в кромешной темноте, и смотрел на меня в упор, не шевелясь.

— Боже мой, ты чего?! — долетел до меня приглушённый голос Вени. Он сразу перестал улыбаться и сделал быстрый шаг ко мне. — На тебе же лица нет. Что стряслось? Что ты там такое умудрилась увидеть?

Я не могла ответить. Горло перехватило, а тот чужой запах становился всё отчётливее. Страх впервые с детства стал таким первобытным, горьким и пронизывающим всё тело, будто мою душу хотят вырвать такими сильными лапами, что никакое сопротивление не сможет меня спасти. В такие моменты всё остальное кажется безобидным и безопасным, закрывается пеленой, лишь бы не погибнуть, лишь бы рядом были люди. Веня, заметив мой дикий молчаливый ужас, резко откинул мешавшую сетку и подошёл близко.

— Что ты там увидела? — Он растерялся, а голос стал тревожным.

Я не выдержала. Весь тот ужас вырвался наружу неконтролируемой дрожью. Я сделала шаг навстречу и буквально врезалась в него, впервые в жизни так отчаянно ища защиты. Я прижалась к нему всем телом, вцепившись пальцами в его кофту.

— Мне так страшно...

Он тут же прижал меня к себе, стараясь успокоить. Но ужас был сильнее: я чувствовала, что даже его объятия не защитят меня от того, что должно случиться. Веня почувствовал это и сжал руки ещё крепче.

— Тише, моя хорошая, всё в порядке... Я здесь, рядом. Ну ты чего, успокаивайся… — прошептал он, утешая меня. — Что вообще случилось? Кто сумел тебя так сильно напугать? Ну же, не молчи, поделись со мной.

Он отстранился почти на сантиметр, наклонился и заглянул мне прямо в лицо. В моих глазах он не нашёл ничего, кроме бездонного, первобытного ужаса. Я не могла найти слов — язык онемел. Я лишь молча подняла дрожащую руку и указала пальцем туда, в сторону бетонной колонны, откуда из непроглядной темноты на меня продолжал давить тот тяжёлый, невидимый взгляд. Веня проследил за моим жестом, всматриваясь в темноту. Он медленно поднял голову и козырёк его кепки больше не скрывал лица.

— Так, стоп... это что, миндаль что ли? — едва слышно пробормотал он, не скрывая волнения.

Он медленно перевёл взгляд на меня, а в его зрачках оказалось то же самое узнавание, которое я меньше всего ожидала увидеть.

— Я, походу, знаю его, — тихо произнес Веня. — Этот запах...

Его признание ударило сильнее любого крика. Вениамин продолжал крепко сжимать объятья, согревая своими ладонями. Его голос звучал спокойно, но я чувствовала, как сильно колотится его сердце.

— Всё нормально, слышишь? Да нет там никого, — тихо говорил он, заглядывая мне в глаза. — Давай я сейчас быстренько проверю, и ты сама увидишь.

Он плавно отстранился, достал из кармана телефон и щёлкнул выключателем фонарика. Тонкий, холодный луч блеснул в синеве стадиона. Веня решительно развернулся и пошёл через всё поле — прямо к той самой трибуне, к массивной бетонной колонне, за которой затаилась тьма. Я стояла не шевелясь, вцепившись пальцами в край сетки. Я видела, как его фигура становится всё меньше, а свет фонарика падает на пустые сиденья и серый бетон. Чем ближе он подходил к тому месту, откуда я чувствовала этот неотступный, зверский взгляд, тем сильнее мне хотелось закричать, чтобы он вернулся. Когда до колонны оставалось всего несколько шагов, яркий луч света внезапно погас. Веня остановился. В темноте я увидела, как он обернулся в мою сторону и развел руками, показывая на тёмный экран телефона — мол, сел в самый неподходящий момент. Но он не повернул назад. Он сделал последние шаги и вошёл в самую гущу мрака под колонной. Я видела лишь его смутный силуэт. Веня вытянул руку и медленно, вслепую, провел ею по пустоте, прощупывая пространство, где, как мне казалось, кто-то сидел и смотрел на нас в упор. Там никого не было. Совершенно никого. Он постоял там ещё мгновение — я видела, как он глубоко вдохнул, и поняла: там, тот запах горького миндаля был слишком стойким. Веня развернулся и спокойным, размеренным шагом пошёл обратно ко мне. Когда он был уже рядом, на его лице была та же успокаивающая улыбка.

— Вот видишь? Никого, — сказал он, снова обнимая меня за плечи. — Обыкновенные старые трибуны. Ну всё-всё, тише... Слышишь меня? Сделай глубокий вдох... Вот умница.

— Там... там точно никого нет? — шёпотом прохрипела я, всё ещё не отводя взгляда от той тёмной колонны.

— Там пусто, уверяю тебя… Вообще никого. Только пыльный бетон и ветер в пролётах. Наверное, просто какая-то тень неудачно упала, вот ты и испугалась… Родная, ну тише, всё хорошо.

— Но твой телефон... он погас именно там, Веня. Погас прямо в той темноте!

— Забыл зарядить, — он нехотя усмехнулся, мельком взглянув на телефон в своей руке. — Мобильник сел прямо в самый драматичный момент. Досадное совпадение. Ты только не волнуйся, ладно?

Он притянул меня к себе, обнимая так крепко, что я слышала, как бешено колотится его сердце. Оно стучало совсем не в такт его спокойному голосу:

— Чудо ты моё... — Он уткнулся подбородком мне в макушку. — Я с тобой, ничего не бойся. Мы сейчас пойдём к ребятам, Кристина нас уже заждалась. Хочешь, по дороге возьмём чашку твоего обожаемого облепихового чая? Тебе согреться надо обязательно.

— Веня... — Я заглянула ему в глаза. — Ты тоже это почувствовал. Миндальный запах. Ладно я его с детства помню, но ты...

Его маска спокойствия чуть не соскользнула, обнажив какой-то тайный ужас, тайную боль, как перед чем-то трагическим и неизбежным. Но он быстро взял себя в руки и снова нацепил свою напускную хитрую улыбку, от которой всегда сквозило раздражающей загадочностью.

— Может, из гаражей поблизости потянуло… Да ладно тебе. Всё же хорошо. Я здесь, и вообще никому тебя обидеть не дам. Мы же друзья!

Он поднял руку, и мы молча синхронно дали друг другу пять. Веня говорил ласково, но я видела, как он то и дело бросает короткие, полные боли взгляды за мою спину, в ту самую темноту, которую он только что назвал «пустой». Он лгал мне, потому что боялся не меньше моего. Мне с самого раннего детства не было так страшно — тот детский испуг перед темнотой под кроватью казался теперь невинной шалостью по сравнению с тем, что сжимало моё горло сейчас. Это был не просто страх, это был первобытный ужас, который выключал волю. Но самым страшным было другое — чувство абсолютной, обреченности, которое я испытала впервые в жизни. Это было не предчувствие опасности, а ощущение захлопнувшейся западни. В ту минуту я осознала, что значит быть «загнанной» — когда ты ещё дышишь и стоишь на ногах, но внутри уже понимаешь, что спасения не существует.

* * *

К концу апреля зима почти уступила место весеннему настроению, когда все мысли только о предстоящих праздниках и планах на лето. За это время мало что изменилось. Антонина Вайнрих всё ещё числилась в розыске, а загадка того странного существа в коридоре старого дома во время игры так и осталась неразгаданной. Мы лишь успокаивали себя тем, что это был чей-то очень удачный розыгрыш. Лишь изредка я и Саша вспоминали таинственного незнакомца по имени Людовик и его странное предупреждения насчет книги. Фотография, которую прислала Крис, была слишком размытой и нечёткой — по ней невозможно понять, есть ли реальное сходство между этим человеком в ковбойской шляпе и тем самым героем жуткой норвежской истории. Совпадение имён всё равно не давало нам покоя: слишком уж странно, что и наш случайный незнакомец в тёмных очках, и тот учитель-безумец из прошлого звались одинаково — Людовик Мортен.

За такое короткое время Вениамин стал для меня по-настоящему близким человеком. Мы могли часами говорить по душам, ничего не скрывая и не пытаясь казаться лучше, чем есть на самом деле. Но глубоко внутри меня не отпускало странное сомнение: а что, если он и есть тот самый воображаемый друг, внезапно ставший реальным? Эта мысль вызывала целую бурю противоречий. С одной стороны — трепетное, родное тепло, знакомые до боли жесты и даже фразы, которые я будто уже слышала раньше. С другой — ледяной страх перед чем-то необъяснимым. Если бы не тот обряд в октябре, я бы, наверное, просто списала всё на совпадения, но теперь подозрения терзали меня с каждым днём всё сильнее. Мне безумно хотелось открыться Кристине, но я понимала: никто не поверит. Так я и оставалась один на один со своими догадками, не зная, радоваться мне этому чуду или бежать от него.

Вениамин и Павел пригласили нас на Байкал в эти выходные — наши общие знакомые давно обещали показать петербуржцу легендарное озеро. Я и сама была там всего пару раз: один — ещё со школой, а второй — при каких-то смутных обстоятельствах, которые теперь и не вспомнить. Кристина поначалу сомневалась, всё ещё переживая из-за кражи, но в итоге согласилась поехать. Местом сбора выбрали квартиру Вениамина — от него было удобнее всего выезжать из города. Его дом, современный жилой комплекс, правда с не очень уютным двором и кучей магазинов, находился почти в самом центре, рядом со старым действующим кинотеатром. Эта поездка, организованная ребятами, была для нас с Крис отличным шансом наконец-то выдохнуть. Утром Веня заехал за мной, и я так торопилась, заставив его довольно долго ждать. Удивительно, но в его присутствии я всё чаще забывала о мистическом вопросе, что мучил меня наедине с собственными мыслями. Пока мы ехали, мы увлеченно мечтали: как здорово было бы отправиться в поход на великах или сидеть летом после дождя на веранде деревянного дома с видом на густой еловый лес. А ещё — натянуть на стену белую простыню вместо экрана, чтобы до утра смотреть атмосферные американские ужастики из девяностых, а под рассвет забраться на крышу чердака и свесив ноги молча смотреть, как просыпается город. Мы почти приехали, это был жилой комплекс песочного цвета с необычной архитектурой и множеством остекленных лоджий. Сегодня солнечно, на небе застыли пушистые белые облака, а на газонах только-только начинала пробиваться первая зелень. Мы проехали мимо магазинов и кафе, расположенных на первом этаже комплекса, и свернули вглубь двора. Веня уверенно вёл машину, лавируя между припаркованными авто, пока мы не остановились прямо у его подъезда, двери которого скрывались в тени глубокого, немного мрачного крыльца.

Мне безумно нравилось это наше новое состояние — такая естественная, тёплая дружба без лишнего притворства. Веня излучал какую-то удивительную лёгкость, которая передавалась и мне. Мы иногда подкалывали друг друга, перебрасываясь короткими фразами, и это было совсем не обидно, а наоборот — ужасно уютно. Я ничего не знала о том, в какой семье жил Веня, как прошло его детство, и почему он не рассказывает о своих близких. В подъезде шёл, видимо, ремонт, яблочно-зелёные стены пахнут краской, лёгкий сквозняк витает между балкончиками, а мы поехали на лифте, где строители перевозили кули с цементом. Двери на этаже были тоже у всех одинаковые, тёмно-коричневые из грубого шершавого металла. В руках Вениамина зазвенели ключи, и со звуком открывающегося дверного замка вперемешку с подъездным эхо, словно тёплый дымок, опять окутал меня сладкий хлебный тонкий аромат, и как только дверь открылась, а взгляд упал на тёмный ламинат, запах стал сильнее. Сердце замирало каждый раз в такие моменты, мы заходим в прихожую, в тёмный большой коридор, Вениамин включает свет. Я стала незаметно рассматривать обстановку. Вдоль синей стены коридора, слева, расположен стеллаж из чёрного металла с массивными полками из дерева, на полках много книжек и пластинки, ещё ночник в золотистой рамке и красивый камень с кристаллами. Коридор широкий с выступом справа, за которым расположена гостиная. Стены в гостиной из натурального кирпича, такого тёплого цвета, а в центре комнаты обеденный стол с четырьмя стульями, за ним зелёный диван, разграничивающий зону отдыха, оттуда выглядывали кисточки узорчатого мягкого ковра, угол длинной дубовой тумбы под ретро и на стене чёрным прямоугольником телевизор. На полу в комнатах блестит паркет, а с потолка кое-где свисают светильники. Напротив обеденного стола, с другой стороны гостиной расположен чёрный кухонный гарнитур на фоне синей стены. В другой комнате спальня с таким же синим цветом стен, алым узорчатым гобеленом и чёрными комодиками, там же у стены массивный деревянный письменный стол, словно антикварный, на котором стоит моноблок, а в углу стеллаж с комнатными растениями. С детства люблю рассматривать интерьеры, а здесь видна идея. Мне до безумия было любопытно, как живёт Вениамин, какая обстановка его окружает. Несмотря на кирпичные тёплые стены гостиной здесь очень уютно, в воздухе витает тот самый аромат из моего детства, да, мне не показалось.

— Ну, добро пожаловать в мои скромные петербургские хоромы на сибирской земле, — негромко сказал он.

Веня подошёл ближе и, прежде чем мы двинулись к входу, легко коснулся моей ладони, заметив мою секундную заминку, он добавил:

— Да не бойся ты, призраков тут точно нет.

Его спокойствие и этот непринужденный тон сразу сняли остатки моего напряжения. Едва я переступила порог, ко мне сразу же подкатился ластиться огромный, толстый полосатый котяра — я была в полном восторге, этого важного парня зовут Тимофей.

— Ого! А это что за кабачок? — Я осторожно погладила кота. — Какой классный. Твой?

— Это Тимоха, — улыбнулся Веня, разуваясь. — Взял его на передержку до июля. Мужик с характером.

— Какое чудо! — Напрочь забыла я обо всем на свете. — Тимоха, ты просто невероятный.

— Сам удивлён, что он к тебе так ломанулся, — хмыкнул Веня, проходя в комнату.

— Тим, ты покорил моё сердце, — призналась я.

Настоящий сибирский богатырь: его плотная шерсть лоснилась идеальными табачно – серыми полосками, а пухлые щёки и широкая морда придавали ему суровый, недовольный вид. Он вальяжно переваливался на бок, растопыривал подушечки лап, намекая, что его нужно чесать. Это был добрый избалованный кот.

— Ну всё, ты попала, — донёсся из кухни голос Вени вместе с шумом закипающего чайника. — Теперь он от тебя не отвяжется.

— Для такого мужчины ничего не жалко, — ответила я, проводя рукой по полосатому меху. — Веня, серьёзно, как ты умудрился его заполучить? Его хозяева вообще в своём уме — оставить такую роскошь?

— Хозяева в отпуск улетели. А Тимка у них парень непростой. Питание там всякое, витамины… Короче, заморочек выше крыши.

Мы перешли за стол, но самое забавное было в том, что Тимофей не остался в гостиной. Он вальяжно прошествовал за нами, прыгнул на свободный стул и устроился там, выпрямив спину, словно настоящий джентльмен. Кот чинно сложил лапки перед собой и внимательно перевёл взгляд с меня на Веню, как будто полностью учувствовал в нашей беседе.

— Боже, Веня, посмотри на него! — Я не могла сдержать улыбку. — Ему не хватает галстука-бабочки. Или хотя бы личного набора столовых приборов.

Веня негромко рассмеялся. Рядом с ним всегда было так легко. В его лёгкости было столько спасительного юмора и дурашливости, он умел парадировать людей, петь, перевести серьёзность в шутку, даже когда этого не хочешь. В необычной, притягивающей взгляд внешности скрывался по-настоящему глубокий характер. Мне безумно хотелось узнать о нём как можно больше, особенно о его семье и жизни. Веня охотно делился историями. Он рассказывал, как ввязался в эту безумную поездку из северной столицы в Сибирь и как до этого обживался в глухой глубинке под Питером, где вечно что-то происходило. Он с азартом коллекционировал модели Лего, и меня тронуло его признание завести домашнего соболя или какое-нибудь другое необычное животное. Мы могли часами говорить на эту тему.

— Какая у тебя интересная квартира, Веня, — не удержалась я от комплимента. — Ты её уже с такой обстановкой снял?

— Да нет, я не арендую, — загадочно улыбнулся он. — Это моя собственная обитель. Личные квадратные метры.

— Твоя? — Я искренне удивилась. Он лишь утвердительно кивнул. — А как же Петербург?

— Да, я продал там недвижку и обосновался здесь. Если вдруг меланхолия поманит обратно, всегда можно будет эту продать и ретироваться в питерские туманы...

— Но интерьер... — Я обвела взглядом стильную комнату. — Кто всё это придумал?

— Я понял, к чему ты клонишь, — слегка рассмеялся он и многозначительно указал на себя. — Дизайн авторский, плод моей безудержной фантазии.

— Получается, в Питере ты тоже жил один? Как ты в глубинке оказался? У тебя там родственники?

В этот момент Веня внезапно изменился в лице. Он вытянул руки перед собой, плотно сомкнув ладони, и заговорил тихим, серьёзным голосом:

— Вик, я никому ещё этого не говорил... Но тебе скажу. Родителей у меня нет. И родственников нет.

Моё горло словно сдавило невидимыми тисками. Я ошарашено взглянула на него и почувствовала, как внутри всё похолодело от этого внезапного признания. Заметив мой неподдельный испуг, Веня слегка подмигнул, обеззараживающе рассмеялся, протягивая руку через стол.

— Эй, ну ты чего? — Он накрыл мою ладонь. — Всё нормально, слышишь? Блин, извини ради бога, не думал, что это так мрачно прозвучит. На самом деле там долгая история. Давай не будем портить это великолепное утро всякой грустной фигнёй.

— Веня, ну так же просто не бывает. У каждого человека есть какая-то родня.

— Ну может где-то и есть, — ответил он, уводя тему в сторону. — Но я сирота.

— В интернате рос? — тихо спросила я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Ну, типа того… — уклончиво ответил он.

Было очевидно, что он всеми силами пытается съехать с темы, но моё любопытство уже было не остановить. Разгадка его прошлого ускользала, а логика никак не сходилась. Я точно знала, что Веня старше меня на два года, но понятия не имела, чем он занимался всё это время до открытия магазина.

— Погоди, а где же ты учился? — спросила я. — Ну, до этого.

Веня вздохнул.

— Да нигде, по сути, не учился. Только в этом году поступил. До этого всё как-то не до лекций было, жизнь постоянно вносила свои хаотичные коррективы. Слишком много всего навалилось разом.

Я смотрела на его профиль и сравнивала. Тёмные каштановые волосы создавали резкий контраст со светлой кожей, локоны опускались на плечи. Он выглядел очень серьёзным и сосредоточенным. Веня печально вздохнул и снова повернулся ко мне:

— Ты чего притихла-то? Всё хорошо? Я тебя не напугал?

— Чем именно?

— Ну, тем, что я так резко поддался меланхолии, — пояснил он, бережно сжимая мою руку. — Моих откровений про интернат, сиротство.... Короче, про всё моё прошлое. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я какой-то проблемный тип с кучей тайн. Всё нормально, честно.

— Да нет, я не испугалась, — покачала я головой, чувствуя, как от его тепла проходит оцепенение. — Скорее просто удивилась.

— Жаль, безумно жаль, что этот разговор не случился между нами намного раньше, — тихо произнёс Веня и облокотился на стол, скрестив пальцы и подпирая ими подбородок.

— Так получается, ты сирота из Петербурга? — ещё раз уточнила я, пытаясь уложить эту информацию в голове.

— Ну да, типа того, — согласился он, слабо улыбнувшись.

— Знаешь… — Я внимательно всматривалась в его черты. — Ты мне очень напоминаешь моего старого друга. Он тоже был сиротой.

Веня понимающе кивнул, а я предпочла промолчать о том, что тот самый «старый друг» на самом деле существовал только в моём воображении.

— Надо же, какое совпадение, — негромко ответил он и странно улыбнулся с мимолётной догадкой. Но он тут же сморгнул это наваждение и отрезал: — Мир вообще тесен, похожих людей полно.

В этот момент раздался звонок домофона — приехали Кристина с Павлом. Мы засуетились, начали собираться, и напряжённая атмосфера моих личных переживаний осталась в стороне. Оказалось, что Крис и Паша тоже впервые были в гостях у Вениамина, так что все с интересом осматривались.

— Кристина, слушай, — вдруг спросил Веня, пока мы возились в прихожей. — Вика мне уже несколько раз говорила, что я похож на её друга. Что это за таинственный персонаж?

Я испугалась. Я никогда раньше не рассказывала ему подробностей, всегда уходя от разговора, и этот вопрос застал меня врасплох. Я растерялась, а Кристина с явным недоумением посмотрела на меня — мол, «Ты чего, с ума сошла? Зачем ты это плетешь?»

— А-а-а, ну... это друг детства, они давно дружили, — замямлила Крис, пытаясь спасти ситуацию. — Ещё в детстве…

Веня удивленно вскинул свои выразительные каштановые брови и снова перевёл взгляд на меня.

— Твоё детство проходило в столь зрелой компании?

— Он был старше, — быстро сочинила я. — Года так на четыре...

— Сколько раз тебя спрашивал, ты про него никогда не рассказывала, — заметил Вениамин, не сводя с меня глаз.

Напряжение стало слишком явным. Я не выдержала и решила признаться:

— На самом деле, Веня... дело в том, что этот мой друг был придуман.

— Придуман? — он вдруг рассмеялся, но в его смехе не было ни капли издёвки, только доброе изумление. — Так ты его сочинила, что ли? И он тоже сирота, как я?

— Ну да — ответила я, стараясь сохранять спокойствие.

— Ты сирота? — удивилась уже Кристина, переводя взгляд с меня на Веню. — Я не знала...

— И внешне очень похож, — тихо добавила я, чувствуя, как пазл в моей голове складывается в пугающую, но красивую и странную картину.

— Вау! — рассмеялся он, качая головой. — Ну ты и чудо, Вика!

Кристина хитро прищурилась и в шутку спросила:

— Погоди, а ты ведь не он? Ну, не тот самый «выдуманный» парень?

— Да ладно тебе, ты сама-то веришь в такие совпадения? — с той же ироничной усмешкой парировал Вениамин.

— А если бы верила? — не отступала Крис, явно забавляясь этой ситуацией.

— Ну тогда у меня для тебя плохие новости... — Веня многозначительно улыбнулся, намекая на то, что вся эта история звучит как минимум странно.

— Всё, идём! — перебил нас Паша, подталкивая всех к выходу. — Хватит уже сказки рассказывать, а то мы так до Байкала не доедем.

Мы вышли в подъезд, но Кристина всё никак не унималась. Пока мы ждали лифт, она шепнула мне на ухо:

— Слушай, а ведь и правда... Даже манера шутить один в один. Ты уверена, что не вызвала его тогда у ольхи?

Я лишь отмахнулась, хотя сердце снова стучало напролом. Вениамин, стоявший рядом, будто почувствовал наш шёпот. Он обернулся и, прежде чем зайти в лифт, подмигнул мне:

— Если я и чья-то фантазия, то у автора был хороший вкус.

Этот короткий обмен шутками окончательно разрядил обстановку, и мы, наконец сели в машину, выехали со двора.

Всю дорогу мы не умолкали: обсуждали планы на выходные, перекидывались мнениями о последних новостях, но чаще всего возвращались к хобби-центру. Миновав городские пробки и мосты, мы наконец вырвались на трассу. Пейзаж за окном сменился: теперь нас обступал весенний лес, он ковром спускался с горных склонов и где-то вдали сливался с пронзительно-голубым небом. Веня уверенно вёл машину. Несмотря на то, что поездка задумывалась как знакомство петербуржца с Байкалом, ему никто не подсказывал дорогу. Я сидела рядом, на переднем сиденье, и с удивлением заметила, что у него даже не включен навигатор. Он спокойно смотрел вдаль, вовремя перестраивался и входил в повороты так, будто проезжал здесь сотни раз. Его каштановые пряди ровно скользили по плечу при каждом движении, а во взгляде была абсолютная уверенность.

— Слушай, Веня, — не выдержала я, — ты точно здесь впервые? Ориентируешься подозрительно хорошо.

Веня мельком взглянул на меня, когда в его глазах снова проскользнула та самая загадочная искра.

— У меня интуиция прокачена на максимум, — ответил он, прибавляя скорость. — Вот и вся магия.

Кристина с заднего сиденья весело поддакнула:

— Вика, может он в прошлой жизни был местным егерем!

Мы рассмеялись, но я всё равно продолжала наблюдать за его профилем. Эта его странная осведомлённость и лёгкость, с которой он принимал наш мир, продолжали подпитывать мои догадки. Веня был на редкость чудаковатым, но по-настоящему добрым и искренним парнем. В нём удивительно уживались простая пацанская интонация и интеллектуальный, слегка пижонский стёб. От него веяло абсолютной уверенностью и какой-то неуловимой загадочностью — эта харизма мгновенно притягивала к себе. Веня никогда не ныл, не проявлял слабости и не просил помощи, что бы не случилось. Рядом с ним я чувствовала себя как за каменной стеной. Он умел окружить заботой, становясь настоящим покровителем и лучшим другом, который не упускал шанса вставить свои нравоучения. Это ощущение абсолютной защиты было настолько сильным и знакомым, что меня снова пронзило дежавю: именно так, до мельчайших нюансов, всегда ощущалось присутствие моего воображаемого друга. Его сила, которая временами даже раздражала меня, заставляла чувствовать себя рядом с ним совершенно слабой.

— Кстати, Кристина, — Паша неожиданно сменил тему, — твой бойфренд так и не смог с нами поехать…

— Он не мой бойфренд! — тут же возмутилась она.

— Но ты сразу поняла, о ком речь, — Паша рассмеялся, довольный своей подколкой.

— Между прочим, он ведь фотограф, — вспомнила я. — Профессионал, которого в городе многие знают, а я об этом даже не догадывалась.

— Значит, это правда… — Вздохнула Кристина, глядя в окно на проплывающие мимо деревья.

А я всё думала о Вене, чем больше я узнавала его, тем чаще замечала в нём черты, которые казались знакомыми, но при этом вызывали лёгкое неприятное напряжение. Он был скрытным и загадочным, а в его карих глазах часто мелькал хитрый прищур. Казалось, его взгляд стреляет насквозь, читая мысли, и скрыть от него что-либо просто невозможно. Нас объединяло многое: общие интересы и, что важнее всего, схожие взгляды на отношения между людьми. Когда я снова спросила, откуда он так хорошо знает местную дорогу, он опять хитро улыбнулся, будто это была сущая мелочь.

— Веня, а ты слышал когда-нибудь про Людовика Мортена? — поинтересовалась я, решив сменить тему.

— Нет, не слышал. А кто это?

— Вообще-то, есть два человека с таким именем. Один из прошлого — он совершил массовое ритуальное убийство. А другой встретился нам совсем недавно и наговорил кучу странностей.

Веня крепче перехватил руль, не отрывая взгляда от убегающей вперёд трассы.

— Звучит жутко. Что он вам за страшилки порассказывал?

— У отца Кристины, он археолог, есть в коллекции одна древняя книга. Мы были на концерте у Сашки, когда этот Людовик подошёл к нам. Он предупредил, чтобы мы никогда и ни при каких условиях не читали её, — поделилась я.

— Да и вообще, — подтвердила Кристина, — откуда какой-то незнакомец может знать о частной коллекции моего отца? Это очень странно.

Веня ещё крепче сжал руль, в глазах мелькнула глубокая серьёзность, он заставил себя расслабиться и силой сохраняя обыденную лёгкость спросил:

— Что за книга?

— Да ничего особенного. Книга древнего народа, сборник былин, — ответила Крис, стараясь не придавать этому большого значения.

Веня ничего не ответил, всё ещё пристально глядя на дорогу.

— Хм... — наконец протянул он. — Интересно…

Его взгляд, устремлённый на дорогу, стал неподвижным, он внезапно погрузился в свои мысли. А вокруг тем временем разворачивалась невероятная красота: величественные склоны гор, укрытые зелёными коврами хвойных лесов, и бескрайняя, искрящаяся гладь озера. Мы добрались до Байкала уже к обеду, когда солнце стояло высоко и во всю припекало, а деревья расступились, открыв огромную синюю воду прямо до самого горизонта. Лодки у берега, тихий шум волн, набегающих на камни, и этот чистый ни на что непохожий воздух — мы просто застыли на пять минут, молча разглядывая эту красоту.

Потом, оставив машину, пошли к подъёмнику на Камень Черского. Нас плавно потащило вверх над макушками лиственниц и сосен, а финальную горку мы одолели уже на своих двоих, прилично так запыхавшись, но на самой вершине про усталость сразу забыли. Ветер там, конечно, сильный дул, зато весь исток ангары и Шаман-камень были видны как на ладони. Пока мы с Веней любовались видом, Крис с Пашей вовсю дурачились неподалёку: Паша картинно принимал позы супермодели на фоне гор, Кристина смеялась.

Вниз к побережью спускались пешком, болтая обо всём на свете и вдыхая запах нагретой на солнце хвои и смол. Крис и Паша сразу убежали далеко вперёд, их голоса быстро затерялись где-то среди деревьев, а мы с Веней не спеша шли по узкой таёжной тропе. Тропинка то и дело виляла, уходя вниз довольно крутым углом, и на каждом сложном участке, где из земли торчали скользкие корни, или осыпались мелкие камни, Веня тут же оборачивался и протягивал мне ладонь. Стоило мне на одном из уступов совсем расслабиться и чуть не поехать по гравию, как он крепко перехватил меня за локоть и удержал.

— Воу-воу, полегче на поворотах! Давай обойдёмся без экстремального туризма, ладно? Тихо-тихо, я держу. Я, конечно, атлет в душе и кавалер по призванию — могу тебя до низу на руках донести, вообще не вопрос, но давай ты всё же побережёшь свои прекрасные ножки. Они нам ещё пригодятся, поверь мне на слово.

Не дождавшись моего ответа, прежде чем успела сообразить, Веня легко подхватил меня на руки, будто я вообще ничего не весила. От неожиданности я тихонько ойкнула и инстинктивно ухватилась за его плечи. Он уверенно потащил меня вниз по тропе, даже не глядя под ноги, и с абсолютно невозмутимым видом выдал:

— О, тише, тише, не брыкайся, а то оба в кусты улетим.

Когда мы спустились, ноги после этой тропы приятно гудели, а от Вениного марш – броска у меня до сих пор слегка кружилась голова. Крис и Паша уже лениво ждали нас у первой вывески. Спустились и поняли, что проголодались. Зашли в небольшое кафе прямо у воды и устроили самый душевный обед в жизни: заказали наваристую уху, от которой ещё шёл пар, тарелку малосольного сагудая сочного, тёплого омуля горячего копчения, а запивали всё это горячим облепиховым чаем с мёдом.

Уже к вечеру, когда солнце начало плавно садиться за горы, окрашивая воду в золотистые нити, Крис и Паша ушли к причалу рассматривать сувениры из байкальских камней, а мы с Веней устроились на больших, ещё тёплых камнях у самой кромки воды. Вся его обычная пижонская уверенность и шуточки куда-то ушли, оставив ту самую честность, которая так сильно в нём цепляла. Веня смотрел в даль на затихающее озеро, и говорил о том, как важно ему то, что происходит сейчас. Он говорил, что раньше будто не жил толком, а просто плыл по течению, и только в последние недели начал по-настоящему чувствовать каждый день. В этих словах было много знакомого, я сидела рядом, боялась даже пошевелиться, пытаясь понять, откуда внутри это сумасшедшее чувство, будто его голос всегда звучал в моей голове. А на озеро тем временем тихо ложились синие сумерки.

День выдался удачным, и все чувствовали себя отлично. Я шепнула Кристине, что нам нужно серьёзно поговорить. Она согласилась и попросила меня остаться сегодня у неё на квартире — ей как раз нужна была помощь с окончательным переездом, ведь оставлять отчий дом она больше не планировала.

Поездка оставила в душе тёплый след, и в мыслях я уже планировала, как мы вернёмся сюда снова. Хотелось не просто пробежаться по берегу, а остаться с ночевкой: разбить лагерь, смотреть, как искры костра улетают в чёрное небо, и слушать тихий перебор гитарных струн. Казалось, пары дней в такой тишине было бы достаточно, чтобы что-то исправить. Но реальность была иной. Сегодняшний день мы провели, показывая Байкал гостю из Петербурга. Было странно и даже немного обидно видеть, как уверенно он ориентируется на местности без нашей помощи. Красота священного озера не стала для него откровением; он вежливо восхищался, но в его глазах не было того трепета, который случается при первой встрече с величественным. Кристина, заметив это, лишь понимающе переглянулась со мной. В город возвращались уже как наступили сумерки. Прощание с Веней вышло сухим и натянутым — это оставило неприятный осадок. Он просто сказал:

— На связи, звони, если что.

Когда машина затормозила у дома, где Крис снимала квартиру, мы с ней молча вышли. Паша попрощался, и мы, не сговариваясь, медленно побрели к подъезду.

— Кристина, я так больше не могу! — Слова вырвались сами собой, едва мы переступили порог.

Она остановилась и внимательно посмотрела на меня:

— Что между вами происходит? Какая-то неопределенность и слишком много несказанных слов?

— Недосказанность – наше всё!

Всю поездку мы были рядом, и он мне руку на склонах подавал, помогал нести рюкзак, но говорили мы немного, будто волнительно стало и разговор не ладился. Волновалась я и он тоже.

В холодном подъезде с персиковыми стенами и чуть треснутым кафелем на полу, лежал забавный коврик у двери с совой, это Кристинина квартира. Вся прихожая заставлена коробками, она ничего не понимала в переездах.

— Я совсем зарылась в этих вещах, даже не знаю, с чего начать, — с тихой грустью призналась она. — Поможешь?

Я кивнула. Следующие несколько часов мы методично расчищали пространство: избавлялись от хлама, перемывали горы посуды и перебирали старую аптечку. Наконец, когда силы были на исходе, мы решили сделать перерыв. Я устроилась в глубоком кресле у распахнутого окна, закинув ноги на подоконник. В квартире было душно, а снаружи апрельская ночь, наполненная далёким гулом проспектов и шорохом шин по асфальту.

— Что тебя гложет? — негромко спросила Кристина.

Она была где-то позади меня. Я слышала, как она сидит на полу и, отрывая ленты скотча, заклеивает очередную коробку.

— Кристин... я ведь рассказала тебе далеко не всё о своем воображаемом друге из детства. Это звучит как банальная глупость, но в детстве я сочиняла о нём совсем не добрые истории. В какой-то момент мне даже начало казаться, что я теряю рассудок.

Кристина оторвалась от дела и посмотрела на меня с усталой, немного скептической улыбкой.

— Да ты мне о нём почти ничего и не говорила, кроме того странного прозвища... Как ты его называла?

— Сначала всё было как у всех: обычные игры в куклы. Но со временем это переросло в настоящие фобии, — я вздохнула, глядя в темноту за окном.

— И что же такого страшного может нафантазировать ребенок? — Крис спросила это зевая, её голос зазвучал умиротворенно.

— Началось всё прозаично. У моих Барби не было Кена, поэтому я превращала одну из кукол-девочек в мальчика. Я играла, представляя, что один из них — тот самый мой друг. Но вскоре он стал мне противен. Моя фантазия зашла дальше: я выдумала, что он пришелец с другой планеты, который подхватил жуткий вирус и начал мутировать...

— Жиза! — Засмеялась Кристина. — У меня Кенов тоже не было, а когда появился Кен, потом второй, наша собака сожрала одного, так я на одно тело бошки по очереди переставляла.

— Мои фантазии не ограничивались одними куклами, — продолжала я, от собственных слов по коже даже пробежал холодок. — Я создала целую вселенную внутри своей головы. Внешне мой друг почти полностью скопировал ту куклу: жутко бледный, с какой-то неестественной, шероховатой кожей и длинными рыжими волосами. Но самым жутким был его голос — высокий, жеманный, пробирающий до костей. В моих историях он не был героем. Он был убийцей, пришельцем, который охотился на девушек... ну, ты понимаешь.

Кристина на мгновение перестала шуршать скотчем.

— Знаешь, я слышала, что такое бывает у многих, — наконец ответила она, а её голос всё ещё звучал спокойно. — Детская психика — странная штука, она часто выдаёт страхи или внутреннее напряжение через такие мрачные образы. Кто-то боится бабайку под кроватью, а кто-то выстраивает сложные триллеры, чтобы как-то переработать свои эмоции. В этом нет ничего ненормального, уж поверь…

— Мне было противно оттого, что я когда-то его придумала. Я ненавидела его так сильно, что эта ненависть съедала меня, пожирала изнутри. Я была готова расплакаться от этого чувства.

— Правда?

— Да, мне казалось, он меня обожает и одновременно давит, ищет меня и желает… Эти флюиды, которые всегда исходили от него, стали опасными. Мне снились кошмары, в которых он меня преследует. Но по-настоящему жутким оказалось другое — то, как моё воображение раздвоило его на два абсолютно разных образа. Появился хороший и плохой, что-то вроде старшего и младшего брата. Хороший оставался прежним, а плохой… плохой творил все те злодеяния и выглядел почти как та жуткая кукла. Это был худший из моих подсознательных сценариев. Позже всё как-то само собой сгладилось: мой воображаемый друг просто «выздоравливал», и его тёмное альтер-эго временно исчезало. Вот такие дебри.

— Ты сказочница, я смотрю! — Крис странно посмотрела на меня, пытаясь свести всё к шутке, но в её голосе мелькнул неприятный холодок.

— Да, не спорю, — согласилась я. — Я искренне ненавидела его, даже когда этот расколотый образ собирался воедино — будто он болел, а потом исцелился. Но это затишье не спасало. Я раз за разом проваливалась в пугающие мыслям о нём, видела этот отчётливый силуэт с длинными рыжими волосами, просыпалась от кошмаров и до паники боялась однажды столкнуться ним в реальности… Дошло до того, что в тринадцать лет я всерьёз помышляла о самоубийстве, лишь бы это прекратить. В конце концов я устроила ему мысленную «казнь» и заставила себя навсегда вычеркнуть его из головы. Вот такой жестокий, изнурительный конфликт с собственным воображением мне пришлось пережить в детстве.

— Господи… Ты никогда об этом не рассказывала. Я и подумать не могла… Тринадцать лет… это же совсем ребёнок. Мне жаль, что тебе пришлось пройти это в одиночку. Но сейчас ведь… всё это в прошлом?

— Да, но осадочек остался. Меня до сих бьёт дрожь, стоит вспомнить его в том жутком кукольном обличии с длинными рыжими волосами. В те годы я дала ему фамилию — глупую, дурацкую, которую я до сих пор не способна произнести вслух, меня моментально окатывает волной странного, удушливого стыда. Вычеркнуть его из памяти раз и навсегда я не смогла. Где-то года через три этот внутренний запрет окончательно рухнул, и я снова начала оживлять его в своих мыслях. Он буквально воскрес после той «казни». Все его злодейства оказались фикцией. Даже его облик стал нормальным… Примерно таким, каким был с самого начала, как Веня сейчас выглядит, один в один. А в две тысячи тринадцатом я окончательно сдалась этим его флюидам, которые неосознанно осязала всю свою жизнь. Мне отчаянно не хватало его, это правда.

— Слушай, это звучит чертовски безумно, — тихо, но твёрдо ответила Крис, будто пыталась убедиться в этом и сама. — Ну не может реальный живой человек оказаться точной копией твоего воображаемого друга. Ведь это совпадение. Почему ты решила рассказать об этом именно сейчас?

— Кристин, однажды мне показалось, что я увидела его наяву. В том самом пугающем обличии, от которого меня до сих пор бросает в дрожь. Те же длинные рыжие волосы, то же застывшее белое лицо... Этот человек склонился прямо надо мной. Мне было двенадцать лет, и в тот момент... от дикого страха я просто хотела умереть.

Шорох за спиной мгновенно стих. Голос Кристины, до этого сонный, вдруг зазвучал тревожно:

— О боже… Ты… увидела его? Может это был сон или сонный паралич?

— Нет, — тихо ответила я, не отрывая взгляда от ночного города. — Это был не сон. Всё случилось средь бела дня, в пустой маршрутке. Я ехала одна, когда он зашёл и сел напротив.

— Слушай… — тон Кристины стал предельно серьёзным, а я почувствовала её пристальный взгляд. — А почему ты раньше об этом молчала?

Я горько усмехнулась.

— А что бы это изменило?

— Обряд! — В голосе Кристины прорезалось гневное возмущение. — В подобных случаях проводить обряд нельзя ни в коем случае!

— Почему? — Я почувствовала, как внутри всё похолодело от её тона.

— В той старой книге было чётко сказано: если в твоём сознании хотя бы на время поселились мрачные мысли о «друге», давать ему жизнь запрещено. И дело не в том, что сам образ плох. Просто такие видения — верный признак вмешательства злого духа. Пока твой друг живет лишь в фантазиях, он служит своеобразной защитой. Но стоит тебе «оживить» его, и защита исчезнет. Злого духа больше ничто не будет сдерживать.

— Я-то надеялась, ты просто назовёшь меня мнительной дурой и успокоишь! — Мой голос нервно дрожал от подступившего страха. — А ты... Какой ещё злой дух?

— Деталей я уже не помню, — Кристина на мгновение замолчала, подбирая слова. — Но точно знаю, что аваоны призывали воображаемых защитников. Однако существовало строгое табу: если в истории друга была хоть капля неприятных мыслей, ритуал не проводили. Аваоны верили, что такие мысли — это яд, который сводит с ума и может довести до самоубийства. Ты сама призналась, что думала о смерти и чувствовала преследование. Если верить книге это были самые явные признаки присутствия демона, который только и ждёт момента, чтобы прорваться в наш мир.

Я медленно поднялась с кресла и обернулась. Кристина стояла прямо передо мной.

— Кристина, умоляю, скажи, что ты просто меня пугаешь! — Мой голос ещё сильнее задрожал.

— Будем надеяться, что твой «друг» — лишь плод воображения, а все совпадения с Вениамином случайны, — ответила она с явной настороженностью. — Пойми, согласно преданиям аваонов, воображаемые друзья — это духовный щит. Но как только сущность обретает плоть в нашем мире, она теряет способность защищать тебя, если хоть раз её осквернила дурная мысль. Так там написано, я же переводила.

Она сделала шаг навстречу, заговорив тише:

— Аваоны решались на обряд оживления только в том случае, если помыслы были чисты. Если же в истории друга проскальзывало плохое или мания преследования — это считалось прямым вмешательством демонических сил. Нарушить запрет и провести ритуал вопреки правилам означало открыть дверь для демона. Он вернётся, чтобы довести жертву до безумия или... убить. Будто завершая то, что начал много лет назад.

— Утешила, ничего не скажешь! — Я в сердцах всплеснула руками и, едва не споткнувшись о неразобранную коробку, отошла к стене.

— Давай просто верить в лучшее? — Кристина попыталась говорить невозмутимо, но в её глазах всё ещё светилось беспокойство. — Будем надеяться, что за тобой не охотится древний демон, о котором рассказывали аваоны. Что это не он когда-то исказил твои детские фантазии, чтобы сломать твою защиту. Может, это действительно просто «фигня», которую ты выдумала и переросла, а все страхи — лишь эхо твоего собственного взросления.

— Знаешь, лучше бы ты просто посмеялась надо мной, — горько выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. — Сказала бы, что я странная, глупая, что я совсем помешалась на своих детских кошмарах... Любой диагноз был бы лучше, чем эта твоя «мистика».

Кристина отставила в сторону коробку.

— Я бы с радостью назвала это бредом, — твёрдо произнесла она. — Если бы не те месяцы, что я провела, переводя ту проклятую книгу... Каждое слово в ней было пропитано предупреждениями, которые тогда казались мне просто красивыми легендами. Но сейчас, слушая тебя...

Она сделала паузу и посмотрела мне прямо в глаза.

— А если это правда, ладно демоны, а Веня, с Веней что-то не так? — испугалась я.

— Послушай меня внимательно: будь с ним осторожнее. С этим твоим Вениамином. Я не знаю, человек он или тот самый. Не давай ему подойти слишком близко.

Крис замолчала, и в комнате воцарилась неприятная тишина. Я посмотрела в окно на тёмные улицы, гадая, не мелькнёт ли там, в свете фонарей, копна неестественно рыжих волос. Ночь за стеклом казалась теперь не тёплой и апрельской, а затаившейся, словно весь мир замер в ожидании того, что случится, когда маски будут окончательно сброшены.

12 Глава

В детстве меня преследовал один и тот же сон: ночной лес, в тенях которого лёгкая тревога медленно превращалась в колючий, пьянящий азарт. Где-то там, за завесой тёмных троп, меня ждали добрые волшебники. Я искала их, ориентируясь на терпкий запах кострового дыма, смешанный с разлитым ароматом сладких духов — приторным и манящим. Мне казалось, что только они способны спасти меня от опасности, сокрытой в глубине того сна. Тёплое золото костра заливало стволы деревьев, дрожало в листве осин и тополей, а над лесом плыли переливы гуслей. Их голоса, полные доброты, звали меня к себе. Мои воспоминания прервала Кристина. Она позвонила и рассказала странную деталь: с тех пор как в дом устроилась Антонина Вайнрих, попытки взлома прекратились. Я невольно вспомнила лицо той женщины — необычную родинку на лбу и пронзительную гетерохромию. Удивительно, как с такими яркими приметами её до сих пор не удалось выследить. Мы с Сашкой закончили работу над фотороботом Людовика Мортена, которого мельком видели в ресторане. Было решено показать портрет Сергею, отцу Крис. Кристина, словно опасаясь чего-то, не стала сохранять фото в телефоне — лишь сделала бумажную копию и спрятала её в ящик стола. Уже глубокой ночью Крис открыла тетрадь, где хранились переводы из той самой украденной книги. И в этот момент её обдало холодом. Злой дух, имя которого опасно было называть, тот самый, от которого веками защищались с помощью воображаемых друзей аваоны, во втором веке обрёл имя. Его звали — Иргерн. Это был древний идол племени герзидов. Ему приносили в жертву молодых парней и девушек, и самое жуткое — те уходили из жизни добровольно, выпивая снадобье со змеиным ядом. Уставшая, почти в полусне, Крис отшвырнула тетрадь с латинскими переводами и бросилась к компьютеру. Она снова начала искать информацию о Людовике — человеке, из-за которого ещё до войны в Норвегии случилась трагедия. Двадцать учеников старой школы в Ставангере на экскурсии в Прекестулен со своим учителем, в 1931 году шагнули с обрыва. Людовик Мортен был их учителем, он поклонялся Иргерну. Перед самым судом Мортен бесследно исчез. Крис почувствовала, как по коже пробежал мороз, а дыхание перехватило от ужаса. Эта история не была просто легендой — двадцать пустых парт в Норвегии оказались реальностью. А главной деталью нашего фоторобота были солнцезащитные очки. Я слишком хорошо помнила ту встречу: стёкла абсолютно тёмные, в них отражался тусклый вечерний свет, скрывая глаза. А ниже — эта ядовитая ухмылка, полная презрения к нам. Говорили, что те, кто служит Иргерну, получают исцеление и запредельно долгую жизнь. Раньше это казалось бредом, но теперь, после того, что мы почувствовали на стадионе, всё становилось устрашающе возможным.

В конце концов, измотанная до предела Кристина пришла к мысли: тот пожилой незнакомец мог просто играть с нами. Имя Людовик Мортен могло быть и маской — тщательно выбранным псевдонимом. Возможно, он уловил связь между запретной книгой аваонов и Иргерном, поэтому специально назвался так, чтобы оставить нам зловещий намёк. Эта тайна не давала ей покоя. Почему тот человек, подошедший к нам с Сашей, так настойчиво просил не открывать и не читать книгу? Вся загадка теперь вращалась вокруг одного имени — Иргерн. Того самого злого духа, о котором Крис с дрожью в голосе рассказывала мне в нашу последнюю встречу у неё на квартире. Той ночью Кристина не сомкнула глаз. Если раньше она лишь бегло просмотрела статью о демоне, то теперь вчитывалась в каждое слово. Единственным человеком, чья мудрость могла бы сейчас утешить и направить, была её бабушка Изольда. Дождавшись утра, Крис набрала её номер. Голос бабушки был необходим ей как глоток воздуха. Она предупредила, что скоро приедет — за ответами, которые больше нельзя было откладывать.

* * *

Воскресное утро выдалось на редкость ясным. На улице заметно потеплело, дороги были пусты, но весеннее солнце и свежий воздух не приносили Крис облегчения. Внутри неё, заглушая всё остальное, пульсировала тревога. Мысли по кругу возвращались к статье, к загадочному Людовику Мортену и, самое главное, к той книге, по которой мы опрометчиво провели обряд. Накинув жилетку и забрав ключи, она вышла из дома. Сев в машину, Крис ещё несколько минут просто смотрела в зеркало заднего вида, проверяя обстановку, прежде чем нажать на газ. Дорога до города пролетела незаметно, но каждый километр только усиливал чувство вины за наш последний разговор — страх перед неизвестностью медленно перерастал в отчаяние. Когда она въехала во двор, ей хотелось просто разрыдаться от собственного бессилия. В подъезде привычно пахло домашней выпечкой — этот мирный, уютный запах так усердно возвращал её в былое спокойствие. У лифта пришлось столкнуться с соседским мальчишкой; Крис прикрыла лицо рукой, выдавив бледную улыбку, лишь бы не показать своего состояния. Но едва Изольда Степановна открыла дверь, плотина рухнула. Глядя в пол, на знакомый бордовый коврик, Кристина дала волю слезам.

— Похоже, я совершила ужасный, необдуманный поступок! — выдохнула она, чувствуя, как стены бабушкиной квартиры принимают её вместе со всей этой непосильной тяжестью.

— Господи, Кристиночка, на тебе лица нет! — Изольда быстро закрыла дверь и обняла внучку. — Проходи скорее, деточка. Что за поступок? О чём ты говоришь? Ты в аварию попала? Тебя кто-то обидел?

Она провела Крис в светлую гостиную, усадила в глубокое кресло и, присев на край, не на шутку встревоженная, заглянула ей в глаза.

— Бабушка, я… я сделала то, чего нельзя было делать, — всхлипнула Крис и подняла взгляд. Кусая губы и судорожно сжимая в руках чашку, которую бабушка успела ей вручить, она договорила:

— Бабушка, просто расскажи мне всё... всё, что ты знаешь об этой книге.

Изольда Степановна, собиравшаяся было идти за пледом, замерла на полпути. Она обернулась, и на её моложавом лице показалось искреннее недоумение.

— О какой ещё книге, Кристиночка? — она всплеснула руками. — Ты говоришь какими-то загадками. Очередной раритет для твоей работы?

Кристина сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе.

— Об аваонской, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Я хочу знать о ней всё. Откуда она взялась и почему её нельзя открывать!

Изольда Степановна застыла. Она снова медленно опустилась на край кресла напротив Крис, её привычная светская лёгкость куда-то исчезла. Она внимательно всматривалась в лицо внучки, словно пытаясь понять, не шутит ли та.

— Аваонская книга? — переспросила Изольда Степановна, а в её голосе Крис впервые уловила напряжённую интонацию.

Крис зажмурилась, будто попала в долгий правдоподобный сон и снова открыла глаза, но ничего не изменилось.

— Разве я не всё рассказала тебе об этой книге, Кристиночка? — Изольда слегка склонила голову. — Что же такого стряслось, что ты примчалась ко мне в таком состоянии?

— Бабушка, просто скажи… что с ней не так? — Кристина дёрнулась, чувствуя, как чашка в руках дрожит.

Изольда Степановна на мгновение задумалась, глядя куда-то сквозь стены своей уютной квартиры.

— Дело вовсе не в самой книге, милая. Дело в людях. Люди часто совершают ошибки, поддаются любопытству и делают необдуманные шаги, последствия которых не в силах осознать.

— Один человек… он сказал моим друзьям, что эта книга смертельно опасна. Ты понимаешь? — Кристина снова всплакнула.

Изольда с недоверием поморщилась.

— Сама по себе бумага и чернила не несут зла, поверь мне. Опасность всегда кроется в руках того, кто её держит.

— Мне не легче от твоих слов, — покачала головой Кристина. — Ты упомянула «необдуманные поступки»… О чём именно ты говоришь?

Изольда Степановна глубоко вздохнула, её голос стал совсем серьёзным:

— Хочу тебе напомнить: эту книгу создали ещё во втором веке. В пятнадцатом её переписали, а оригинал сожгли — многие за ним охотились. В восемнадцатом веке история повторилась. В этих строках скрыто древнее пророчество, и кое-кто готов на всё, чтобы оно никогда не сбылось. Но главная беда в том, что люди часто не ведают, с чем имеют дело. В книге есть правила. Важные, незыблемые правила, которые люди вечно нарушают по своей глупости.

— А чем именно опасно их нарушить? — Кристина замерла.

В комнате наступила гнетущая тишина, стало слышно, как в коридоре тикают часы. Изольда Степановна медленно опустилась за стол напротив внучки. Её взгляд стал пронзительным.

— Нарушение правил обряда из этой книги влечёт за собой последствия, которые нельзя отменить. Ты можешь приманить древнего, беспощадного духа. Его имя — Иргерн. Он — заклятый враг аваонов. Ведь именно они предрекли ему смерть в своём пророчестве, записанном в этой книге. И теперь Иргерн мстит. Он сделает всё, чтобы уничтожить книгу руками самих людей — только так он сможет переписать свою судьбу. Иргерн не способен прикоснуться к манускрипту аваонов, так гласит закон… Но он может заставить человека сделать это.

— Какие ещё обряды? — Крис нервно усмехнулась, пытаясь вернуть себе хоть каплю рациональности. — Неужели те самые… по оживлению «воображаемых друзей»?

Изольда Степановна посмотрела на неё со смесью скепсиса и глубокой печали, но всё же медленно кивнула:

— Вроде того, деточка. Только это совсем не детские игры.

— И чем же он так опасен, этот Иргерн? — Голос Кристины всё ещё дрожал. Она вспомнила тот невидимый взгляд из-под колонны, о котором мы потом долго говорили.

— Древние считали его божеством тишины. — Изольда Степановна сложила руки на коленях. Её голос зазвучал так же, как на лекции по истории. — Но за этим именем скрывается истинный ужас. Я знаю это не из легенд, а как исследователь: Иргерн убивает беззвучно. Он не нападает снаружи — он проникает в помыслы. Медленно, шаг за шагом, он отравляет разум, сводя жертву с ума.

Она сделала паузу, в комнате стало будто бы холоднее, и добавила:

— Самое страшное, что человеку становится невыносимо стыдно рассказывать о том, что с ним происходит. Жертва понимает: ей никто не поверит. Она остается один на один с этим монстром в своей голове и в итоге… просто уходит из жизни, не в силах больше терпеть этот внутренний ад.

Кристина почувствовала, как по спине поползли мурашки.

— Аваоны предсказали, — продолжала бабушка, — что Иргерн погибнет, если их книга уцелеет до двадцать первого века. Именно поэтому те, кто служит ему, стремятся уничтожить её любой ценой. А те, кто ищет спасения, веками переписывали и прятали этот текст. Но любая, даже малейшая ошибка в проведении обряда — это призыв. Это открытая дверь для Иргерна. Об этом знают лишь единицы. Я сама наткнулась на эти записи, когда изучала курс мифологии нашей эры после поездки в Индию…

Изольда Степановна резко замолчала и в упор посмотрела на внучку:

— Кристина, почему ты спросила про обряд?

— Бабуль, скажи честно, ты сама веришь во всё это? — Кристина пытливо заглянула ей в глаза.

— Конечно нет, милая! — Изольда Степановна легко отмахнулась, а её моложавое лицо засветилось улыбкой. — Это лишь древние мифы, было бы глупо принимать их всерьёз. Хотя тогда, в Индии... признаться, мы все были немного суеверны.

Она на мгновение погрузилась в воспоминания, а затем с воодушевлением достала с полки увесистый фотоальбом, и сменила тему:

— Посмотри лучше, какая это была поездка! Давай полистаем, это тебя отвлечёт.

Но Кристина даже не взглянула на яркие снимки.

— Я недавно читала статью... не знаю, правда ли это, но там говорилось об обрыве Прекестулен. Двадцать молодых ребят из Ставангера бросились вниз. Писали, что их учитель был последователем Иргерна и внушил им это.

Изольда Степановна поморщилась, скептически поджав губы:

— Сорок километров пути по скалам, тяжёлая пешая тропа... Кристина, это звучит как городская легенда. Вряд ли это правда.

— Его звали Людовик Мортен, — твердо произнесла Крис.

Бабушка задумалась на мгновенье, её пальцы на странице альбома едва заметно сжались.

— Я знаю эту историю. Он был не просто учителем, а экскурсоводом. Во время одной из прогулок двадцать три школьника внезапно впали в безумие и шагнули с утёса. Мортена обвинили, но он бесследно исчез, так и не признав вины. Говорили, он просто не смог доказать, что не имеет к этому отношения.

— Значит, он всё-таки не служил Иргерну?

— В наше время живёт археолог с таким же именем, — Изольда постаралась вернуть голосу спокойный тон. — Он из Алтайского края, кажется. Знаешь, он даже работал когда-то вместе с твоим отцом.

— Я спрашивала отца! — перебила её Крис. — Он сказал, что знать не знает никакого Людовика.

— Наверное, просто забыл? — Изольда пожала плечами, избегая взгляда внучки. — Это было давно, на раскопках в каком-то подгорье... Они тогда нашли древние статуи, суета была страшная.

Кристина резко выдохнула, но в её голосе всё ещё слышался страх:

— Бабушка, к моим друзьям — к Саше и той девушке — недавно подходил человек. Он назвался именно Людовиком Мортеном. И он предупредил, чтобы мы не смели трогать аваонскую книгу. Мы до сих пор не можем понять: если это миф, то кто он такой и откуда узнал про нас?

— Может быть, это и был тот самый коллега Серёжи? — Изольда на мгновение задумалась, постукивая пальцами по столу. — Но при чём здесь какая-то книга? Это совсем не вяжется с археологией.

— И какое странное совпадение имён! — возмутилась Крис, чувствуя, как бабушка снова пытается перевести всё в шутку.

Изольда Степановна лишь звонко рассмеялась, стараясь разрядить обстановку:

— Неужели ты так расстроилась только из-за старых имён и странных прохожих?

Кристина отрицательно качнула головой и на выдохе тихо произнесла:

— Забудь.

Бабушка, решив, что буря миновала, пододвинула к ней старый фотоальбом.

— Смотри лучше, как там было красиво!

Крис начала медленно перелистывать страницы из пожелтевшего шершавого картона. Чёрно-белые снимки сменяли друг друга, и лишь один был цветным. Кристина провела пальцами по глянцевому краю: на фото была изображена сказочная площадь с колоннами и витиеватыми узорами. Люди на снимке были увешаны украшениями, мужчины и женщины в ярких национальных костюмах и шляпах необычной формы.

— Это тюрбаны и чалмы, — поясняла Изольда, наблюдая за внучкой. — Смотри, какая очаровательная женщина: её чалма украшена перьями и бусами.

Даже на бесцветных кадрах чувствовалось буйство красок той живой культуры. На другом снимке Крис увидела главу семьи Вайш — величественного мужчину в длинном шервани. Он стоял у стола, гордо выпрямив спину, его короткая борода была аккуратно подстрижена, а белый головной убор сверкал нашитыми камнями. На заднем плане, прямо на ступенях у колонн, сидели люди в длинных одеждах, а рядом лениво бродили священные коровы. Были там и огромные слоны, укрытые тяжёлыми коврами. Кристина перелистнула страницу и замерла. На фоне узорчатых арок стояла девушка в белом платке, наброшенном на плечо. На её шее красовались ряды бус, но внимание Крис приковало другое.

— Антонина?! — выкрикнула Кристина, во все глаза глядя на старый снимок.

— О нет, Кристиночка, — Изольда Степановна мило улыбнулась и покачала головой, — это Анджали Вайш, дочь хозяина того дома.

Кристина почувствовала, как в комнате стало нечем дышать. Дар речи пропал. Как объяснить бабушке, что с этой фотографии — из чужого прошлого, из другой страны — на неё смотрит Антонина Вайнрих? Та самая женщина, которая обманом втёрлась в доверие к их семье и похитила бесценную аваонскую книгу из коллекции отца.

— Господи... — едва слышно прошептала Крис, прикрыв лицо ладонью, чтобы скрыть нахлынувший ужас. Она резко встала, бросилась в коридор и выхватила из кармана жилетки телефон. Вернувшись, она молча, дрожащими руками сделала снимок старой фотографии. Изольда Степановна наблюдала за этим с вежливым и бесстрастным удивлением.

— Зачем тебе это, милая? К чему такая спешка?

— Она... она один в один Антонина Вайнрих, — призналась Крис, хотя сама понимала, насколько безумно это звучит. Сходство было абсолютным.

— Ты обозналась, внученька, — возразила Изольда, с холодной уверенностью в голосе. — Такого просто быть не может.

— Но почему ты так уверена?!

— Анджали Вайш погибла много лет назад... — Изольда отвела взгляд, с тенью глубокой печали.

— Откуда ты это знаешь?

— Мне сказали, — тихо ответила бабушка. — Говорили, она попала в какое-то тайное общество... секту или что-то похуже. Она хотела выбраться, хотела бросить их, и за это её убили. Дело так и не раскрыли, но её отец, старый Вайш, едва не сошёл с ума от горя. В тех кругах, где знали Анджали, об этом говорили годами.

Кристина сидела, глядя на экран телефона. Если Анджали Вайш мертва уже много лет, то кто тогда Антонина Вайнрих? И почему она охотится за книгой, пророчество которой сулит смерть Иргерну? Внучка сделала сочувствующий вид, но совпадение, настолько явное, никак не могло её разубедить. Она теперь была уверена, что Анджали Вайш жива и украла книгу не просто так. Ещё больше её волновала личность археолога по имени Людовик, который наверняка и подходил к нам с Сашей тем вечером.

— Ты ведь плакала, когда вошла. Думаешь, я не заметила? — Изольда внимательно посмотрела на внучку, неспешно перебирая изящными пальцами свои перстни. — Что всё-таки стряслось?

Кристина медленно опустила телефон на стол. Её взгляд остановился на руках бабушки.

— Что будет, если... если оживить воображаемого друга по той книге, но нарушить при этом правила?

— Господи, Кристиночка, это же просто миф! — Изольда снисходительно улыбнулась.

— А теоретически?

— Теоретически — ничего не будет, — убежденно ответила она. — Потому что вне правил обряды не работают. Энергия просто не находит выхода.

— Но когда я делала перевод для статьи, — Кристина заговорила быстрее, — там было сказано, что оживление категорически запрещено, если до этого был период «ужасающих мыслей» о выдуманном друге. Что это значит на языке аваонов?

Лицо Изольды Степановны на мгновение стало озадаченным.

— Это значит, что такой поступок призывает Иргерна. Древнее зло приходит, то есть возвращается.

— И как от него избавиться? Как аваоны спасались в таких случаях?

— Видишь ли, милая... в такой ситуации выдуманный друг просто теряет способность защищать своего хозяина. Аваоны ведь создавали их именно для защиты от злых чар. Оживление вопреки запрету лишает человека этой брони. Он остается один на один с Иргерном.

— И что они предпринимали? Должен же быть выход!

Изольда Степановна вздохнула:

— Чтобы вернуть защиту, воображаемый друг должен был умереть. Только снова превратившись в чистую энергию, он сможет встать на защиту хозяина. Находиться в живом теле ему нельзя. Если когда-то хозяин ненавидел своего вымышленного друга или боялся его, то навсегда лишил его возможности существовать в нашем мире и вместе с тем — противостоять Иргерну. Это сакральное правило: либо жизнь друга, либо жизнь хозяина. Так утверждали древние.

— И никак иначе? Никакого другого выхода нет? — голос Кристины стал нервным, она будто умоляла бабушку о надежде.

— Пойми, милая... вся их книга, каждый ритуал по оживлению — это лишь способ выстоять в борьбе с проклятым Иргерном. Этому существу приносили человеческие жертвы, но самое жуткое, что люди сами шли к алтарю, добровольно отдавая свои жизни в тишине безумия. Когда идолопоклонники напали на аваонов, те пытались защититься, создавая своих стражей, но... далеко не всё смогли предусмотреть.

Сердце Кристины болезненно сжалось. Она снова опустила взгляд на старый снимок. Анджали Вайш смотрела на неё сквозь десятилетия, а в её застывшей улыбке теперь чудился немой крик. Яркий солнечный свет заливал уютную гостиную, золотил пылинки в воздухе, но не приносил тепла. Напротив, в этом свете всё казалось ещё более поблекшим от внезапного страха.

— Она хотела нас остановить! — Осенило Крис, она щурилась от бликов на оконном стекле. — Антонина или Анджали... она знала...

13 Глава

После всего, что случилось, Кристина больше не могла хранить молчание. Она рассказала нам всё, и теперь её мысли превратились в одержимость: найти Антонину Вайнрих и того загадочного Людовика Мортена, расспросить его о странных предупреждениях. Попытка поговорить с отцом закончилась стеной холода — он был непривычно резок, груб, и в ультимативной форме запретил ей искать Людовика или видеться с самозванкой. Но этот запрет лишь подтвердил: отец что-то скрывает. Крис начала искать сама. Она выяснила, что в восьмидесятых отец в группе первокурсников был отправлен на Алтай. На склоне горы из красной глины они вели раскопки древних идолов. Среди студентов тогда шёпотом передавали жуткую байку о группе археологов, исчезнувших там годом ранее — тех самых, кто первыми потревожил эту землю. В глубинах интернета Кристина нашла документальный фильм, от которого кровь застыла в жилах. На старой, испещрённой помехами плёнке пятеро молодых, полных жизни людей смеялись и шутили на камеру. Они только что обнаружили находку — жуткие, гротескные бюсты собак, торчащие прямо из красной грязи склона. Сквозь лёгкую рябь видео было видно, как они беззаботно трогают эти артефакты, не подозревая, что их время уже истекло. Полиция обнаружила тела группы всего через сутки. Смерть была нелепой и необъяснимой: пятеро здоровых людей утонули на мелководье. Они словно добровольно залегли в воду, решив перейти реку вброд, и просто перестали дышать. Дело закрыли за отсутствием улик. Из той группы выжили лишь двое: один из студентов и их куратор — Людовик Генрихович Мортен. Эти проклятые идолы до безумия напоминали лик древнего Иргерна. Насмотревшись хроник о бесследно исчезнувших археологах, Кристина зажмурилась, пытаясь стряхнуть с себя этот липкий кошмар. Людовик Генрихович и ещё один уцелевший давали показания следствию, но в момент трагедии их не было рядом — они уезжали за инструментами. Больше всего на свете Кристине Эйлер хотелось одного: убедиться, что никакого Иргерна не существует.

* * *

Мой внутренний мир держится на тончайших нитях сакрального, и я охраняю их с яростью обречённого. Это не просто несогласие — это ужас перед десакрализацией: я боюсь, что сухая биология выжжет всё святое, оставив меня в пустом, механическом мире, где нет места моим надеждам, где не существе любви и души. Стоит мне услышать что-то циничное о мужчинах, как я начинаю смотреть на самых близких через призму этого навязанного презрения, ненавидя себя за эту слабость. Во мне живет патологический страх разочарования, который заставляет меня впадать в гнев ещё до того, как прозвучит приговор моим мечтам; я готова разрушить всё сама, лишь бы не дать другим коснуться того, во что я верю. Я давно открыла в себе эту особенность, научилась узнавать этот подступающий к горлу гнев. Казалось бы, понимание должно давать контроль, но на деле оно лишь делает моё бессилие перед чужим словом более очевидным. Я знаю, что мой мир — это карточный домик, который может рухнуть от любого сквозняка, и всё же продолжаю в нём жить. Но сейчас всё изменилось, потому что абстрактная угроза обрела конкретный голос. После того как Крис произнесла это короткое «Будь с ним осторожна», я окончательно потеряла покой. Эти три слова упали в мою воспаленную потребность в чужом одобрении, как капля кислоты. Я не нахожу себе места, потому что её предостережение — даже если оно субъективно или ошибочно — уже запустило внутри меня процесс уничтожения. Мой мозг, верный своей привычке катастрофировать, уже нарисовал финал, в котором всё самое святое в Вениамине оказывается ложью, а мои чувства — фатальной ошибкой. Я злюсь на неё за то, что она нарушила мою тишину, и одновременно презираю себя, ведь сама позволяю её фразе разрушать всё, что я строила с такой нежностью. Эта тревога пульсировала во мне, как невылеченная рана. Чтобы заглушить навязчивое эхо слов Крис, я вцепилась в реальность — в то, что было здесь и сейчас. И этой реальностью стало предложение Вени: «А поехали завтра на Байкал?» Смена обстановки казалась спасением, шансом вырваться из петли собственных страхов. И в эти выходные мы снова отправились в поездку на пару дней, уже намного дальше от города. Артёму нужно было отснять кадры для турагентства, а Вениамин с радостью поддержал эту идею, прошлая поездка ему понравилась. Пока Паша, Саша и Веня выбирали идеальную весеннюю турбазу, Кристина заинтриговала нас теорией о том, что Анджали и Антонина — это одна и та же женщина. Крис обычно не откровенничает об обрядах и книге, особенно при Вениамине, но этот манускрипт явно мог быть чем-то большим, чем просто старинной ценностью.

Мы выехали на закате. В дороге обсуждали новости хобби-центра: там кипели нешуточные страсти. Молодого продавца поймали на воровстве, а новый помощник, нанятый через сеть, внезапно возомнил себя владельцем бизнеса. Паша и Веня возмущались, но честно говоря, слушать об этих перипетиях стартапа — первых поставках из Европы, первых заказах и ремонтах — было по-настоящему увлекательно. В конце концов проект обрёл свое имя и стал «Вархаусом». Свежий ремонт подошёл к концу, зал заметно расширился, а на стеллажах одна за другой появлялись коробки с новыми настолками. Теперь там просторно, и в самом центре встали два больших игровых стола.

В открытое окно машины врывался свежий весенний ветер, возвращая в юность. Хотелось петь, ловить на себе загадочный взгляд Вениамина и в сладком воздухе с привкусом дыма мечтать о чём-то неуловимом. Приехали ещё до темноты. Быстро раскидали вещи, потому что находиться внутри домиков, какими бы классными они не были, в такой вечер не хотелось никому. Мы уехали за триста километров от города, здесь Сибирь была совершенно другой. Это современная стильная турбаза, пахнущие свежим деревом коттеджи с панорамным остеклением, разбросанные по крутому таёжному склону. Наш с Крис домик стоял на самом верху, откуда открывался сумасшедший вид на весь лагерь и уходящую в сумерки горную гряду. Холодный воздух пропитан чистым запахом сосновой хвои, влажной земли и горьковатым дымом костра. Из нашей колонки негромко играл какой-то атмосферный трек, а дым красивыми сизыми волнами поднимался вверх между вековых лиственниц, растворяясь в темнеющем небе.

Мы с Крис стояли на открытой веранде нашего домика, кутаясь в тёплые куртки, и смотрели вниз. Впереди было целых два дня абсолютной свободы в этой глуши. Артём сразу умчался снимать вечерний лес в дымке, а мы, бросив рюкзаки, рванули следом. Получился отличный кадр: мы стоим на склоне, глядя вдаль на горы и берег. Спускались весело, скользя по камням в тёплых кофтах. Вениамин не отпускал мою руку, и от этого в груди всё замирало. Но, к сожалению, дальше тёплых объятий и разговоров по душам дело не шло. Мы столько времени проводим вместе, так близки, но искры, которой я так жду, нет. Становится больно: надежда гаснет, ведь мои чувства к нему во многом строились на том, каким любящим я его себе представляла. Он казался мне воплощением того, кого я знала всю жизнь, ещё до нашей первой встречи. Иногда, когда Веня начинал говорить, у меня по коже пробегал мороз: его фразы, интонации и даже случайные метафоры казались мне до боли знакомыми. Между нами была лишь тёплая, искренняя дружба. Мы застряли в этом уютном «вместе», где не было места для признаний, и эта близость становилась моим самым сладким и в то же время самым болезненным испытанием. Лишь однажды Вениамин обронил фразу, заставившую меня задуматься: он признался, что совсем один в этом мире и у него нет близких. Больше мы к этой теме не возвращались, но в голове невольно всплыл рассказ Крис об аваонах. Она говорила, что мы создаем воображаемых друзей лишь на треть, а остальное дорисовывает сама природа, опираясь на наши сокровенные желания, на наше же нутро. Человек не способен продумать личность до мельчайших деталей, он лишь задает вектор. Ещё и мысли об Иргерне не давали мне покоя. Мы брели по берегу Байкала в сгущающихся сумерках, пряча руки в карманы от наступающей прохлады. Кристина увлечённо рассказывала о старой фотографии Анджали Вайш из бабушкиного альбома. Веня, обернувшись с тем самым знакомым хитрым прищуром, принялся расспрашивать о таинственной книге. В такие мгновения у меня перехватывало дыхание. Его тёмно-синяя толстовка почти сливалась с тенями, а каштановые локоны, выбивавшиеся из-под полосатой шапки, ложились на плечи поверх бордовой жилетки. Он был так реален и в то же время так похож на моего воображаемого друга. Я ощущала, что он смотрит на меня — всегда, когда я притворялась, будто ничего не замечаю. Мы медленно шли вверх к домикам. Впереди плёлся уставший Артём со своим штативом. После того как на скале он чуть не лишился камеры, Тёма выглядел совсем понурым. Пока мы преодолевали подъём, он молча перебирал кадры в памяти фотоаппарата, не отрываясь от экрана. Я немного замедлила шаг, чтобы поравняться с Кристиной.

— Всё хорошо? — спросила она, кивнув в сторону Вени. — Как он себя ведет?

— Нормально, — ответила я, хотя мне было немного обидно. — Как обычно.

— Только «нормально»? — Крис хитро прищурилась, но развивать тему не стала, видя, что я не настроена на долгие откровения.

Артём притормозил, дожидаясь Веню. Тяжело переложив штатив на другое плечо, он кивнул в сторону девушек и негромко спросил:

— Слушай, бро, ты не в курсе, у Кристины есть кто? Или там глухо всё?

Вениамин лишь спокойно пожал плечами:

— Понятия не имею, дружище. А чего ты, собственно, ждёшь? Спроси сам, в лоб.

Артём замялся, глядя под ноги.

— Да сомневаюсь я... Стоит ли вообще в эту тему впрягаться? У меня отношений сто лет не было, боюсь, всё пойдёт не так, понимаешь?

Веня едва заметно улыбнулся, не отрывая взгляда от тропы.

— Ты слишком сильно загоняешься…

— Легко тебе говорить, — фыркнул Артём и в шутку добавил: — А если она решит в монастырь уйти, мне что, куковать?

Вениамин остановился и посмотрел на друга так серьёзно, что Артём невольно притих.

— Существует одна фраза, которую я чётко запомнил раз и навсегда. Если любишь — ты будешь рядом. И пофиг вообще, если между вами возведут китайскую стену или общаться запретят. Ты просто не пойдёшь искать кого-то ещё, потому что твоё место — именно здесь, рядом с ней. Кому-то это покажется фатальным вердиктом, а для меня — это и есть свобода. Мне, признаться, глубоко плевать на мнение окружающих.

Артём опешил, пытаясь осознать услышанное.

— Ты серьезно, бро? Это же... ну, как-то слишком! Перебор конкретный.

— Я однолюб, у меня всё достаточно просто, — честно признался Вениамин, снова тронувшись в путь. — Мой романтизм редко находит отклик, но я не ищу одобрения толпы.

— Ну не знаю, бро… Это реально как-то странно. В наше время так упарываться по одной девчонке — это жёсткий экстрим. Сейчас всё проще делается, понимаешь?

— Да при чём здесь это? — возразил Веня. — Я вообще отказываюсь понимать тех, кто способен делить постель и время просто так, без малейшего трепета. Зачем? Либо тебя штырит от человека до луны и обратно, либо не надо вообще воздух сотрясать. Либо всё, либо ничего. Жизнь без любви — пошлая скука.

— Погоди, бро… Так ты этот, как его… демисексуал, что ли? Ну, у этих продвинутых тема такая есть, типа влечение только когда любовь-морковь и ментальна связь на максимум.

Веня коротко рассмеялся, качнув головой.

— Да хорош, началось. Зачем вы вечно придумываете эту херню? Какие ещё термины? У нормальных, блин, человеческих чувств не должно быть никаких ярлыков. Я просто однолюб, а городить вокруг этого латынь из интернета — это вообще лишнее.

— Блин, бро, ну хрен знает! — Артём поправил капюшон со своей ухмылкой. — На словах-то красиво, базару ноль. Ты сам себе рамки ставишь, усложняешь всё на ровном месте. Оглянись вокруг — мир огромный, девчонок валом, все живут, не парятся. А ты как будто в каком-то своём кино завис, где надо обязательно страдать и подвиги совершать.

Веня посмотрел наверх, на тот самый домик, его взгляд на долю секунды стал тёплым. Но вскоре он повернулся обратно к Артёму.

— Тём, ты путаешь свободу с дешёвой подделкой. Размениваться на случайных людей из страха одиночества — вот они, истинные оковы, при чём убогие. Современники разучились ценить масштаб. Им проще ухватить эрзац прямо сейчас, чем дождаться своего человека. А для меня кайф в том, что мне никто больше не нужен. Когда ты находишь ту, от которой тебя реально сносит, все остальные девицы в мире просто превращаются в фоновый шум. Это не пафос и не рыцарство, это нормальная мужская позиция. Если ты не готов ради неё послать к чертям всё остальное — значит, ты просто ещё никогда не любил.

— Слышь, бро, притормози. Раскидал, конечно, красиво, вопросов нет. Но ты сейчас так уверенно задвигал про «своего человека» … Колись давай, кто она?

Веня даже бровью не повёл, мастерски съезжая с темы:

— Слушай, Тём, ты серьёзно думаешь, что я тебе прямо сейчас возьму и солью главную интригу? Рано тебе ещё такие тайны знать. Давай шевелись быстрее, а то ты со своими допросами весь кайф от приезда ломаешь. Погнали наверх.

Артём шёл следом, погружённый в свои мысли. Раньше он никогда не слышал от друзей ничего подобного — эти слова Вениамина выбили его из привычной колеи. Мы наконец поравнялись и шли плотной группой вдоль кромки Байкала. Вечер стремительно забирал остатки тепла: воздух стал холодным, а шум воды о камни — тяжелее. В сумерках берег показался бесконечным, а наши шаги по гальке уже зазвучали громко.

— А вы вообще слышали эту жуткую историю про пропавших археологов? — вдруг спросила Кристина, округлив глаза. — Их же там искали фиг знает сколько! А потом нашли киноплёнки… и там на одной записи они просто... понимаете, просто молча заходят в мелководную реку! Все вместе, прикиньте? А позже их всех нашли утонувшими…

— Что-то подобное припоминаю, — оглянулся Саша, поплотнее запахивая куртку. — Это же на Алтае вроде было, не?

— Да-да, — закивала Крис, испуганно оглядывая парней. — Там выжили вообще только двое: один человек из команды и их куратор. И вы сейчас просто упадёте… знаете, как звали куратора? Он Людовик Мортен!

Паша удивленно приподнял брови, разворачиваясь к нам:

— Чего? В смысле — как того самого учителя из Норвегии? Ты сейчас серьёзно вообще? Какого хрена?

— Да, прикинь! Я сама удивлена не меньше. С этим археологом, Людовиком, когда-то мой папа работал, представляешь? И по ходу, именно он тогда подходил к Вике и Саше тем вечером — бывший папин коллега, точно тебе говорю!

— Но зачем ему эта книга? — искренне не понимал Саша.

Кристина лишь пожала плечами. Веня шёл рядом, погружённый в себя, он внимательно этот разговор слушал, глядя себе под ноги на серые камни берега.

— Слушайте, но самое жуткое было на других кадрах, — продолжала Кристина, зажмурившись на секунду. — Археологи там засняли какие-то странные идолы, торчащие прямо из земли... Ну, в виде собачьих голов! Они были точь-в-точь как Иргерн, понимаете?

Вениамин внезапно остановился как вкопанный и резко обернулся:

— Крис, тормози! Чего, блин? Вы где эту мистику вообще откопали, на каком канале?

— Я в интернете на это наткнулась, когда про ту экспедицию искала! — аж подпрыгнула Крис, жестикулируя и доказывая свою правоту.

Я тоже замерла, наблюдая за Веней. Он выглядел так, будто пазл в его голове начал складываться в очень страшную картинку.

— Кристина, постой, — Веня внимательно на неё посмотрел. — То есть краденая книга напрямую связана с Иргерном?

— С защитой от него... — едва слышно ответила она.

Веня на мгновение замолчал, потирая переносицу, а потом заговорил, словно рассуждая вслух:

— Так, стоп. Давайте по порядку разберём хронологию, а то звучит как какой-то бред, — он обвёл всех взглядом. — Сначала объявляется старик с именем идолопоклонника Иргерна и настойчиво твердит, что книгу читать нельзя. Этот же тип — Людовик, между прочим, — лично созерцал, как в восьмидесятых толпа археологов ушла на дно. А следом эту самую книгу — далеко не самую дорогую в коллекции твоего отца, но в которой как раз расписана вся защита от этого существа — крадёт женщина, знавшая твою бабушку... Вы понимаете вообще масштаб совпадения?

— Да, — подтвердила Кристина, поправляя лямку рюкзака.

Вениамин задумался.

— Я лишь одного не догоняю: какого хрена нужно этому Людовику? А эта индианка, она ведь отлично знала твою семью. Зачем ей приспичило красть книгу именно сейчас и так глупо палиться?

Было заметно, что история его зацепила — он не просто слушал, он пытался просчитать логику этих людей, но она упорно не сходилась.

— Может, они на одной стороне? Ну, Людовик и Анджали? — предположила Кристина, перепрыгивая через очередную корягу на тропе. — А может, наоборот, Вайш пыталась спрятать книгу от Людовика. В любом случае, ответов у нас пока нет.

Мы уже подошли к стоянке. Артём с явным облегчением скинул штатив в багажник — железки звякнули в тишине.

— Всё, — Кристина выдохнула, доставая ключи от домика, — у меня уже голова пухнет от всех этих загадок и археологов.

Я всё ещё осмысливала услышанное, чувствуя на себе удивлённый взгляд Кристины. Мы и не заметили, как поднялись к стоянке. Артём сразу распахнул двери машины и врубил музыку на всю мощь — он искал в рюкзаке зарядку для своей севшей камеры. Вдалеке, у соседних домиков, горел костёр. Оттуда доносились звуки гитары и какая-то старая знакомая песня. Пока Крис ушла разгружать вещи, я решила немного пройтись в ту сторону. Чуть ниже по склону стоял большой двухэтажный дом — похоже, пока мы гуляли у воды, туда заселилась новая компания. Проходя мимо, я внезапно услышала своё имя:

— Виктория! Какими судьбами?

Я присмотрелась. На крыльце стоял седой мужчина в спортивном костюме и светлой ветровке. Он приветливо махал мне рукой. Это был Леонид, и я, не раздумывая, спустилась к нему.

— Вот уж не ожидала вас здесь встретить! — искренне удивилась я.

Леонид Ермолаевич рассмеялся. Оказалось, он приехал с коллегами. Рядом с ним стояли несколько человек, и один из них сразу привлёк моё внимание: мужчина в шарфе, который закрывал лицо почти до самых глаз.

— Это мои друзья, — представил их Леонид. — А вот коллега наш приболел, грипп подхватил, поэтому и кутается. Но от поездки на Байкал отказаться всё равно не смог.

Леонид Ермолаевич выглядел воплощением благопристойности. Это был сухощавый мужчина с аккуратно подстриженными седыми волосами и тонкими чертами лица. Его манеры казались чрезмерно галантными: он держался очень прямо, а на его губах всё та же добрая, едва ли не елейная улыбка, выдающая в нём человека, который привык быть слишком вежливым. В каждом его жесте сквозила манерная слащавость, словно он очень старался расположить к себе с первого взгляда. Заговорил он негромко и размеренно. Его голос, спокойный и обволакивающий, сразу вызывал невольное доверие, хотя в нём и слышалась характерная, чуть заметная гнусавость.

— Как ваши дела, Виктория? — вкрадчиво поинтересовался Леонид. — Тревога вас больше не беспокоит?

— Вроде бы нет, — ответила я, стараясь быть краткой.

— Я искренне за вас рад! — он слащаво улыбнулся. — Хорошего вам отдыха. И не гуляйте в одиночестве в такой поздний час.

Мы попрощались, и я пошла обратно вверх по склону. У крыльца соседнего домика я заметила Веню. Он сидел совсем один на ступеньках, низко склонив голову и сцепив пальцы в замок. Он видел меня, я знала это, но он даже не шелохнулся и не позвал, что неприятно укололо и расстроило меня. Я зашла к себе. Кристина уже крепко спала. А я так надеялась, что мы проговорим полночи, обсуждая мои подозрения, и она наконец мне поверит. Но вместо разговоров меня ждала бессонница. В голове крутился рой навязчивых мыслей, не давая провалиться в сон даже на минуту. Я дождалась того часа, когда небо начало синеть, но солнце ещё не показалось. Утро на Байкале было ледяным и ясным. Воздух так чист, что каждый вдох ощущался холодком в лёгких. Солнце только поднялось над сопками, но совсем не грело — оно просто заливало берег белым светом. Я стояла у самой воды, глядя, как тёмные волны тихо набегают на прибрежные камни. Ветер с озера пробирался под одежду, заставляя плечи непроизвольно подниматься.

— Замёрзнешь же, — негромко раздалось за спиной.

Вениамин подошёл вплотную и набросил на меня свою куртку. От неё ещё шло живое тепло. Он не ушёл, а встал рядом, спрятав руки в карманы толстовки, щурясь и глядя перед собой на горизонт, затем осторожно взял мои ладони в свои.

— Так и знал, ручки-то совсем ледяные! — Он принялся растирать мои пальцы, сосредоточенно глядя на свои руки. На его лице появлялась и исчезала та самая хитрая улыбка с прищуром — казалось, за ней он привычно прячет всё, что чувствует на самом деле.

Мне даже было немного волнительно. Он вдруг перестал растирать мои ладони, но не выпустил их, а чуть крепче сжал. Поднял взгляд — прямой и серьёзный.

— А знаешь... — он замолчал, а пар от его дыхания на миг завис в воздухе. — Я ведь поехал-то сюда вообще только ради тебя.

— На Байкал?

— В том числе и на Байкал…

Он чуть прищурился, и уголок его губ снова махнул вверх в этой короткой, хитрой улыбке, но взгляд оставался предельно серьёзным и честным, в голосе скользило лёгкое волнение:

— Я понял, что моё молчание преступно затянулось, — он тихо выдохнул, глядя прямо в глаза. — Я люблю тебя. Сильно. Уже чертовски давно, если быть до конца откровенным.

Он чуть прищурился — не то от солнца, не то от своей полуулыбки — и напряжённо ждал, ловя каждую мою эмоцию. У меня перехватило дыхание. Я не могла произнести ни звука, хотя в глубине души, втайне даже от самой себя, мечтала об этом каждое мгновение нашего знакомства. Мир вокруг застыл, а сердце забилось чаще.

— Вениаминушка... — только и смогла прошептать я.

Он медленно склонился ко мне. В этот миг я отчетливо почувствовала его аромат — мятный и хлебный, из моего детства. Его тёплое дыхание, касание ресниц и поцелуй — сначала робкий, а потом долгий и глубокий, будто он никак не мог надышаться. Я перестала чувствовать камни под ногами. Веня не отпускал моих рук, нежно переплетая пальцы и притягивая меня к себе для долгого объятия.

— Ну наконец-то... — выдохнул он, ещё крепче прижимая меня к себе. — Ты даже не представляешь, как томительно я этого ждал... — На одном выдохе прошептал он. — Если бы ты только знала, как долго я в себе это держал. Вообще всегда.

— Всегда? — тихо переспросила я, заглядывая ему в глаза.

— Всегда, — повторил он, ещё крепче сжимая мои ладони.

— Я тоже... — прошептала я, не услышав собственного голоса. — Просто всё это время казалось, что мы только друзья.

— Я боялся тебя оттолкнуть поспешностью, — шёпотом произнес он, — но продолжать эту комедию с невинной дружбой стало слишком сложно. Я вчера на прогулке окончательно сдался. Понял, что, если не скажу сейчас, у меня просто крышу сорвёт.

Я уже хотела о чём-то спросить, но не успела. Медленно опустив руки с его плеч, я обернулась: по тропе к нам навстречу шел Артём. Сначала он хитро улыбался, явно заметив нашу близость.

— Утречко, народ! — бодро начал он и подбежал ближе к нам. — Короче, я тут за утро ещё раз пересмотрел вчерашние фотографии… Ребят, тут такое дело, у меня ко всем очень серьёзный разговор. Со снимками жесть какая-то.

Мы собрались на крыльце, когда первые лучи солнца уже вовсю заливали склон. Артём, выглядевший изрядно усталым, протянул нам камеру. Оказалось, он полночи изучал вчерашние кадры: почти на каждом снимке, где-то на заднем плане, виднелось странное чёрное пятно. Это не было похоже на пыль на линзе или дефект матрицы — пятно меняло форму, размер и положение, будто кто-то высокий и тёмный следовал за нами на расстоянии.

— Это ещё что за хрень? — Крис поёжилась, вглядываясь в экран. — Прикиньте, такое чувство, будто оно прямо за нами следит!

— Хватит, мне и так не по себе, — возразила я, стараясь не смотреть на экран.

Вениамин долго и молча всматривался в фотографии, а потом негромко выругался:

— Это что вообще? Вы угараете?

Артём лишь тяжело вздохнул, опуская камеру.

— Без понятия, бро. Придется тупо обрезать края на тех кадрах, куда эта фигня залезла. Вариантов ноль, короче.

— Да вы с ума сошли?! Какое «тупо обрезать», Артём? Хватит тупить, ехать надо отсюда! — выхватил камеру Паша.

Весь обед Веня пытался меня успокоить. Он искал логичные объяснения — игра света, тени от скал или просто сбой электроники. Тем временем Тёма, всё ещё пребывая в недоумении, послушно кадрировал снимки, избавляясь от пугающего силуэта. Обратный путь в город прошёл в тягостном молчании. Мы разместились в машине Павла, а в просторном багажнике едва хватило места для всех наших вещей. Но настоящий ужас накрыл нас уже дома, когда в общий чат пришло сообщение от Артёма. Он был напуган до смерти. Выяснилось, когда он сел обрабатывать «чистые» фото для турагентства, тень вернулась. Она снова возникла на тех же кадрах, но уже в других местах, ближе к центру. Мы снова провели ночь без сна, бесконечно обсуждая этот феномен по телефону. Веня, голос которого был предельно серьёзным, предупредил, что приедет ко мне в любую минуту, если случится хоть что-то странное. В ту ночь нам всем было по-настоящему, объективно страшно.

14 Глава

Сегодня впервые за долгое время вернулись кошмары из детства. Пустые квартиры, запах миндальной горчинки. Во сне я иду по незнакомым комнатам, чувствуя рядом кого-то опасного. Кричу в пустоту: «Ты кто?» — но ответа нет. Только дыхание и болезненное отвращение, поднимающееся из глубин памяти. После такого хочется не просто проснуться, а немедленно съехать. Я надеялась, что новая квартира и поиски Анджали Вайш помогут оставить прошлое позади, а липкие мысли наконец исчезнут. Но стоило нам встретиться с Вениамином, как всё плохое просто стиралось из памяти. Мне до ужаса не хотелось возвращаться домой. Чтобы потянуть время, мы часами пропадали вместе: грелись в машине, рассказывая друг другу всякую ерунду, засиживались в кофейнях до самого закрытия или просто колесили по ночному городу. Мы могли сорваться на ночной сеанс в кино, искать открытые крыши или подолгу бродить по пустым улицам. Только изрядно вымотавшись, я возвращалась к себе и мгновенно засыпала, чтобы под утро снова вздрогнуть от кошмара. Я знала, что сегодня мы снова уедем за полночь — бродить по набережной и гонять на велосипедах до самого рассвета. Тогда я ещё не догадывалась, что Вене снятся такие же кошмары.

Мы буквально прятались от ночи, стараясь перехитрить время: часто дремали днём, когда кошмары не снились. В дождливые дни мы забирались с ногами на диван у него в квартире и засыпали под какой-нибудь фильм — только при свете солнца было спокойно. Мы залипали в телефоны, чувствуя, что рядом безопасно, могли сидеть спина к спине, уткнувшись в экраны, но постоянно перекидывали друг другу смешные видео, глупые мемы и треки, которые обязательно нужно было послушать прямо сейчас. Мы заваривали крепкий кофе, освобождая журнальный столик и раскладывали сложные настолки из «Вархауса», в игре коварно строили друг-другу козни, блефовали с серьёзными лицами и обменивались едкими саркастическими подколами после каждого удачного хода. Мы оставались сидеть на полу, прижавшись спинами к дивану, смотрели какой-нибудь сериал и переходили к тому, ради чего, кажется и создаются такие ночи — к долгим душевным разговорам. Громко подпевали любимым песням, дурачились, нашли круглосуточные кофейни в городе. Рассветы встречали на набережной и без умолку говорили обо всякой ерунде. Веня шутил, у меня сводило скулы от смеха, а потом притягивал к себе, пряча мои ладони в свои карманы. Рядом мы были спокойны и счастливы. Своей квартиры я начала бояться — как только я оставалась в тишине, память начинала подкидывать странные обрывки, будто я забыла какой-то очень важный, решающий кошмар.

* * *

«Вархаус» давно перерос формат магазина, превратившись в настоящий хобби-центр. Здесь, среди стройных рядов коробок, соседствовали масштабные модели кораблей и самолетов, тактические варгеймы и самые редкие настольные игры. Сердцем этого места был просторный зал с двумя большими столами, где каждый вечер собирались игроки, а вокруг постоянно шумели акции, турниры и розыгрыши призов. Товары везли напрямую из Европы, а каждое новое поступление культовой «Вахи» становилось для местной фан-базы настоящим праздником. За тем, чтобы эти события не оставались незамеченными, строго следил наш фотограф Артём. Он полностью взял на себя ведение соцсетей и рекламу, превращая каждый анонс в красивую историю. Весь день мы провели на павильоне. Сегодня пришёл товар, и на складе было шумно: Веня с Пашей перетаскивали коробки, а Саша, непривычно хмурый, занимался пересчётом. Магазин уже закрыли, из колонок на всю мощь стучал какой-то современный трек. Я сидела за стойкой и ждала Кристину, которая ушла за кофе. Саша вдруг отложил бумаги и подошёл ко мне. Его вид меня встревожил.

— Я тут кое-что вспомнил, — сказал он, стараясь перекричать музыку.

— Что? — я невольно напряглась, вглядываясь в его лицо.

— Помнишь Олега, историка? — спросил Саша.

— Помню! — Я кивнула.

— Я же как-то заезжал к Кристине в институт помочь с компами. Мы с ним разговорились, а на выходе я чуть дверью паренька одного не прибил. Тот, по ходу, реально уши грел, но сразу начал отмазываться — типа, кабинеты перепутал — и быстро смылся.

— И к чему ты это вспомнил?

— Да он вылитый тот чёрт, который пытался в особняк Эйлер залезть. Крис ещё стоп-кадр с камер в чат бросала. Я хоть детали хреново помню, но тут уверен: это он.

— Но зачем ему следить за тобой и Олегом, если ему интересен дом Кристины?

— Может, думал, что она в кабинете? — Саша дёрнул плечами и снова застучал по клавишам. — Чёрт, программа зависла!

— А о чём вы тогда говорили с этим историком?

Саша побледнел. Он всегда избегал этого вопроса, резко убрал руки от клавиатуры и посмотрел на меня слишком серьёзно. Я затаилась, чувствуя, что он сейчас скажет что-то важное, но в этот момент за спиной появилась Кристина. Она смотрела мне в затылок как-то осуждающе.

— Вик, забери кофе, руки заняты!

— Кристин, — вдруг перебил её Саша, — вы ничего от нас не скрываете?

Кристина просто отмахнулась, проигнорировав подозрительный тон Саши:

— Да что нам от тебя скрывать?

Сашка лишь усмехнулся и снова застучал по клавишам.

— Саша говорит, что человек с камер и тот посторонний из универа — одно лицо, — вставила я.

— Помню-помню, — кивнула Кристина. — Но там же на записи почти ничего не разобрать.

Веня и Паша вышли в зал, что-то обсуждая на ходу. Крис поставила кофе на стойку, сделала музыку потише и внезапно спросила:

— Слышали, там по радио сейчас крутили опрос среди покупателей к какому-то празднику? Короче, а что для вас любовь?

Веня обернулся, прислонившись спиной к витрине.

— Думаю, тут у каждого свой диагноз.

— А какой у тебя? — не отступала Кристина.

Он задумался, глядя куда-то в сторону.

— Знаешь, это когда тебя ненавидят, а ты всё равно любишь. Парадокс, но это реально всё объясняет.

— Разве это не дело двоих? — возразил Саша, не отрываясь от монитора.

— Не путай, Сань. Отношения — это сугубо прозаический труд, их строят. А любовь... она просто существует, — ответил Веня. — Можешь прямо сейчас выписать мне диплом грёбаного романтика, поаплодировать, но такова, увы, моя неизлечимая сентиментальность.

— И что, никогда не проходит? — уточнила Крис.

— Нет, Кристина, — Веня загадочно улыбнулся и в его прищуре промелькнуло что-то очень личное. — Никогда. Звучит максимально банально, но я в это верю.

— И один раз в жизни бывает! — с иронией добавил Паша.

— Один раз в жизни… — повторил вошедший из подсобки Артём, как бы подтверждая его слова. Он вальяжно облокотился о косяк, и спокойно добавил:

— Сто процентов, один раз. Типа, если эта настоящая любовь, то всё — второй раз уже так не зацепит, как ни крути.

Веня удивленно вскинул брови и переглянулся с нами. Кристина заметно смутилась и, пряча улыбку, склонила голову:

— Так, всё, давайте сменим тему!

— А чё начала-то? — хихикнул подозрительно Саша.

В этот момент мне пришло уведомление по поводу новой квартиры. О скором переезде я пока помалкивала — решила сначала разобраться с адресом и договором. Хотелось верить, что в новой обстановке ночевать одной будет уже не так страшно. По крайней мере, я отчаянно пыталась в это верить.

15 глава

Сегодня я чуть не упала в обморок. Еле успела ухватиться за раму окна и мокрый подоконник. Стало холодно; ветер ворвался в комнату, разбрасывая по полу бумаги, а шум дождя был неприятно громким. Где-то в этом беспорядке зажужжал телефон. Я нашла его не сразу — звонил Саша.

— Что опять? — спросила я, заранее ожидая худшего. — Ты вспомнил что-то ещё про Людовика?

— Нет. Я не знал, как тебе сказать, но нам срочно нужно поговорить. Это не для телефона. Мы уже едем к тебе, Вик. Это важно.

От его слов по коже пробежала дрожь, стало трудно дышать.

— О чём ты, Саша?!

— Узнаешь, — отрезал он и сбросил вызов.

Первая мысль — Саша снова встретил Людовика и что-то случилось. Его голос, решительный и встревоженный, до сих пор стоял в ушах. В комнате резко потемнело, как бывает перед грозой. Я пыталась набрать Кристине, но она сбрасывала звонки — нарочно, как мне казалось. Тревога нарастала, я не находила себе места. Поставила телефон на зарядку, но вскоре поняла, что она не работает. Лампы тоже не зажглись. В новой квартире стало слишком тихо. Электричество отключили — обычное дело для новостроек рядом со стройплощадкой, где перебои со светом и водой стали системой. Я раздвинула шторы, чтобы впустить хоть немного скудного дневного света. В полумраке беспорядок после переезда выглядел уныло: разбросанная бумага, нераспакованные коробки, одежда на стульях. Дождь затих, только ветки едва слышно постукивали по раме. Шорох шин по мелкому гравию во дворе прозвучал отчётливо. Приехал Саша. Я приоткрыла входную дверь. Напряжение скрутило живот и колючей дрожью разнеслось по телу, мешая дышать. Я, не выпуская телефон из рук, услышала в подъезде знакомые голоса. Саша был не один — с ним пришли Паша и Кристина.

— Привет, — Крис переступила порог и тяжело выдохнула. — Ох и натворили мы дел...

— Что случилось? — я почувствовала, как внутри всё похолодело. — Почему вы все здесь?

Паша приобнял Кристину за плечи. Та сразу закрыла лицо руками.

— Новости плохие, Вик, — коротко бросил Красильников.

В голове начали крутиться самые жуткие версии. Я едва сдерживалась, чтобы не запаниковать:

— Какие новости? Паша, говори!

Он посмотрел на меня в упор, а в его взгляде появилась злость:

— Вы с Кристиной в прошлом году в какой-то обряд влезли? Зачем?

— Ты веришь в эту чушь, Паш? — я замерла, не понимая, к чему он клонит.

— Хорошо, что ты дома, — Крис сделала шаг вперёд, её голос дрожал от нервов. — Ты вообще соображаешь, кого ты к себе подпускаешь? Ты хоть понимаешь, с кем ты время проводишь?

— Крис, ты о чём вообще? — Я сделала шаг назад.

— Она про Веню, — холодно бросил Саша. — Мы тут узнали, что этот ублюдок творил в Питере, пока там жил. Он там одну девочку выслеживал, караулил у подъезда, а потом она просто исчезла. На него уголовку завести пытались, но он концы в воду спрятал и свалил сюда.

— Вы шутите? — Я схватилась за сердце.

Саша прикрикнул, листая фотографии и скриншоты допросов.

— На, смотри! Это фотки из его питерских съёмных хат. Все девчонки — похожи на тебя. Этот ублюдок находил их, запирал и использовал как живых кукол для своих грязных фантазий! Он избивал их, и заставлял называть твоё имя. Он настоящий маньяк, понимаешь ты?

— Да вы с ума сошли! — Внутри меня всё рухнуло, к горлу подкатила тошнота от вида этих страшных фото и затравленных лиц девчонок на экране. — Не может быть…

Паша манерно усмехнулся в темноте прихожей.

— Твой Веня — больной придурок, одержимый тобой. Его внешность скрыта под маскировкой. Настоящий он — бледный как труп, с длинными рыжими патлами и жуткими жёлтыми глазами. Он отрезал тебя от всех нас, и скоро ему надоест играть в благородство. Беги от него!

— Постойте… — я рукавами вытирала мокрое от слёз лицо.

— Да ты зайди к нему в квартиру, проверь! — Саша начал заводиться. — Посмотри на ту тайную синюю дверь, которую он вечно прячет у себя под вещами. Там огромны амбарный замок весит, за которым он все свои грязные секреты держит. Думаешь он просто так её караулит?

— Да! Я всё им рассказала про наш обряд, мы вчера как раз поехали к нему в гости, сидели у него в студии, — подхватила Крис, задыхаясь от пережитого страха. — В какой-то момент у Вени зазвонил телефон. Он вышел на балкон поговорить и закрыл за собой дверь, а Саня сразу кинулся к той стене за стеллажом, дверь была не заперта, замок висел. Мы заглянули туда и просто обомлели! Там комната с видеокамерами на штативах, направленные на пустую кровать, коробки с опасными психотропными таблетками, и целая полка с подписанными дисками. Мы один в ноут сунули, а там скрытые записи с его питерских хат. Знаешь, мы просто убежали без оглядки, похватав вещи и обувь!

Собственный голос казался мне чужим и тихим, я схватилась за сердце. У меня подкосились ноги. Я просто стояла, уставившись в пол, чувствуя ужас, какого не знала раньше.

— Не может быть…

Кристина вытерла слёзы и посмотрела на меня.

— Всё так, как ты говорила. За той синей дверью с навесным замком...

Я стояла в тёмном коридоре, и слёзы обжигали глаза. Мне было невыносимо больно. И задыхаясь от едва сдерживаемого рыдания, я старалась не смотреть на друзей. Внезапно настенная лампа напротив меня мигнула и загорелась, хотя свет во всём доме так и не дали. Это выглядело жутко. Я поднимаю взгляд на Кристину и Сашу с Пашей, стоявших на пороге в полумраке, и вдруг осознала одну вещь.

— О моём позавчерашнем переезде никто не знал. Как вы меня нашли?

Жалобное лицо Кристины стало бесстрастным.

— Ты сама нам сказала адрес, — отрезала она.

— Я ничего вам не говорила! — Я лихорадочно щёлкала выключателем. Светильник с колибри над головой вспыхивал слепящим белым и тут же гас.

Кристина медленно перевела взгляд на Сашу и Павла.

— Ей никак не вправить мозги? — Её голос зазвучал холодно, мне стало по-настоящему дурно.

— Кто вы? — Я начала пятиться к комнате, чувствуя, как реальность обманчива.

— Никак не исправить, — бросил Саша, даже не глядя в мою сторону. Он отвечал только Кристине.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от абсурда происходящего. Это бред. Этого не может быть.

— Это всё неправда, — повторяла я про себя, как заклинание.

— Та комната существует! — в голосе Кристины прорезалось раздражение. — Ты совершила ошибку, Вик и мы не намерены за неё расплачиваться!

— Но Кристина, я же всё это тебе рассказала, ты знаешь, что мой воображаемый друг был мне противен и знаешь, каким я его представляла, но его история закончилась полным опровержением, задолго до обряда! Я прекратила придумывать о нём весь этот ужас, прекратила! А ты пытаешься меня убедить, что несмотря на это, он остался негодяем? Остался тем, кем никогда не был? Как такое возможно? Как? Его история семь или даже восемь лет назад закончилась полным опровержением!

Свет всё вспыхивал, и тут же гас. Эти метаморфозы снились мне слишком часто: свет был, но он больше ничего не освещал.

— Это не по-настоящему! — выкрикнула я, закрывая уши. — Всё это не по-настоящему!

— А как же тогда? — Кристина вдруг рассмеялась.

— Иргерн, — произнесла я, и они мгновенно смолкли.

Слёзы застилали мои глаза, но я видела их каменные лица. Я отчаянно верила, что всё это — ложь. Бред. Иллюзия.

— Какой ещё Иргерн? — улыбнулся Паша.

Я зажмурилась и из последних сил закричала в пустоту:

— Убирайся из моей головы, Иргерн! Убирайся прочь!

Их голоса слились в невыносимый, давящий гул. Я провалилась в глубину, в темноту. Постепенно этот вой начал отдаляться, пока не затих совсем.

Я открыла глаза, вздрогнув от резкого звука газонокосилки под окном. Я лежала на полу в пустой комнате. Никто ко мне не приезжал — я просто упала в обморок у окна. Дрожащими руками я схватила телефон: в списке вызовов было пусто. Мне никто не звонил. Чтобы окончательно прийти в себя, я сама набрала номер.

— Саша, алё!

— О, здорово! — бодро ответил Саша, а сквозь шум торгового центра пробивалась навязчивая музыка и объявления павильонов. — Мы в магазине. Давай к нам подтягивайся? Веня таксу закажет.

— Саш, ты мне не звонил сегодня?

— Не-а, — удивился он. — А чё должен был?

— Нет… А Кристина с вами?

— Она на вокзал умчалась, встречать родаков.

Я слушала гул в трубке и медленно приходила в себя. Свет исправно горел, телефон заряжался. Всё, что случилось в коридоре, было лишь затянувшимся обмороком. Галлюцинацией.

— Вот это меня накрыло! — выдохнула я и тут же набрала Кристину. Ответил мне Артём:

— Привет, Вик. Короче, Крис за рулём сейчас, мы на вокзал едем.

— На вокзал?

— Угу. У неё тачка заглохла, я свою подогнал, чтоб без опозданий. Ты на громкой связи, кстати.

— Викусь, привет! — радостно вклинилась Кристина. — Представляешь, какой безумный день...

— Безумный?

— Прямо у дома машина встала, телефон сел, я уже паниковать начала — на вокзал же опаздываю! Родителей встречаю. И тут какой-то дед подходит: в ковбойской шляпе и угольно-черных очках. Помог с мотором и дал свой телефон позвонить Тёме. Мир не без добрых людей. На вашего Людовика по описанию чертовски похож!

Внутри у меня всё похолодело.

— Кристина... всё хорошо?

— Да как же? Машину ремонтировать надо…

Я опустила телефон. Очень хорошо помню незнакомца по имени Людовик Мортен, он выглядел именно так. Под Кристинино «Алё-алё», я отключила разговор. Никогда раньше так не делала, но мне стало жутко. Кристина продолжала звонить, но телефон я уже не слушала. Всё это время я надеялась, что переезд поможет. Но облегчение длилось недолго. В пустой комнате, где я только что пришла в себя, снова появился тот самый запах. Это была отчётливая смесь миндальной горчинки и сладости выделанных шкур. Ужас из детства не исчез. Он настиг меня и в новой квартире.

16 Глава

По воскресеньям Павел навещал отца в платном пансионе. Валерию Антоновичу требовалось постоянное наблюдение, и Паша, несмотря на расходы, обеспечил ему лучшие условия. Квартиру отец давно продал, а деньги спустил в казино ещё до запрета, так что своего жилья у него не осталось. Сам Павел в то время снимал тесную однушку. Он рано начал работать, совмещая труд с учёбой, и почти не спал, пытаясь выбиться в люди. Надежда на перемены появилась лишь с открытием собственного дела. В этом помог его единственный друг Вениамин — именно его решительность стала тем звеном, которого Паше не хватало для шага вперёд. Каждую неделю Павел приезжал к отцу делиться новостями. Валерий Антонович внимательно слушал и поддерживал сына советами. Пансионат находился на окраине города, а из-за пробок добраться туда вовремя удавалось далеко не всегда.

Отец ходил с тростью. Он заставлял себя двигаться, пытаясь перебороть возраст и слабость. Павел рассказывал ему новости, пока Валерий Антонович наконец не выдохся и не опустился на скамейку с тяжёлым вздохом облегчения.

Пауза затянулась, и Паша решился:

— Скажи, ты слышал когда-нибудь о Людовике Мортене? Он археолог.

Валерий Антонович задумался:

— Нет, Павлик, не припоминаю. Имя необычное, я бы запомнил. Норвежец?

— Не знаю, — Паша пожал плечами, — просто была история с пропавшими археологами. Нашли их плёнки — на последних кадрах пятеро человек молча заходят в неглубокую реку, будто вброд. Там и погибли при странных обстоятельствах. А до этого на записях все улыбались, шутили, показывали какие-то статуэтки из находок.

— Жуть какая, — нахмурился отец. — И виновных не нашли?

— Только двое выживших, у обоих алиби. Один из них — этот Мортен.

Валерий Антонович удивлённо поднял седые брови.

— Людовик... Чёрт его знает, кто это такой.

— А про Иргерна слышал когда-нибудь? Я читал где-то, что это персонаж из какой-то забытой мифологии, вроде злого духа.

Отец задумался, будто скрыв лёгкую тревогу. Он посмотрел на циферблат старых часов, а затем быстро накрыл их рукой, словно пытаясь спрятать или заглушить неприятное воспоминание.

— Брось ты эту чертовщину, Паша. Не нужно тебе это.

— Почему? Я же просто спросил.

— В детстве мы лазили по заброшенной пятиэтажке под снос, — неохотно начал отец. — Квартиры были открыты: мебель, старые обои, чьи-то игрушки... Среди арматуры и строительного мусора мы нашли девчонку. Она упала с верхних этажей и всё время, пока была в сознании, твердила про этого Иргерна.

— Почему ты раньше не рассказывал?

— Потому что не хочу об этом вспоминать. Всё, выкинь эту дрянь из головы! — Валерий Антонович начал поспешно собираться. — Мне пора, здесь режим, ты же знаешь.

Павел смотрел ему вслед. Отец никогда не был таким резким, разве что в глубоком детстве — тогда он бывал по-настоящему суров. Паша вдруг вспомнил случай, который до сих пор не давал ему покоя. Ему было лет двенадцать, когда он повздорил с соседским пацаном. Паша пригрозил, что отец его защитит, но тот лишь рассмеялся в ответ. Он заявил, что в начале февраля видел, как Красильников-старший стоял у магазина «Ромашка» и жаловался какой-то женщине в иномарке, что мечтает избавиться от сына. Тогда Паша не поверил — тот мальчишка часто врал, — но сейчас эти слова кольнули с новой силой.

* * *

Павел, Веня и Саша работали допоздна: пришёл товар, и склад был завален. В малом бизнесе каждый брал на себя всё сразу — от приёмки и сортировки до наклеивания ценников. К ночи в торговом центре стало так тихо, что слышалась музыка игровых автоматов и гул кофейников, а тёмные витрины отражали накрытые тканью «островки». Чтобы остаться после закрытия, нужно было специальное разрешение, поэтому парни торопились. Паша всё ещё прокручивал в голове разговор с отцом. Они вышли через служебный коридор к парковке. Там, на погрузочном пандусе, их ждал незнакомец: невысокий парень в камуфляже, с пышными чёрными волосами и глубоким капюшоном. Он преградил путь и обратился прямо к Паше:

— Я знаю, кто вы. Прошу, не ищите эту книгу. И передайте Кристине и её отцу, чтобы они всё прекратили. Это смертельно опасно.

Голос незнакомца был нервным. Павел переглянулся с приятелями, и они сделали шаг навстречу к незнакомцу.

— Друг, ты откуда вообще нарисовался? — Веня шагнул навстречу. — При чём здесь книга?

— Вы все в опасности, — парень не отступал. — Я должен был предупредить.

— Полиция разберётся, — отрезал Павел. — Не лезь не в своё дело.

Незнакомец попятился и вдруг ткнул пальцем в сторону Вениамина:

— Это всё из-за него!

— В смысле — из-за меня? — Веня опешил. — Ты кто такой вообще?!

Парень развернулся и быстро зашагал прочь, а потом и вовсе побежал. Они бросились следом, дважды прочесали парковку, заглядывая за каждый ряд машин, но того и след простыл. Будто сквозь землю провалился. Когда отдышались, Саша напомнил про нашу встречу с Людовиком — как тот предупреждал почти о том же самом. Становилось ясно, что пора всем собираться и выяснять, во что мы влипли. Встретиться решили в торговом центре, завтра, сразу после переучёта.

Веня заехал за мной утром, и мы надолго застряли в пробках. Я всё-таки решилась рассказать про недавний обморок. Он тут же напрягся: молча крутил руль, поджимая губы, и то и дело бросал на меня недовольные взгляды. Про свои галлюцинации я, конечно, промолчала. Внутри до сих пор сидел осадок, после того дневного обморока, где друзья кричали мне в лицо про тайную комнату с видеокамерами за синей дверью. Пытаясь хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей, я открыла телефон, зашла в галерею и лениво пролистала медиа файлы в нашем общем чате, которые Веня скидывал перед поездкой на Байкал. Обычные кадры со сборов, где мы все стоим у зеркала. Я всматриваюсь в них и приближаю задний план отражения. У меня перехватило дыхание и пальцы поледенели. На экране, в узком зазоре между полками массивного стеллажа, отчётливо виднелся край старой, грубо выкрашенной синей двери, почти в цвет стен. А в глубине тени, едва уловимо отражая свет, на ней висел тяжёлый амбарный замок. Та самая дверь, из моего кошмара, о которой говорила Кристина, существует. В горле пересохло. Я опустила телефон и отвернулась к окну, изо всех сил стараясь не выдать свой ужас. Веня, заметив мою реакцию, решил, что я обиделась на его молчание. Он коснулся моего плеча, и я приготовилась — он обожал читать нравоучения по любому поводу.

— Давай мы не будем тратить время на обиды, — вежливо, но настойчиво произнес он, не убирая руки. — Пойми же ты, обморок — это тебе не шуточки, серьёзный такой звоночек. Об этом преступно молчать и инсценировать благополучие. Я переживаю, понимаешь? Короче, завтра организуем визит к врачу и я сам тебя отвезу. Никаких возражений!

Мы как раз заезжали на парковку. Я крепче сжала телефон и тихо ответила:

— Позже это обсудим.

В павильоне вовсю кипела работа. Саша подкалывал нас за опоздание, а я отшучивалась, как в школьные годы. Паша велел всем угомониться и позвал в подсобку. Мы зашли внутрь, приглушив музыку, чтобы поговорить серьёзно.

— Мы собрались из-за книги Кристины, — начал Паша. — Уже не первый человек предупреждает, что пользоваться ей опасно, а искать не надо.

— Не первый?! — Кристина растерянно переглянулась с нами. — А кто ещё?

— Вчера какой-то тип подвалил, — вставил Саша. — Чернобровый такой. Сказал, книга — это угроза для всех нас.

— А ещё он выдал, что всё это вообще из-за меня, — Веня возмущённо улыбнулся, будто само это обвинение было полным абсурдом. — Вот этого я вообще не догоняю.

— Послушайте, в самой книге нет ничего страшного, — отрезала Кристина. — Мы обсуждали это с бабушкой, она-то разбирается. Опасен только древний дух, о котором там написано. Но это мифы!

— А ты её всю прочитала? — насел Паша. — Просвети нас, о чём она вообще?

Кристина замялась и быстро посмотрела на меня.

— Да ни о чём особенном...

— Муть какая-то, — вмешался Артём. — Но тем незнакомцам-то есть какой резон лезть? О чём там хоть речь?

— Там легенды... и способы защиты от зла.

Паша задумчиво потёр переносицу.

— Видимо, Антонина выбрала не самый удачный экспонат.

— Анджали, — поправила Крис. — Её настоящее имя — Анджали.

— Короче, глядите, чё получается, — Саша начал загибать пальцы. — Какой-то Людовик из прошлого молился Иргерну и считался конкретным убийцей. Его тёзка — археолог, чисто случайно стал свидетелем массовой гибели. Книгу эту вообще придумали как оберег от Иргерна, и тёзка Людовика пригнал к нам, чтобы предупредить об опасности манускрипта. Потом книгу стащила Анджали. Вот вам и весь расклад.

— Людовик в шляпе и чёрных очках? — уточнил Артём и посмотрел на Крис.

— Это он, — подтвердил Саша.

— Да кто он такой? — не выдержал Вениамин.

— Хрен знает, — отмахнулся Паша.

— Надо было ловить того, чернявого, — вставил Сашка. — Он сто процентов в сговоре с Людовиком.

Артём не находил себе места, расхаживая по складу. В какой-то момент он резко обернулся и с надеждой спросил:

— Может, его в розыск, объявить, не знаю? — он немного замялся, подбирая слова. — Или розыском надо было припугнуть, чтоб задёргался? Или фейк сделать, мол, ищут человека.

Вениамин лишь тяжело вздохнул, глядя на него свысока, и отчеканил:

— Мне все эти заочные приговоры инакомыслящим напоминают историю о том, как персидский царь Ксеркс приказал высечь море.

Кристина скептически прищурилась, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

— Почему у Людовика и этого брюнета слова совпадают подозрительно точно? Как под копирку. Когда два человека так чётко сходятся во мнении и приходят только к нам, это значит только одно: они в точно сговоре.

Артём понимающе кивнул.

— Фактанула. Знакомы они, сто процентов.

Мы вышли в торговый зал. Веня молча наблюдал за мной. Я не выдержала и протянула ему телефон с фотографией.

— Это что за дверь? — голос прозвучал резче, чем я планировала.

Он наклонился, прищурился, будто проверяя, не шучу ли я, и монотонно бросил:

— Обычная кладовка.

Меня будто током ударило. Синяя дверь с тяжёлым навесным замком — точь-в-точь как из рассказов по сценарию моего обморока. Та самая, про которую твердила в моём ведении Кристина.

— А почему на замке? — Я почувствовала дрожь в пальцах. — Веня, что ты там прячешь?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Прячу? — спокойно, даже с издёвкой спросил он. — С чего ты взяла, что мне нужно что-то прятать?

— Господи! — Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. — Я хочу увидеть, что ты там прячешь. Сейчас же.

Веня смотрел на меня, не отводя удивлённых глаз, будто я схожу с ума — смесь жалости, растерянности и скрытого раздражения.

— Ты чего хочешь-то?

— Покажешь, что за дверью?

— Зачем? — Веня развёл руки в стороны, показывая удивление.

А мне стало страшно.

— Значит прячешь?

— Поехали, — коротко бросил он.

— Я одна с тобой никуда не поеду, — мой голос сильнее задрожал, я оказалась под властью безумия и не в силах была сдержать это.

Он задумался, склонился и запустил пальцы в свои волнистые пряди, будто сдерживая крик. Тяжело выдохнул и крикнул в сторону склада:

— Сань, поедешь с нами?

Саша тут же выскочил в зал, на ходу одёргивая куртку. Казалось, он только и ждал повода сбежать из душного павильона.

— А что случилось? Куда едем?

— Просто поехали, — голос Вени стал раздражённым. — Заодно заберём коробки.

В машине было невыносимо тесно от молчания. Только Саша, как обычно, не замечал напряжения: он без умолку шутил и травил какие-то байки, пытаясь разрядить обстановку. Мы поднялись к Вениамину. Стоило переступить порог, как мой взгляд намертво прилип к той самой синей двери. Веня сдвинул стеллаж, начал зарываться в стопки старых пластинок, лихорадочно перебрасывая книги. Послышался звон связки. Он небрежно щёлкнул замком и, не открывая дверь, обернулся к нам:

— Знаете, зачем здесь замок?

— Слушай, я вообще не вдупляю, к чему этот цирк, — Саша замялся у порога, переводя взгляд с меня на Веню. — Давайте заберём коробки и свалим, склад скоро закроется.

Веня проигнорировал его и посмотрел прямо на меня.

— Не подходи, — отрезал он, когда я сделала шаг вперёд.

Замок щёлкнул. Дверь распахнулась, и из тесной каморки, метр на метр, с грохотом посыпался строительный хлам: деревянные рейки, рулоны сетки, какая-то швабра и куски гипсокартона.

— И ради этого мы сюда припёрлись? — возмутился Саша. — Да погнали уже, опоздаем!

Веня не сводил с меня глаз. В его взгляде сквозило недоумение и застывший вопрос.

— Почему ты не мог просто сказать мне про строительный хлам? — тихо спросила я.

— Ты хотела увидеть? — он спросил это так резко. — Ты увидела! Какой мотив был требовать заглянуть сюда, я не знаю и не хочу знать! Мне кажется, милая моя, ты ведёшь себя несколько странно в последнее время.

— Я всё понимаю, — снова встрял Саша, — но, может, решите свои проблемы позже? Едем!

Мы молча вышли из квартиры. Веня был на взводе — он даже не стал убирать мусор, просто перешагнул через него. Глядя на его напряжённую спину, я поймала себя на мысли, что совсем его не знаю. Он вдруг притормозил, наклонился к самому моему уху и нервно прошептал:

— Что происходит с тобой?

Мне было стыдно, мне было дурно. В машине Саша снова попытался разрядить обстановку:

— Ой, да ладно вам! — затараторил он, нервно поглядывая на часы. — У меня вот тоже был неловкий случай. Снимал хату в новостройке, а там соседи — ну реально с приветом. Вечный лай в общедомовом чате, ругань… Ну я и переименовал группу у себя в «Психушку». Кто же знал, что название сменится у всех... Теперь со мной в лифте никто не здоровается.

— Кажется, мы с тобой соседи, — отшутилась я.

Дорога до торгового центра прошла в молчании. В голове вопреки логике крутились обрывки кошмара — того, что настиг меня у окна. Эти мысли мешали сосредоточиться на реальности. Вениамин осторожно взял меня за руку.

— Ну что с тобой такое? — он тяжело выдохнул, не скрывая растерянности. — Сначала этот обморок, теперь — какая-то паранойя из-за обычной двери. Что там должно было быть?

— Да, нелепо! — сдалась я. — Мне стыдно, но Веня, мне кошмар приснился об этой кладовке, а после я её на фото заметила.

— И что там было, в твоём сне?

— Ничего… — Я отвернулась к окну.

Веня не верил мне, он догадался, он будто обо всём знает, непонятно только откуда. Мне стало не по себе. Я лишь неопределённо пожимала плечами, не зная, что сказать. Веня такой ответ не принял — в его стиле было дожимать ситуацию до конца, особенно если он считал свои нравоучения полезными.

— Я пытаюсь достучаться до тебя, а ты просто отмалчиваешься? Я хочу понимать, что происходит в твоей голове, а не гадать по твоим жестам.

Он замолчал на полуслове, вглядываясь в моё лицо, то на дорогу. Я не плакала, но в глазах застыла такая тяжёлая, безнадёжная горечь, скорее это был страх за собственную вменяемость. Весь его нравоучительный тон моментально испарился.

— Чёрт, извини... — он заметил отчаяние в моих глазах, крепко сжал мою ладонь, переплетая наши пальцы. Я чуть крепче сжала его ладонь в ответ, понимая, какой огромной силой обладает то зло, что вернулось за мной и преследует нас.

Саша сидел рядом и подчёркнуто смотрел в окно, делая вид, что не замечает нашего разговора.

* * *

Попасть в клинику без записи было почти невозможно, но Леонид помог найти время. Анализы, даже показатели МРТ были в норме, но я, как типичный ипохондрик, уже успела накрутить себя до предела, поэтому этот приём казался решающим. Я сидела на чёрном кожаном диване в маленьком холле, ожидая встречи с врачом, прибывая в угнетённом состоянии. Стены цвета графита и тихая классическая музыка создавали неуютное ощущение. На экране телевизора висела чёрно-белая заставка: старые качели на цепях под деревом. Напротив меня сидел молодой человек южноазиатской внешности. Он упорно отводил взгляд, но в его глазах заметно пряталось волнение. На нём была болотная куртка и зелёная рубашка. Он постоянно смотрел по сторонам и проверял время, будто ждал чего-то опасного, но из последних сил заставлял себя сохранять спокойствие.

— Виктория, проходите! — Леонид Ермолаевич показался из-за угла и жестом пригласил меня в кабинет.

Он приоткрыл дверь, поправил пиджак и сел за стол. Здесь, как и во всей клинике, царил полумрак. Интерьер напоминал старую английскую библиотеку: высокие шкафы, глубокий болотный цвет стен и тяжёлый бордовый ковёр на паркете. Тусклый свет ламп едва освещал кипы бумаг на столе, оставляя углы комнаты в тенях.

— Обморок. Напомни, когда это было? — спокойно спросил он, открывая мою карту.

Я начала рассказывать о тревоге, которая мучила меня всё последнее время. Говорить было неловко — я стыдилась своих странных мыслей и того, как веду себя перед друзьями. Леонид пытался уточнить детали, но я ловко уходила от ответов, сосредоточившись только на физическом состоянии. Он молча и пристально смотрел на меня, явно понимая, что я что-то скрываю, но я убеждала себя, что мои «видения» не имеют отношения к медицине.

— Что ж, я выпишу вам отличный препарат, — сказал он наконец. — Препарат зарубежный, в обычных аптеках его не найти, но у нас в клинике он всегда есть в наличии. При такой тревожности я рекомендую только его.

Леонид быстро черкнул что-то на листке, неразборчиво дублируя назначения вслух. Протянув мне рецепт, он посоветовал сразу зайти к администратору и забрать лекарство. Когда я вышла в холл, того странного незнакомца уже не было — место напротив пустовало. Мне продали последний пузырёк. Как и говорил врач, это было редкое импортное средство, которое не найти в обычных аптеках, но при этом очень эффективное при сильной тревоге.

17 Глава

Осадок после того обморока медленно таял, а плохие мысли постепенно забывались под давлением ясной действительности. Этот покой травили два чувства: вина перед Веней, моим лучшим другом и сиротой, как усомнилась в нём, и первобытный страх перед Иргерном, который просто притаился в ожидании новой ошибки.

Тот самый стеллаж стоит у Вени на стыке гостиной и коридора — аккуратные ряды винила, рассортированные по жанрам. Раньше я не обращала на это внимания. Рядом проигрыватель, к которому он относится с особым уважением. Веня знакомил меня со всем этим постепенно: сначала просто ставил что-то фоном, а потом начал объяснять, почему звук с пластинки воспринимается иначе. В прошлые выходные мы поехали на барахолку. Я сама обожаю такие места, в этих завалах всегда есть какой-то азарт. Пока я присматривала что-нибудь для интерьера, Веня зарылся в коробки с музыкой. В итоге он выудил именно то, что искал — оригинал Джеймса Брауна семидесятых годов.

— Смотри, — он аккуратно вынул диск, когда мы уже вернулись домой, — это же первый пресс. Здесь звук максимально открытый, детальный. В телефоне всё зажато под формат, а тут — жизнь.

В квартире слегка пахло мятным белым хлебом и старой бумагой от конвертов. Веня не спеша прошёлся по пластинке щёткой и замер у окна, проверяя дорожки на свет. В его движениях не было суеты, лишь спокойная радость.

— Слышишь? — спросил он, когда игла коснулась винила. — Вот этот объём и есть то, ради чего стоит копаться в пыльных коробках…

Мы сидели в тишине, растворяясь в мелодии, а у меня на коленях, свернувшись тяжёлым комом, спал полосатый кот — Тимоха.

Наш вечер с винилом затянулся далеко за полночь. Мы успели прослушать только половину стопки, собранной на барахолке, но сами не заметили, как уснули под мягкое шипение закончившейся пластинки. Тима проснулся и ушёл бродить по своим делам, а я, уронив голову на плечо Вени, просидела в одном положении до самого утра. Проснувшись, я первым делом почувствовала, как неприятно ноет шея. Вениамин, стараясь не шуметь, с придыханием поднял иглу проигрывателя, которая всю ночь беззвучно крутилась на месте. Обеспокоенно спросив, как моя шея, он потянулся, чтобы обнять меня, но в этот момент раздался звонок моего телефона. Я вздрогнула, подумав, что родные уже потеряли меня и начали розыск. Однако на другом конце провода была Крис. Голос у неё взвинченный: она сообщила, что полиции удалось схватить Анджали. Следователь потребовал вернуть похищенную книгу, но та заявила, что антиквариата больше нет. Сожгла, якобы ради всеобщего блага, чтобы никто не смог книгой воспользоваться. Я медленно опустила телефон.

— Что стряслось? — Веня сразу почуял неладное, глядя на то, как я застыла с телефоном в руках. — Книгу нашли?

Я молча кивнула, пытаясь прийти в себя.

— Женщина, которая её украла... Она её сожгла.

— В смысле сожгла?! — В его глазах был такой шок, будто это была его личная катастрофа. — Но зачем?! В чём логика её поступка?!

Я внимательно наблюдала за ним. Он выглядел по-настоящему разбитым.

— Почему тебя это так зацепило? — спросила я, стараясь уловить его настрой. — Ты ведь даже не знаешь, о чём книга была.

Веня шумно выдохнул, зажмурился и на мгновение прижал ладони к лицу. Потом запрокинул голову, глядя куда-то в потолок.

— Абсурд какой-то... У этой воровки явно с головой беда!

— Откуда такая реакция, Вень? — Я невольно нахмурилась. — Ты выглядишь так, будто у тебя личную реликвию из рук вырвали и уничтожили, а не чужую вещь.

— Так это же подлинный уникальный антиквариат! — воскликнул он, всплеснув руками, будто это объясняло всё на свете. — С антиквариатом так поступать — это же варварство! Такие вещи беречь надо, а не ликвидировать в костре!

Он начал нервно расхаживать по комнате, и я видела, что его действительно трясёт. Для человека, который готов пылинки сдувать со старых пластинок, это, возможно, казалось чем-то запредельным, а может есть ещё какая-то причина. Ему не хватало только вцепиться пальцами в свои каштановые пряди и согнуться, как человеку, услышавшему смертный приговор. Весь день я не могла выкинуть из головы этот его взгляд — в нём было слишком много личного.

Новость о сожжённой книге висела над нами тяжёлым облаком, но дела не ждали — пришлось быстро собираться и ехать в торговый центр. Позвонил хозяин Тимохи, обещал заехать сегодня за котом. В магазине уже вовсю кипела работа, за витринами «Вархауса» всегда царила особая, ни на что не похожая атмосфера. Стены зала от пола до самого потолка были заставлены массивными деревянными стеллажами. На их полках плотными рядами теснились сотни ярких коробок: сборные модели самолётов, вертолётов и военных кораблей, настольные игры и наборы для варгеймов. От этого разнообразия у любого увлечённого человека перехватывало дыхание. В самом центре зала, как и полагается, расположились те самые два больших стола. На них уже раскинулись масштабные поля сражений с фантастическими руинами, готическими башнями и миниатюрными укреплениями. Вокруг столов вовсю кипела жизнь. Игроки и гости центра увлеченно рассматривали расставленные фигурки, сверялись с правилами в телефонах и тихо переговаривались, продумывая тактику наперед. Это было место, где время пролетало незаметно, а каждый сантиметр пространства напоминал о любимом хобби. Саша носился со сметой, Паша с Кристиной о чём-то спорили в стороне, а Артём как раз выгружал оборудование для съёмок рекламы. Вениамин, обычно такой собранный и ироничный, просто стоял в стороне и наблюдал за всей этой суетой. Но я видела — он сегодня сам не свой. Его привычное спокойствие сменилось какой-то странной потерянностью, взгляд постоянно соскальзывал с предметов, будто он всё ещё прокручивал в голове наш утренний разговор. Крис, как всегда, не могла отвести глаз от Артёма. Он у нас заметный: дреды, татуировки по всему телу, серьга, модная одежда. Но при всей своей яркой внешности Артём оставался закрытым, даже скромным. В нём всегда чувствовалась эта внутренняя борьба: желание заявить о себе и одновременно спрятаться. В какой-то момент он, почувствовав взгляд Кристины, начал смотреть в её сторону. Крис тут же смутилась, занервничала и, сделав глубокий вдох, на мгновение зажмурилась. А потом, ища поддержки, растерянно посмотрела на меня.

— Крис! — Свиридов окликнул её, перекинув куртку через плечо. — Сгоняешь со мной до магаза?

Кристина замерла и с вызовом вскинула бровь:

— С чего это вдруг я?

— Все делом заняты, одна ты тут стоишь, обстановку украшаешь, — подколол он её, пряча ухмылку.

Кристина несильно пихнула его в плечо, но всё же улыбнулась и зашагала к выходу. Я наблюдала за ними со стороны и видела, как Артём, обычно резкий и даже немного грубоватый, вдруг ускорился, обогнал её и придержал тяжёлую стеклянную дверь. Крис на секунду замялась — явно не ожидала от него такой галантности. Артём вообще всегда был «против системы». Все эти светские жесты и напускная вежливость — это не про него. Он творческий, сложный, местами ершистый, а тут — замер у двери и кивнул, пропуская её вперёд. Они вышли в коридор торгового центра и пошли рядом. Я знала, что Крис ещё со школы на него поглядывала. Тогда он был совсем «отбитым»: дреды, проколотый нос, вечные тёрки с участковым. Настоящий хулиган, который знал всё о том, где достать сигареты, и плевал на замечания учителей. А Кристина… она была из другого мира. Идеальная отличница в белоснежной блузке и строгой юбке, с аккуратными светлыми локонами. Образцовая девочка, которая издалека наблюдала за тем, как он, не слушая ругани за свой вид, идёт по школьному коридору, просто выжидая время, чтобы улизнуть за угол покурить. Сейчас они шли рядом, взрослые и свободные. Школьные стены остались в прошлом, но эта невидимая грань между «плохим парнем» и «хорошей девочкой», кажется, никуда не делась. Она до сих пор чувствовалась в том, как они держали дистанцию, и в том, как Крис старалась не смотреть на него слишком часто.

— Слушай, а помнишь нашу математичку? — вдруг спросила Кристина. — Тамару Васильевну?

Свиридов усмехнулся.

— Да уж, такую фиг забудешь, как же. Она конкретно всем мозг выносила в своё время.

— Вот-вот! — подхватила Кристина. — Помнишь, Тёма, как она тебя за «прикид» к директору погнала? Ты как раз впервые дреды заплёл.

— Было дело, — с ностальгической улыбкой кивнул он.

Они шли по длинному коридору, а их голоса повторяло эхо в пустых пролётах торгового центра, Артём усмехнулся:

— Я тогда думал, она меня прихлопнет.

— А ты ведь почти не изменился, — заметила Крис, внимательно глядя на него.

— Эйлер, ты гонишь? Восемь лет прошло! Я сейчас вообще на того пацана не похож.

— Время летит незаметно… — тихо ответила она.

Артём мгновенно переменился в лице. Всё веселье как рукой сняло, он стал непривычно серьёзным и очень собранным.

— Ты чё, реально так переживаешь из-за той кражи? — осторожно спросил он. — Я слышал, эта воровка сожгла книгу.

— Да. Сволочь! — Кристина тоже изменилась, её голос стал резким. — Книга мне была очень нужна… просто не спрашивай зачем.

— Она хоть объяснила, зачем спалила? Сжечь антиквариат — это же за гранью.

— Сказала, что книга опасна. Но я не могу понять, в чём именно! — Кристина заметно занервничала. — Это же нормальная книга, о добре, о том, как бороться со злом… А она её уничтожила.

— Значит, эта дамочка что-то явно недоговаривает, — предположил Артём.

— Да они все недоговаривают! И индуска, и Людовик, и этот брюнет — все выдают одну и ту же версию. Слово в слово.

— Может, они банда? — попытался разрядить обстановку Артём, но по глазам было видно: он и сам теперь сомневается, что это просто совпадение.

Крис лишь сдержанно улыбнулась и пожала плечами, глядя куда-то в сторону.

— Да уж, банда… — тихо повторила она.

Артём остановился и огляделся по сторонам. Коридор был пустым, и шум торгового центра здесь затихал, превращаясь в отдалённый гул.

— Здесь так тихо, — заметил он. — Походу, мы тут совсем одни…

Кристина тоже остановилась, непонимающе глядя на него.

— И что дальше? — спросила она, немного взволновавшись. — В магазин-то зайти не торопишься? Или мы так и будем тут стоять?

Она явно растерялась. Не зная, куда деть руки, Крис опустила голову и начала рассматривать носки своих кроссовок, пытаясь спрятать внезапно нахлынувшее смущение. Артём не ответил, он просто сократил дистанцию, подойдя вплотную. От него пахло чем-то свежим и немного табаком.

— Я просто хотел тебе кое-что сказать, — произнёс он совсем рядом.

Кристина подняла на него глаза, чувствуя, как внутри всё замирает.

— Что, Тём?

Свиридов медленно наклонился и осторожно коснулся её губ. Крис на мгновение провалилась в полное оцепенение, а потом робко обняла его за плечи. Под её пальцами ощущалась холодная металлическая цепочка на его шее. Она мельком заметила две небольшие серьги в его ухе, а когда он наклонил голову чуть сильнее, её щеки коснулись мягкие на ощупь дреды. Он целовал её уверенно, но очень осторожно, будто боялся спугнуть в этот момент, и Кристина почувствовала, как его ладонь мягко касалась её плеч и спины, притягивая ближе к себе. В этот момент в конце коридора послышались быстрые шаги. Внезапное появление Саши заставило их обоих вздрогнуть. Они тут же отпрянули друг от друга, неловко опуская руки и стараясь придать лицам максимально невозмутимый вид, хотя сердце у обоих еще бешено колотилось.

— Я в магазин! — на ходу бросил Сашка, проносясь мимо. Видимо, решив подыграть моменту, он театрально прикрыл лицо ладонью и уже у самых дверей крикнул через плечо: — Не обращайте на меня внимания!

Пока мы сидели в павильоне, я видела, что Вене становится всё хуже. Он забился в подсобку и сидел там, буквально вцепившись пальцами в голову. Но стоило кому-то зайти или мне заглянуть к нему, как он тут же резко выпрямлялся и делал вид, что страшно занят пересчетом товара. Эта судорожная имитация работы выглядела странно, но вопросов он не хотел. В конце концов, Вениамин сказал, что ему нужно ненадолго съездить домой, встретить хозяина Тимы и отдать кота. Мой лучший друг выглядел совершенно потерянным, будто вместе с котом от него уходила последняя капля спокойствия. При этом он ничего от меня не прятал: спокойно оставлял телефон на столе, не закрывал соцсети, просил подобрать аватарки, напечатать сообщения, оценить плейлист. Среди открытых вкладок я увидела только бесконечные фото маяков и старых водонапорных башен — бог знает, почему он так на них зациклился. Одна башня была открыта на вкладках нескольких сайтов. Веня уехал, а я осталась со своими мыслями. Весь день мы только и обсуждали этот антиквариат, сожжённый Анджали Вайш. И чем дольше я об этом думала, тем сильнее крепла уверенность: Леонид и тот брюнет — её прямые сообщники.

— Веня сегодня сам на себя не похож, заметили? — негромко спросил Паша, глядя в сторону подсобки.

— Да, — согласилась я. — Заметили.

Вскоре пришло сообщение. Веня просил заехать к нему через пару часов — мол, есть важный разговор. Он даже сразу оплатил мне такси, видимо, чтобы я точно не вздумала отнекиваться. Но ждать два часа я просто не могла. Меня буквально подбрасывало от неопределенности, поэтому я вызвала машину сразу. У меня был дубликат ключей от его квартиры. Веня периодически «забывал» их у меня, будто специально оставляя мне легальный повод зайти в любое время. Всю дорогу в голове крутились худшие сценарии этого «важного разговора»: один страшнее другого. Чтобы хоть как-то унять дрожь в руках, я выпила таблетку, которую прописал Леонид. Постепенно тревога начала отступать, и стало немного легче дышать. Приехав, я бросила ключи в прихожей и не находила себе места, хаотично перемещаясь по гостиной в ожидании. Вени дома не было. Телефон отключен. Тимохи нет, видимо его уже забрали. Время тянулось невыносимо медленно, я даже вздремнула, а когда проснулась, — всё ещё одна. Вечерело. Веня так и не ответил. Он никогда ничего не скрывал — ни паролей, ни ноутбука. Самым странным во всей этой истории оставалась его реакция на уничтожение книги древних аваонов. В шестом часу позвонил Павел: Вени не было ни дома, ни в магазине. К восьми меня накрыл холодный приступ паники. Взгляд упал на его джинсовую куртку — из кармана торчал крупный бумажный самолётик. Я схватила его, замечая, что бумага сплошь исписана мелким почерком. Мне стало страшно — так, словно я уже знала каждое слово в этом письме. Онемев от ужаса, будто перед лицом неизбежной пытки, я смотрела на исписанный лист, разворачивая самолётик. Сердце ёкнуло — я уже знала, что это письмо прощальное. Его почерк казался приговором. Он писал:

Виктория, хозяйка моя. Не ищи меня. Я не вернусь. Ты же сама прекрасно знаешь, как сильно я люблю тебя — всегда любил, больше жизни, наотмашь. Здесь, в этом мире, правда о моём происхождении уже не имеет смысла. Мой уход — это не слабость, а единственная необходимость. Я ведь видел, как тяжело тебе было со мной, какими сомнениями ты себя изводила. Давай честно: тот обряд и моё оживление были огромной, роковой ошибкой. Они лишили тебя защиты, которую я мог дать там, откуда пришёл. Запомни, Иргерн тебя не тронет, пока я мёртв. Другого пути у нас просто не существовало. Так что выдохни, опасность миновала. Живи, родная. Я оставляю тебе абсолютно всё, пользуйся. Нам не суждено быть вместе. Вспомни ту книгу — ты же умная девочка, сама всё понимаешь. Это как отдать своё сердце близкому: ты будешь жить, а я без него не выживу. Я уже умирал тринадцать лет назад и не хочу снова видеть твою боль. С меня хватит. Просто сделай глубокий вдох прямо сейчас и знай: я всегда за твоим плечом. Будь счастлива, любовь моя. Конец связи.

Твой воображаемый друг детства со смешным прозвищем.

Сознание помутилось. Я выпустила письмо из рук, сама начала оседать, соскальзывая спиной по стене. Ноги не держали. В глазах потемнело, вдохнуть не получалось. В груди разлилась нестерпимая, жгучая боль, похожая на сквозное ранение. Тело онемело, а внутри всё кричало от ужаса. Я ещё раз впилась глазами в последние строки: нет, этого просто не может быть! Вот о какой опасности все говорили, вот почему мне нельзя было прикасаться к этой книге! Оживив моего друга детства, я имела о нём плохие выдуманные воспоминания, они никогда не были реальными, но дурной след оставили, они были спровоцированы этим самым Иргерном, но я была защищена, а оживление в таком случае лишает моего друга способностей защищать. Так вот почему я сума сходила от навязчивых дурных мыслей, падала в обморок и видела жуткие сны, нечто под именем Иргерн просто вернулось. Чтобы спасти меня Веня пожертвовал собой, снова став моим защитником. Я не готова с этим смириться. В этот момент перезвонил Паша. Теперь всё стало понятно, я как в прошлый раз пытаюсь проснуться, но не могу. Это уже не сон. Когда Паша позвонил, я не смогла сказать ни слова — просто разрыдалась в трубку. Он испугался, начал выпытывать, что случилось, и я, задыхаясь, выдавила:

— Вениамина больше нет.

Паша замолчал — он не понял, не поверил, но мой истерический плач подействовал на него сильнее любых аргументов. Он закричал, чтобы я никуда не уходила и ждала его. Не прошло и двадцати минут, как дверь в квартиру буквально вынесли. Паша, Кристина, Саша и Артём ворвались в прихожую. В панике они разбрелись по комнатам, не зная, за что хвататься. Крис поднесла мне стакан воды, но я сидела как в тумане, всё ещё надеясь, что это какой-то затянувшийся кошмар и мне просто нужно усилие, чтобы проснуться. Кристина заметила листок у меня в пальцах, резко выхватила письмо и, едва дочитав до середины, схватилась за сердце.

— Это я виновата... — прошептала она, и не сдержала слёз. — Я это спровоцировала, это всё из-за меня!

Красильников вырвал письмо у неё из рук. Пробежав глазами по строчкам, он вскинул на неё непонимающий взгляд:

— Какой блин обряд?! Ты вообще видела, что он тут несёт?! Что это за дичь?!

Кристина пыталась что-то объяснить сквозь слёзы, но Паша закричал:

— Да не бывает так, Крис! Слышишь меня?! Это бред! Полный, сука, бред!

Артём тут же шагнул к нему, закрывая собой Кристину:

— Заткнись! Сбавь тон, ей и так хреново!

Градус напряжения зашкаливал — они стояли вплотную, готовые вцепиться друг другу в глотки, и, если бы Саша вовремя не вклинился между ними, всё закончилось бы дракой прямо здесь, среди вещей Вениамина.

— Так, завязывайте с балаганом! По делу говорим! — Саша крепко сжал мои плечи, заставляя сфокусироваться. Его взгляд впился в мой, он кричал:

— Вика, все же видели, что он сам не свой был, совсем поникший ходил. Вспоминай давай, быстро: о чём он вообще говорил в последнее время? Ну же!

— Он ничего не скрывал! — выдохнула я, чувствуя, как голос окончательно превращается в немой хрип. — Ни одного странного слова, клянусь...

— Нам нужно знать, куда он делся! Слышите?! Куда он, блин, подевался?! — Паша метался по комнате, его движения были лихорадочными. — Мы обязаны найти его прямо сейчас, вы понимаете это? Прямо сейчас, пока не стало слишком поздно!

— Господи... — Крис зашлась в рыданиях, прижимая ладонь к груди. — Паша, он же уехал ещё днём...

— Что за бред он несёт?! — Саша резко выхватил письмо и тоже вцепился глазами в строчки. — Какой обряд? Кто-нибудь мне объяснит, что это за чертовщина?

— Ты всё равно не поверишь... — сквозь слезы выдавила Кристина. — Мы... мы провели обряд в октябре!

Павел стоял рядом со мной, в комнате на секунду стало тихо, только Крис мёртвой хваткой вцепилась в мои руки.

— Маяк, — полушёпотом произнесла я, когда в памяти возникла та самая вкладка в его телефоне.

— Какой ещё маяк?! — Паша едва не задохнулся от возмущения. — При чём здесь вообще маяк?!

— В телефоне... Он искал башню. Что-то вроде водонапорной или маяка, на Осетровском проезде, кажется…

Глаза Паши расширились. Он остановился на секунду, а затем сорвался с места и бросился к выходу.

— В машину! Живо! Едем прямо сейчас!

Бросив дверь квартиры нараспашку, мы, толкаясь и едва не сбивая друг друга с ног, выскочили в подъезд. Лифта ждать не стали — побежали по лестнице. Вылетев на улицу, запрыгнули в машину. Паша вцепился в руль, его руки дрожали. Он рванул с места, на полной скорости вылетая со двора. Кристина пыталась его вразумить, твердя, что нас вот-вот затормозит первый же патруль за превышение, но он её будто не слышал.

— Я всё понимаю: у всех шок, все на нервах... Но ОБРЯД?! Кристина, ты сама-то себя слышишь? Так не бывает! — рявкнул Паша, вцепившись в руль и не сводя бешеного взгляда с дороги.

— Да ты видел, что он пишет?! — взорвалась в ответ Кристина. — Стал бы он нести такую чушь в прощальном письме? Он не сумасшедший, Паша!

— Замолчи! Просто замолчи!

— Он узнал, что Анджали Вайш сожгла книгу, и понял — это конец, — тихо произнесла я.

Внутри всё скручивало от тупой, опоясывающей боли. Хотелось выть, вцепившись в сиденье, но я лишь сильнее сжала зубы, выдавив:

— Я так долго его ждала...

Паша летел, игнорируя знаки и втискиваясь в узкие просветы между машинами. За окном догорал серый, тревожный закат — казалось, вместе с этим солнцем за горизонт уходит всё самое светлое, что у нас было.

— Я понятия не имела, как важны эти грёбаные условия! — всхлипнула Кристина, закрывая лицо руками. — В октябре я ничего не знала про этого Иргерна!

— Послушай, хватит нести бред! — не сдавался Паша, резко перестраиваясь в левый ряд. — Никакого Иргерна не существует, это просто сказки для впечатлительных!

— На дорогу смотри, Красильников! — закричала Крис, размазывая слёзы по щекам. — Я не знала, что обряд проводить нельзя! Таких историй тысячи, откуда мне было знать, что всё так обернётся?!

— Крис, солнце, успокойся, — Артём перехватил её руку, заставляя опустить.

— Заткнись, Паша! Ты ни черта не смыслишь в этой книге! — выкрикнула Кристина.

— То есть, по-твоему, он назвал себя «воображаемым» просто по приколу? Чисто ради красного словца? — добавил Артём.

В его тоне не было сарказма, он привык доверять фактам, какими бы безумными они ни казались.

— Может, он просто спятил? — огрызнулся Паша.

В ответ на очередной сигнал сзади он выдал тираду отборного мата и резко перестроился, едва не зацепив обочину.

— А что случилось тринадцать лет назад? — негромко задал вопрос Саша, который до этого сидел тише травы. — О чём он написал?

— Скорее всего, он жил в то время! — Кристина вцепилась в спинку переднего сиденья. — Но без книги мы ничего не поймём. Мы вообще теперь ничего не поймём!

— А ведь он сирота, если вы вдруг забыли, — бросил Артём, глядя в окно на проносящиеся мимо тени деревьев. — У парня вообще нет родни, никакого прошлого, которое мы могли бы проверить. Только это письмо.

— О-хре-неть… — выдохнул Паша, это слово поставило жирную точку в их споре.

Дорога резко вильнула, и лес расступился. Прямо по курсу, над тёмными крышами посёлка, выросла башня полосатого маяка. Рёв мотора теперь смешивался не только со всхлипами Кристины, но и с пронзительным воем сирен. Закат окончательно выцвел, оставив после себя тусклую полосу на горизонте. Паша резко ударил по тормозам — машину качнуло, гравий заскрипел под колёсами, и в наступившем внезапном молчании он отдал приказ:

— Всё. Приехали. Выходим!

Мы выскочили из машины и в сумерках бросились через зеленеющий пустырь к башне. Ветер бил в лицо, на бегу наши пальто и куртки распахивались от встречного ветра, а я звала Вениамина во весь голос, надеясь, что он меня услышит. Чем ближе мы подбегали, тем яснее проступали фигуры: полицейские, врачи, какие-то люди из местных. А на земле, на песчаной насыпи, лежало тело, накрытое белой простынёй. Из-под края выбились каштановые локоны, перемешанные с песком. Горизонт поплыл, время замедлилось. Картинка перед глазами стала расслаиваться на тени и пятна. Я почти потеряла сознание, но Саша вовремя подхватил меня, преграждая путь и крепко обнимая. Его голос доносился будто издалека, отделяясь от общего шума.

— Ты туда не смотри, Вик. Не надо, — тихо, но приказным тоном произнёс Саша, разворачивая меня к себе и не давая увидеть то, что вдалеке.

— Пусти… — Я попыталась вырваться, но руки были как чужие. — Саша, это же он. Это он, да?

Саша только сильнее сжал мои плечи, заставляя смотреть ему в глаза, а не в сторону насыпи.

— Посмотри на меня, — повторял он, и я видела, как у него самого стекленеют от слёз глаза. — Сейчас врачи разберутся. Мы здесь, мы рядом.

— Пусти меня! — Я дёрнулась, пытаясь вырваться из его хватки. — Мне надо к нему, пусти!

Саша не шелохнулся, он держал меня за плечи так крепко, что это даже причиняло боль. Его лицо было совсем близко — бледное, с какими-то застывшими глазами.

— Не ходи туда, не надо. — Но голос звучал ровно, спокойно на фоне моего крика. — Вика, послушай... Мыслям место в голове. Понимаешь? Они должны оставаться мыслями.

— Каким мыслям? О чем ты?! Там Веня! — Я снова рванула, но он прижал меня к себе, закрывая обзор.

— Судьба — штука такая, её не переспоришь, — тихо, прямо мне в ухо проговорил Сашка. — То, что должно было случиться, уже случилось. Если ты сейчас туда бросишься, это ничего не изменит. Просто оставь всё в голове, не делай это реальностью. Ты меня слышишь? Просто не смотри туда.

Этот момент на пустыре у маяка стал самым длинным в моей жизни. Саша продолжал держать меня мёртвой хваткой, прижимая к себе так сильно, что я чувствовала, как бешено колотится его сердце. Он сам весь дрожал, его буквально пробирал озноб, а по лицу бежали слёзы. Он больше не мог вымолвить ни слова — просто стоял как живой щит, не давая мне упасть или сорваться к той самой белой простыне. Я подняла на него взгляд и увидела этого сильного, всегда собранного парня совершенно раздавленным. А в паре метров от нас врачи уже начали свою жуткую, отработанную до автоматизма суету. Они подкатили каталку и достали чёрный специальный мешок. В этот момент время окончательно остановилось: звук расстёгиваемой молнии показался мне невыносимым. Но один из врачей — пожилой мужчина, который до этого просто стоял в стороне и наблюдал за нами, — вдруг резко вскинул руку.

— Стоять! — скомандовал он коллегам, заставив их замереть на месте.

Он быстро перешагнул через полосатую оградительную ленту и велел убрать мешок. Мы с Сашей тоже затаили дыхание; я чувствовала, как его пальцы ещё сильнее впились в мои плечи. Доктор подошёл к телу, резким движением откинул край простыни и, склонившись, прижал пальцы к шее Вениамина. Прошло несколько секунд — бесконечных, секунд тишины. Вдруг доктор вскинул голову и закричал так, что его голос заглушил шум ветра и гул толпы:

— Живой! Живой, чёрт возьми! Быстро дефибриллятор сюда!

Саша за моей спиной издал какой-то странный звук, похожий на всхлип, а его хватка на моих плечах наконец ослабла, когда он вместе со мной осел на траву. Через толпу побежала волна удивлённых возгласов.

Доктор не унимался, его голос превратился в командный крик:

— Адреналин, быстро! — рявкнул он, не убирая пальцев с шеи Вени. — Заводите дефибриллятор! Он уходит!

Коллеги доктора, мгновение назад работавшие в режиме «сбора тела», включились в борьбу за секунды. Каталка, которую только что подкатывали для перевозки в морг, теперь стала операционным столом. Один из фельдшеров на бегу рвал упаковку с реанимационным набором, другой уже вовсю готовил электроды. Простыня, которая минуту назад казалась саваном, была грубо отброшена в сторону, открыв бледное, белое лицо Вениамина.

— Разряд! — скомандовал врач.

Тело Вени на каталке неестественно выгнулось от удара током и тяжело опало обратно. Толпа вокруг, до этого тихо гудевшая и снимавшая происходящее на телефоны, вдруг разом замолчала. Люди двинулись вперёд, кто-то охнул, кто-то начал быстро креститься. Полицейским пришлось силой сдерживать самых любопытных, выставляя локти и оттесняя толпу от ленты.

— Еще раз! Набирай триста! — доктора бросало в жар, несмотря на холодный ветер с реки, его лоб блестел в свете прожекторов скорой.

— Есть пульс! Слабый, но пошёл! — выкрикнула медсестра, прильнув к монитору. — Стабилизируем!

По пустырю пронесся вздох облегчения, превратившийся в нестройный гул. Кто-то из толпы закричал: «Давай, парень, живи!» — этот выкрик подхватили другие. А Кристина, стоявшая чуть дальше, просто рухнула на колени прямо в траву, закрыв лицо руками и содрогаясь в рыданиях, пока Артём, бледный как полотно, пытался поднять её за плечи, сам не отрывая взгляда от суеты врачей.

Хватка Саши на моих плечах наконец ослабла совсем, и я, почувствовав свободу, вырвалась вперёд, едва не споткнувшись о край полосатой ленты. Полицейский попытался преградить мне путь, но я просто проскочила под его рукой.

— Веня! Вениамин! — Я рухнула на песок рядом с каталкой, не видя ничего, кроме его бледного лица. Оно казалось белым в свете прожекторов.

— Назад! Не мешайте! — крикнул врач, но, увидев мое лицо, лишь коротко скомандовал фельдшерам:

— Грузим! Живо!

Двери скорой распахнулись, и врач, быстро оценив наше состояние, махнул рукой в сторону салона.

— С ним поедете? Живо внутрь, места мало!

Мы с Кристиной, не помня себя, кинулись к машине. Подсаживая друг друга, мы запрыгнули в тесный, залитый холодным светом салон, и двери тут же с грохотом захлопнулись. Саша, Паша и Артём остались на пустыре, провожая нас взглядами. Я видела, как Паша на бегу уже доставал ключи от машины, а Саша, всё ещё дрожа, махал нам рукой, мол, мы за вами. Двери захлопнулись с металлическим звуком. В ту же секунду над головой взвыла сирена — в замкнутом пространстве машины этот звук был оглушительным, он будто вибрировал в костях. Машина рванула с места, подпрыгивая на ухабах пустыря. Внутри Скорой было тесно и стерильно-холодно. Резкий, бьющий в нос запах спирта, аммиака и какого-то специфического лекарственного «пластика» моментально заполнил лёгкие. Я вцепилась в поручень, а другой рукой сжала ледяные пальцы Вени. Кристина сидела напротив, её трясло так, что зубы стучали, а слёзы капали прямо на её куртку.

— Давление падает! — крикнул фельдшер сквозь вой сирены. — Кислород на максимум!

Я разрыдалась, уже не сдерживаясь. Это были не те тихие слёзы, что раньше, а настоящий, надрывный вой, который утопал в грохоте машины и синих вспышках маячков, метавшихся по стенам салона. Каждое нажатие на реанимационную подушку, каждый писк мониторов наотмашь бил по вискам. Я видела, как за задним стеклом, в темноте трассы, светят фары машины Паши — они едут за нами вплотную, не отставая ни на метр, словно привязанные невидимым тросом.

— Живи, пожалуйста, только живи... — шептала я, прижимаясь лбом к его холодной руке, пока скорая, кренясь на поворотах, летела к больничным огням.

Врач, не отрывая взгляда от монитора, на котором лихорадочно прыгала тонкая кривая пульса, резко обернулся к нам.

— Так, — прикрикнул он сквозь гул мотора, — родственники? Жена, сестра? Кто вы ему?

— Я его девушка, — выдавила я сквозь икоту и слёзы, не выпуская ледяную руку Вени. — А она — друг.

Врач кивнул, быстро помечая что-то в планшете, и вцепился в меня взглядом:

— Хронические заболевания есть? Аллергия на препараты? Чем он болел в последнее время?

— Ничем... он здоровый был. — Я растерянно посмотрела на Кристину, ища поддержки.

— Травмы головы, операции? — продолжал засыпать вопросами доктор, пока фельдшер менял капельницу. — Вы замечали за ним странности в поведении сегодня? На учёте у психиатра состоял?