Глава 1. Брусничный пирог и чужой коврик для йоги

Песочное тесто с брусникой ведет себя как капризная невестка - чуть не досмотришь, и оно непременно осядет от малейшего сквозняка.

Я думала об этом, шагая по влажной лесной тропе. Тяжелая плетеная корзина ощутимо оттягивала правую руку. Внутри, заботливо укутанный в толстое льняное полотенце, дышал жаром тот самый идеальный пирог. Мой фирменный. Я встала сегодня в четыре утра, чтобы вымесить тесто в прохладной кухне, пока солнце еще не коснулось верхушек сосен за окном.

Сентябрьский лес пах прелой хвоей, мокрым мхом и надвигающейся осенью. Я глубоко вдохнула этот терпкий воздух. На мне была старая стеганая куртка, надежные резиновые сапоги, а на плече болталась брезентовая сумка с термосом. Я шла и чувствовала себя бесконечно правильной. Настоящей женой.

Моему мужу, Михаилу, сегодня исполнялось шестьдесят два года. Главный лесничий, хозяин тайги, гроза браконьеров. Он уехал на дальний кордон еще в среду, сославшись на то, что в пятнадцатом квадрате опять заметили следы незаконной вырубки.

- Поеду, подежурю пару ночей, Верочка, - сказал он тогда, пряча глаза и, как мне теперь кажется, слишком усердно перебирая рыболовные снасти. - Лес сам себя не сбережет.

И я, как верная боевая подруга, решила сделать ему сюрприз. Попросила соседа Петровича, водителя лесовоза, подбросить меня до кордона. Петрович свернул с трассы, протрясся двадцать километров по разбитой лесовозной колее и высадил меня у старой просеки, чтобы рев тяжелого мотора раньше времени не перебудил лес и не испортил мой сюрприз. Дальше он уехал на делянку, а мне до охотничьего домика оставалось пройти метров триста пешком. Петрович всю дорогу травил байки про медведей, а я улыбалась, придерживая корзину на коленях, и представляла, как обрадуется Миша горячему домашнему завтраку в своей суровой мужской берлоге. Обратно мы должны были вернуться вместе на его служебном УАЗике. Я даже скатерть новую дома постелила в ожидании праздника.

Лес расступился, открывая небольшую поляну.

Служебный темно-зеленый «УАЗ-Хантер» стоял на месте, припаркованный прямо у бревенчатого крыльца. Капот был покрыт крупными каплями утренней росы. Значит, никуда он в ночь не ездил. Сердце екнуло от радости - успела, застану прямо в постели.

Я поднялась по скрипучим деревянным ступеням. В сенях было сумрачно. Обычно здесь стоял густой, тяжелый дух: смесь ружейной смазки, дегтярного мыла, резины и застарелого табака. Это был запах моего мужа. Запах уверенной, немного грубоватой мужской жизни.

Но сегодня сени пахли иначе.

Я замерла, не успев поставить корзину на лавку. Воздух был пропитан чем-то чужеродным. Сладким. Приторным. Это был запах дорогой ванили, смешанный с нотами пачули и сандала. Так пахнет в элитных городских спа-салонах, куда моя городская невестка Алена ездит по выходным, но никак не в охотничьем срубе посреди Заповедного Лога.

Я медленно опустила взгляд на дощатый пол.

В углу, там, где обычно валялись Мишины растоптанные берцы 45-го размера, стояла пара изящных белоснежных кроссовок. Чистых. Городских. С розовыми шнурками. А рядом, аккуратно прислоненный к бревенчатой стене, стоял свернутый в рулон коврик для йоги. Фисташкового цвета. На ярлычке крупными буквами значилось: «Сделано из 100% переработанных материалов ради заботы о планете».

Я смотрела на этот коврик, и в голове почему-то крутилась совершенно идиотская мысль: интересно, как именно забота о планете связана с ночевкой в лесу моего мужа?

Руки сами собой крепче перехватили ручку корзины. Паники не было. Сердце не забилось в горле, в глазах не потемнело, как описывают в женских романах, которые я беру в поселковой библиотеке. Напротив, в голове стало необычайно ясно. Холодно и звонко, как бывает морозным январским утром, когда выходишь на крыльцо и чувствуешь, как замерзают волоски в носу.

Я сделала шаг к внутренней двери. Она была неплотно прикрыта. Из щели тянуло теплом натопленной с вечера печи и слышался ровный, раскатистый храп.

Я толкнула дверь плечом. Петли даже не скрипнули - Миша всегда тщательно за ними следил.

Комната была залита бледным утренним светом, пробивающимся сквозь небольшое окно. На широкой кровати, сколоченной из толстых досок, лежал мой муж. Одеяло сползло на пол. Миша спал на спине, широко раскинув руки. Рот его был приоткрыт, редкие седые волосы на груди забавно топорщились. В свои шестьдесят два он вдруг показался мне очень старым, грузным и каким-то нелепым.

А рядом с ним спала девушка.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в его плечо. Одна ее тонкая, гладкая рука по-хозяйски покоилась на Мишином животе. На ней была только короткая шелковая маечка изумрудного цвета. Тонкие бретельки, идеальная кожа без единого изъяна, густые темные волосы, разметавшиеся по грубой перьевой подушке. Ей было не больше тридцати. Скорее всего, даже меньше.

Я стояла в дверях с брусничным пирогом в руках и проводила инвентаризацию собственной жизни. Сорок лет брака. Сорок лет выглаженных рубашек, сваренных борщей, прощенных грубостей и бесконечного понимания. Сорок лет я была его надежным тылом, его бесплатной обслугой, его удобной, незаметной Верой, которая всегда поймет и не будет задавать лишних вопросов.

И вот итог. Мой седовласый лесничий и девочка с экологичным ковриком для йоги.

Мой взгляд зацепился за ее руку. У нее был идеальный маникюр. Цвет лака - приглушенный оливковый. Я отметила про себя, что он безупречно сочетается с оттенком того самого коврика в сенях. Надо же, какая целеустремленность в подборе цветовой гаммы.

Я посмотрела на свои руки, сжимающие ручку корзины. Коротко остриженные ногти, кожа, загрубевшая от постоянной работы с землей и горячей сывороткой в сыроварне. Руки женщины, которая всю жизнь создавала уют для других.

Девушка во сне тихо вздохнула и плотнее прижалась к Михаилу. Он хрюкнул, причмокнул губами, но не проснулся. Сон алкоголика крепок, а то, что они вчера пили, было очевидно.

Я повернула голову. Посреди комнаты стоял грубый деревянный стол. На нем царил хаос, который мгновенно резанул мой бухгалтерский глаз. Две пустые бутылки из-под дорогого вина. Миша никогда не пил вино, он предпочитал водку под хорошую закуску. Два бокала со следами чужой сливовой помады. И тарелка с остатками сыра.

Я подошла ближе. Взглянула на сыр и почувствовала укол чисто профессиональной обиды. Это был дешевый магазинный бри. Резиновый, с неправильной плесенью и химическим запахом. Мой муж, который годами ел лучший крафтовый сыр из моего погреба, сыр, за рецептами которого я гонялась по старым книгам, сейчас заедал вино этим промышленным куском пластика в компании аспирантки.

Это было уже слишком. Предательство брака я еще могла как-то уложить в голове, но предательство моего сыра прощать не собиралась.

Стресс всегда вызывал во мне непреодолимую тягу к порядку. Я не могла оставить этот стол в таком виде. Я поставила тяжелую корзину на край. Затем методично, не издав ни единого звука, сдвинула пустые бутылки к стене. Взяла бокалы за тонкие ножки и отставила их в сторону, подальше от тарелки с сырным позором. Освободила идеальный прямоугольник пространства по центру стола.

Взяв корзину, я торжественно водрузила ее на освободившееся место. Осторожно, кончиками пальцев, отвернула края льняного полотенца.

Пирог был великолепен. Румяная корочка с аккуратными защипами по краям, густая рубиновая начинка из свежей брусники, легкий аромат корицы. Он выглядел как шедевр кулинарного искусства на фоне этой пошлой, грязной комнаты.

- С днем рождения, Миша, - произнесла я про себя. Губы даже не дрогнули.

Я медленно развернулась, собираясь уйти. И тут мой взгляд упал на стену у двери. Там, на большом ржавом гвозде, вбитом прямо в бревно, висела связка ключей. Тяжелый брелок в виде вырезанного из дерева медведя - Мишина работа. Это были ключи от УАЗика, который стоял под окном.

Я посмотрела на спящую парочку. Потом на ключи. Потом снова на них.

Девочке лет двадцать восемь. Она приехала сюда явно не на автобусе. Миша привез ее сам. До трассы от этого кордона ровно двадцать километров по разбитой лесовозной колее, которую после недавних дождей размыло так, что даже трактор пройдет не везде. Связи здесь нет - сотовые вышки сюда не добивают, нужно лезть на сосну на холме, чтобы поймать хотя бы одну полоску сети.

Я протянула руку и сняла ключи с гвоздя. Металл приятно холодил кожу. Медведь тихо стукнулся о кольцо.

Я вышла из комнаты, аккуратно потянув на себя дверь. Щелчок замка прозвучал в утренней тишине громче, чем мне хотелось бы, но храп за дверью не прекратился.

В сенях я на секунду задержалась возле фисташкового коврика для йоги. Слегка пнула его носком резинового сапога. Коврик послушно откатился в угол.

Выйдя на крыльцо, я плотно закрыла за собой тяжелую входную дверь. Воздух снаружи казался невероятно вкусным. Я вдохнула его полной грудью, чувствуя, как выветривается из легких запах чужого парфюма. Утренняя сырость бодрила.

Я спустилась по ступеням и подошла к машине. Открыла тугую дверцу. В салоне пахло бензином и Мишиным табаком, но сейчас этот запах меня не раздражал. Я закинула пустую брезентовую сумку с термосом на пассажирское сиденье и забралась за руль. Сиденье было отодвинуто далеко назад, под длинные Мишины ноги. Я дернула рычаг под креслом и придвинулась вплотную к рулю.

Вставила ключ в замок зажигания. Повернула.

Тяжелый двигатель УАЗа отозвался не сразу, он чихнул, фыркнул, а затем взревел с первобытной мощью, от которой завибрировал весь кузов. Этот звук точно должен был разбудить даже мертвого.

Я опустила боковое стекло. Прохладный ветер мгновенно ворвался в салон, ероша мои волосы. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Дверь домика оставалась закрытой. Наверное, они сейчас испуганно вскакивают с кровати, путаясь в простынях, и пытаются понять, кто угоняет служебную машину начальника.

В голове мелькнула сухая сводка вчерашнего прогноза погоды, которую я слушала по радио на кухне. Ночью в Заповедном Логу обещали заморозки до плюс пяти градусов. Сентябрьские комары на местных болотах сейчас достигали размеров мелких воробьев и отличались особой, пролетарской ненавистью к любым видам органических репеллентов.

Я вспомнила тонкие шелковые шортики девочки, ее белые городские кроссовки и подумала о двадцати километрах раскисшей грязи.

- Пешие прогулки на свежем воздухе невероятно полезны для чакр и общего экологического баланса организма, - сказала я вслух, обращаясь к зеркалу заднего вида. Голос звучал ровно, без истерики, даже с легкой хрипотцой.

Я выжала тугое сцепление, с усилием воткнула первую передачу и надавила на газ. Тяжелая машина дернулась и уверенно покатилась по лесной колее, увозя меня прочь от сорока лет брака, оставляя позади кордон, остывающий брусничный пирог и чужой коврик для йоги.

Глава 2. Полынь от моли

Управлять тяжелым служебным УАЗом оказалось поразительно похоже на сорок лет моего брака с Михаилом. Нужно было постоянно прикладывать неимоверные физические усилия, чтобы не слететь в кювет, безропотно терпеть невыносимый рев мотора, от которого закладывало уши, и при этом делать вид перед окружающими, что ты полностью контролируешь ситуацию.

Двадцать километров по раскисшей лесной колее я преодолела на чистом адреналине. Мои руки, привыкшие к деликатной работе с нежным сырным сгустком и хрупким тестом, мертвой хваткой вцепились в жесткий, ребристый пластик руля. Машину нещадно кидало из стороны в сторону, комья грязной рыжей глины летели из-под зубастых колес, с влажным шлепком разбиваясь о лобовое стекло, но я даже не думала сбавлять газ. Я просто ехала и живо представляла, как мой седовласый, грозный лесничий и его экологически осознанная девочка сейчас растерянно бродят вокруг остывающего охотничьего домика. Как они кутаются в тонкие шелковые маечки, ежатся от таежной сырости и пытаются поймать сотовую связь там, где ловятся исключительно клещи и отборный болотный гнус. Эта яркая картинка работала сейчас лучше любого аптечного успокоительного.

Спустя час я свернула с асфальтированной трассы в наш Заповедный Лог. Поселок встретил меня привычной, сонной безмятежностью. Над крышами добротных деревянных срубов вились редкие сизые струйки дыма от растапливаемых печей, вдалеке лениво брехала соседская собака.

Я намеренно не стала оставлять УАЗ на улице за забором, чтобы не давать Михаилу ни малейшего повода устроить вечером пьяный скандал на всю округу с требованием немедленно вернуть казенное имущество. Я распахнула широкие деревянные ворота, уверенно загнала пыльного, грязного зеленого монстра прямо на вымощенный камнем двор, заглушила двигатель и вытащила из замка зажигания ключи с тяжелым брелоком в виде медведя.

Наступила оглушительная, звенящая тишина.

Я сидела в кабине еще пару минут, просто прислушиваясь к тому, как тихо потрескивает остывающий металл под капотом. В салоне отвратительно пахло соляркой, въевшимся застарелым табаком и той самой приторной ванилью, которую Михаил, видимо, привез на своей одежде из города. Меня передернуло. Я с отвращением толкнула тугую водительскую дверцу и спрыгнула на землю.

Во дворе пахло совершенно иначе. Здесь царили мои правила и мои ароматы. Утреннее солнце уже успело нагреть стеклянные крыши теплиц, и воздух был напоен густым, влажным запахом помидорной ботвы, мокрой плодородной земли и сосновой смолы от аккуратно сложенной поленницы. Это был запах моего дома. Моей личной крепости. Крепости, которую я терпеливо, по кирпичику и по бревнышку, строила долгие сорок лет, пока мой муж увлеченно играл в хозяина тайги.

Я поднялась на крыльцо, стянула с себя старую стеганую куртку, скинула тяжелые резиновые сапоги, оставшись в потертых джинсах и простом шерстяном свитере. Закинула пустую брезентовую сумку на скамейку и шагнула в сени.

Как описывают в тех самых женских романах из нашей поселковой библиотеки, обманутая жена в этот драматичный момент должна медленно сползти по стеночке, картинно закрыть лицо дрожащими руками и завыть от невыносимой душевной боли, размазывая по щекам горькие слезы. Я честно ждала, когда меня накроет эта правильная, социально одобряемая истерика. Но слез почему-то не было. Вместо них где-то в районе солнечного сплетения разрасталось странное, холодное чувство. Оно было похоже на то редкое облегчение, когда в сложном годовом бухгалтерском отчете, над которым ты билась неделю, наконец-то копейка в копейку сходится дебет с кредитом. Все вдруг стало предельно ясно. Многолетняя иллюзия рухнула, оставив после себя лишь легкую брезгливость и острую, почти физическую потребность вымыть руки с жестким хозяйственным мылом.

Я прошла на просторную кухню. На большом дубовом столе все еще стояла огромная эмалированная миска с белесыми остатками муки на стенках и небольшим комком сырого теста на дне. Рядом лежало аккуратно сложенное влажное полотенце и тяжелая деревянная скалка. Всего несколько часов назад, в четыре утра, я стояла здесь в идеальной тишине, бережно вымешивая песочное тесто для брусничного пирога. Я была совершенно другой женщиной. Удобной, понимающей Верочкой, которая готова пожертвовать своим сном, чтобы порадовать любимого мужа в день его рождения.

Куда делась эта Верочка? Она умерла там, на пыльном пороге охотничьего кордона, навсегда споткнувшись о фисташковый коврик для йоги.

Я подошла к столу, взяла деревянную лопатку и резким, безжалостным движением соскребла остатки идеального теста в пластиковое ведро для компоста. Выбрасывать хорошую еду - грех, но кормить этим прошлым себя я не собиралась. Затем открыла кран и долго, тщательно терла руки под струей ледяной воды.

Мой личный, проверенный годами способ борьбы с паникой - это тотальная зачистка территории. Хаос в мыслях можно было победить только идеальным, стерильным порядком снаружи. Я решительно открыла нижний ящик хозяйственного шкафа и достала оттуда новый рулон черных мешков для строительного мусора объемом в сто двадцать литров. Плотных, глянцевых, пахнущих химией и радикальными переменами.

- Строительные мешки - поистине гениальное изобретение человечества, - произнесла я вслух, с сухим треском отрывая первый пакет по линии перфорации. - Они легко выдерживают битый кирпич, ржавые гвозди и цементную пыль. А значит, вполне способны выдержать и сорок лет бракованной жизни.

С рулоном наперевес я целенаправленно направилась в нашу общую спальню.

Комната встретила меня полумраком из-за плотно задернутых штор. Михаил терпеть не мог, когда яркое солнце било ему в глаза по утрам, поэтому мы всегда жили как в склепе. Я подошла к окну и одним резким рывком раздвинула тяжелые портьеры, впуская внутрь безжалостный сентябрьский свет. Он мгновенно высветил каждую висевшую в воздухе пылинку, каждую потертость на старом ковре.

Я распахнула массивные створки платяного шкафа. Половина Михаила была плотно забита его вещами, насквозь пропитанными запахом дыма, леса и непробиваемого мужского самодовольства. Я не стала впадать в театральную ярость, не стала хватать ножницы и кромсать его любимые рубашки в мелкую лапшу. Это было бы крайне нерационально, к тому же от ножниц остается слишком много мелких ниток, которые потом пришлось бы пылесосить мне же.

Я действовала методично. Стопка за стопкой, я начала перекладывать его гардероб на дно черных мешков. Толстые, колючие свитера крупной вязки, над которыми я горбилась долгими зимними вечерами, вывязывая сложные узоры. Фланелевые рубашки в крупную клетку, воротнички которых я застирывала и отпаривала десятилетиями. Термобелье, массивные камуфляжные штаны для зимней рыбалки, запасные стельки. Туда же, в отдельный пакет, полетели все его бритвенные принадлежности с полочки в ванной, вонючий одеколон, куски дегтярного мыла и старый, потрескавшийся кожаный ремень с потускневшей массивной пряжкой.

Завязав горловину третьего мешка, я вдруг остановилась.

Мне в голову пришла мысль, от которой губы сами собой растянулись в кривой, саркастичной усмешке. Я оставила черные баулы посреди разоренной спальни и быстрым шагом пошла в свою рабочую комнату - святая святых, где под самым потолком сушились травы для моих будущих крафтовых сыров и ферментированных авторских чаев.

Здесь пахло настоящей магией. Густой, теплый медовый аромат цветущего донника причудливо смешивался с лимонной свежестью мелиссы и пряной, щекочущей нос ноткой дикого чабреца. Я подошла к дальнему, затененному углу, где на прочной бечевке висели тяжелые, серебристо-серые веники полыни. Осторожно, чтобы не осыпать листья, сняла один пушистый пучок. Полынь была сухой, пыльной и невероятно горькой даже на запах. Трава вдов и сильных, одиноких ведьм.

Вернувшись в спальню, я развязала мешки с одеждой мужа. Затем принялась щедро, от души крошить сухую полынь прямо поверх его свитеров и отутюженных рубашек. Мелкая серебристая пыль оседала на шерсти, намертво въедаясь в ткань.

- Моль обожает старые, залежавшиеся вещи, - тихо бормотала я, с хрустом растирая жесткие стебли между ладонями. - Впрочем, как наглядно выяснилось сегодня утром, молодые столичные аспирантки тоже их очень любят. И если от аспиранток горькая полынь, к моему огромному сожалению, не спасает, то пусть хотя бы шерсть для Миши останется целой. Я же всю жизнь была хорошей, бесконечно заботливой женой. Кто, если не я, подумает о сохранности гардероба супруга?

Крепко затянув пластиковые завязки на двойные узлы, я волоком перетащила мешки в сени и вернулась за следующей порцией своего прошлого.

Гостиная давно ждала своей очереди. Именно здесь располагался настоящий, нетронутый алтарь патриархата. Михаил считал себя страстным и невероятно удачливым охотником, поэтому стены комнаты украшали его многочисленные трофеи, которые я молча и преданно ненавидела все эти годы.

Я подтащила скрипучую табуретку и решительно сняла со стены огромные, ветвистые лосиные рога, исправно собиравшие на себя тонны серой пыли. Затем настала очередь жутковатого чучела куницы с неестественно выпученными, стеклянными желтыми глазами. Эта мертвая куница всегда смотрела на меня с немым укором, когда я по пятницам протирала экран телевизора. Теперь она будет укоризненно смотреть на Михаила из темной глубины мусорного пакета. В тот же мешок полетели тяжелые, пожелтевшие подшивки журналов «Охота и рыбалка», пара старых заржавевших капканов и картонные коробки с какими-то безымянными, промасленными железками.

Отдельной строкой моей личной, тщательно скрываемой ненависти шли деревянные поделки мужа. Миша искренне мнил себя великим таежным резчиком по дереву. Он с упоением вырезал криковатые ложки, угловатые фигурки медведей и пузатые ковши, но никогда, ни единого раза за сорок лет брака не убрал за собой мусор. Мелкая, острая, как иголки, древесная стружка вечно впивалась мне в носки, противно хрустела под домашними тапками и необъяснимым образом обнаруживалась в самых неожиданных местах нашего дома. Я взяла жесткую щетку и совок и с мстительным, первобытным наслаждением вымела из всех углов его любимого кресла остатки этого сомнительного «творчества», отправив их в пакет к стеклянноглазой кунице.

По мере того как из дома навсегда исчезали вещи мужа, пространство вокруг меня начало физически меняться. Мне казалось, что массивный бревенчатый сруб, построенный еще Мишиным властным дедом, начал расправлять плечи. Дом словно делал глубокий, долгий выдох, сбрасывая с себя тяжелый дух мужского доминирования и моих невысказанных женских обид. Комнаты вдруг стали казаться значительно больше и светлее. Воздух очистился, в нем снова запахло сушеными яблоками и чистым деревом.

Чтобы окончательно успокоить нервы, я спустилась по крутой деревянной лестнице в подпол. Там, в моем личном подземном царстве, на широких дубовых досках ровными, красивыми рядами зрели мои крафтовые сыры. В прохладном, влажном полумраке пахло крупной морской солью и благородной, дорогой плесенью. Я медленно провела кончиками пальцев по шершавой, золотистой корочке молодой качотты, затем погладила плотную головку сыра, сваренного по рецептуре грюйера. Мои сыры молчали, но они были живыми. В отличие от моего давно прокисшего брака, здесь, в темноте погреба, шел сложный процесс созидания, а не гниения. Это осознание заземлило меня и вернуло остатки самообладания.

Солнце за маленьким подвальным окошком уже начало клониться к верхушкам сосен, окрашивая небо над Заповедным Логом в тревожные, густые багровые тона. Пора было заканчивать инвентаризацию моей жизни.

Я вытащила все шесть тяжелых, набитых под завязку черных мешков за калитку. Моя поясница отчаянно ныла от непривычной тяжести, мышцы рук мелко дрожали от перенапряжения, но я упрямо заставила себя выстроить эти блестящие пластиковые памятники нашей образцовой семье в идеально ровный ряд на пыльной обочине. Соседи пока не высовывались на улицу, но я точно знала, что из-за кружевных занавесок за мной внимательно наблюдают как минимум две пары любопытных глаз. Пусть смотрят. Скрывать мне было совершенно нечего.

Вернувшись во двор, я плотно закрыла массивные створки ворот и задвинула тяжелый внутренний засов, отрезая УАЗ от внешнего мира. Затем направилась прямо к старому сараю. Внутри пахло прелым сеном, пролитым машинным маслом и старой ржавчиной. Я долго копалась в деревянном ящике с дедовскими инструментами, перебирая ледяные гаечные ключи и мотки жесткой проволоки, пока мои пальцы наконец не наткнулись на то, что было нужно.

Это был старый, пудовый амбарный замок. Огромный, чугунный, невероятно тяжелый кусок металла. К нему прилагался длинный, потемневший от времени ключ с затейливой бородкой. Я сдула с замка серую пыль, щедро капнула немного свежего масла из масленки прямо в замочную скважину и с усилием провернула ключ. Внутренний механизм, мирно спавший несколько десятилетий, поддался с приятным, глухим маслянистым щелчком.

Я подошла к калитке. У Михаила, разумеется, была своя связка ключей, и он привык открывать эту дверь пинком, заходя во двор как полноправный и единственный хозяин. Но только не сегодня. Я продела толстую, непробиваемую дужку амбарного замка в кованые проушины на калитке с внутренней стороны двора.

Я надавила на замок двумя руками.

Щелчок получился пугающе громким. Резкий металлический лязг эхом разнесся по пустеющему двору, навсегда поставив жирную, непререкаемую точку в истории семьи Спицыных. Граница была закрыта наглухо, и ни один Мишин ключ теперь не имел здесь власти.

Ноги гудели так, словно я разгрузила вагон с углем, а в висках глухо пульсировала кровь. Я медленно, цепляясь за перила, поднялась на крыльцо и вошла в дом. Запирать входную дверь я принципиально не стала - через такие ворота теперь не прорвался бы даже голодный шатун.

На кухне я машинально чиркнула спичкой и поставила свой пузатый чайник на газовую плиту. Достала из шкафчика любимую глиняную кружку, бросила на дно щедрую щепотку сушеной мелиссы и веточку горного чабреца. Когда вода зашумела, я залила травы крутым кипятком, накрыла кружку блюдцем и стала терпеливо ждать, пока эфирные масла отдадут воде свой цвет и вкус.

Свинцовая усталость накатывала волнами, но ложиться спать я не собиралась. Я налила настоявшийся чай, обхватила обжигающую кружку озябшими ладонями и села на жесткий стул у окна, выходящего прямо на улицу.

Холодные сентябрьские сумерки быстро и безжалостно съедали яркие краски Заповедного Лога. В соседних домах один за другим загорались уютные желтые квадраты окон. Воздух за стеклом стремительно остывал, гарантируя те самые коварные заморозки до плюс пяти градусов, о которых так радостно вещало утреннее радио.

Я пила терпкий, обжигающий язык чай маленькими глотками, смотрела на ровный строй пухлых черных мешков за забором и просто ждала. До асфальтированной трассы от лесосеки было двадцать километров. Даже если Миша чудом поймал попутный лесовоз, остаток пути от поворота до нашего дома ему придется преодолевать на своих двоих. А ходить пешком мой муж с его больными, стертыми коленями и лишним весом очень не любил.

Скоро, совсем скоро на этой темнеющей дороге должен был показаться очень уставший, очень замерзший и невероятно злой пешеход. И я ни за что на свете не хотела пропустить момент его триумфального возвращения в лоно семьи.

Глава 3. Развод в 60

Старый амбарный замок принял удар сорок пятого размера с достоинством настоящего английского дворецкого. Он лишь сухо, почти интеллигентно лязгнул толстой чугунной дужкой о кованые проушины с внутренней стороны двора, но не поддался ни на миллиметр.

За массивными досками ворот кто-то тяжело, с присвистом выдохнул, а затем грязно и витиевато выругался.

Я стояла в темноте на веранде, плотно запахнув на груди толстую пуховую шаль, и слушала. Мой муж всегда открывал эту калитку именно так - пинком. С размаху, не утруждая себя поиском ключей по карманам. Ему нравилось заходить во двор шумно, заявляя о своем присутствии так, чтобы куры в курятнике приседали от страха, а я мгновенно бросала все свои дела и бежала разогревать ужин. Он был хозяином. Альфа-самцом на своей огороженной территории.

Но сегодня алгоритм дал сбой.

Сентябрьский туман уже начал ползти от кромки Заповедного Лога к нашему поселку. Густой, сизый, пробирающий до самых костей, он пах прелой листвой, мокрым асфальтом и теми самыми заморозками, которые синоптики радостно обещали нам еще утром. Температура стремительно падала, и я почти физически чувствовала, как ледяной воздух кусает Мишу за небритые щеки там, по ту сторону высокого деревянного забора.

- Вера! - рявкнул знакомый баритон. Голос сорвался на хрип. Двадцать километров по раскисшей глине лесовозной колеи явно не пошли на пользу его вокальным данным. - Какого черта тут заперто? Открывай немедленно!

Я не шелохнулась. Мне было тепло. Пахло сушеной мелиссой, чистым деревом и легкой ноткой дорогой голубой плесени, которая едва уловимо поднималась из вентиляционной трубы моего подвала. Это был запах моего личного, безопасного мира. Мира, в котором больше не было места чужим чистым кроссовкам с розовыми шнурками.

За забором послышалась тяжелая возня. Миша, судя по звукам, попытался навалиться на створку плечом. Снова лязгнул металл внутреннего замка. Отступив на шаг в кромешной темноте, муж глухо чертыхнулся - он споткнулся о шеренгу пухлых черных мешков, выстроенных мной вдоль забора на пыльной обочине.

- Что за хлам... - пробормотал он и, судя по резкому звуку, пнул один из пакетов.

Плотный глянцевый пластик, рассчитанный на строительный мусор, жалобно треснул. И в ту же секунду ночной влажный воздух взорвался.

Густой, удушливо-горький, по-настоящему ведьминский дух сушеной полыни взмыл над забором, сметая на своем пути запахи тумана и леса. Трава вдов и одиноких женщин сработала как химическое оружие. Я стояла на веранде и почти видела, как мелкая серебристая пыль оседает на его перепачканной куртке, забивается в нос, оседает горечью на языке.

Миша раскатисто чихнул. Потом еще раз.

- Вера! Ты совсем из ума выжила? - Он замолотил кулаками по доскам калитки так, что затряслись верхние перекладины. - Машину служебную угнала! Оставила меня в лесу без связи! Я на попутке с лесорубами трясся, потом пешком от поворота перся по грязи! А ну открывай, я замерз как собака!

Его голос дрожал от праведного гнева. Он искренне чувствовал себя жертвой. Ни капли раскаяния, ни тени сомнения в собственной правоте. Он просто испытывал чудовищное раздражение от того, что его привычный, комфортный сервис был внезапно нарушен. Словно он пришел в любимый мишленовский ресторан, а там вдруг поменяли меню, убрали его любимый стейк и заставили мыть за собой посуду.

Я медленно выдохнула, нащупала на стене выключатель и с щелчком перевела его в верхнее положение.

Мощный пятисотваттный галогеновый прожектор, висящий под козырьком крыльца, вспыхнул с легким гудением. Ослепительно белый, безжалостный свет залил двор и ударил прямо поверх забора, выхватив из темноты фигуру моего мужа.

Я неспешно вышла из тени веранды на верхнюю ступеньку крыльца.

С высоты моего положения Миша выглядел поразительно жалким. Куда девалась его медвежья грация и стать хозяина тайги? У ворот стоял грузный, сутулый пожилой мужчина. Его хваленые непромокаемые штаны были забрызганы рыжей глиной по самые колени. На лбу и щеках краснели огромные, вздувшиеся укусы таежного гнуса - сентябрьские комары не щадят тех, кто гуляет по лесу без репеллентов. А в руках, вытащенное за хвост из прорванного пакета, он нелепо сжимал жутковатое чучело куницы со стеклянными желтыми глазами. Полынная труха густо усыпала его плечи, делая похожим на обильно припорошенный пеплом вулкан.

Он прищурился от яркого света, поднял свободную руку, закрывая глаза, и наконец разглядел меня на крыльце.

- Верка... - выдохнул он, и в его голосе промелькнуло мимолетное облегчение. Он нашел свою прислугу. Сейчас все вернется на круги своя. - Ты чего устроила? Что это за пакеты на улице? Ты генеральную уборку на ночь глядя затеяла?

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри меня работает мой старый, надежный бухгалтерский счетчик. Я всю жизнь сводила чужие балансы, выискивая потерянные копейки в бесконечных колонках цифр. Но только сейчас я впервые проводила аудит собственной жизни. Сорок лет брака. Сорок лет идеальных отчетов перед обществом: сыты, обуты, дом полная чаша. И вот он - мой главный неликвидный актив. Стоит за забором в облаке полыни и держит мертвую куницу за хвост.

- Это не мусор, Миша, - мой голос прозвучал ровно, без истерических ноток и надрывов. Слова падали в холодный воздух как тяжелые, гладкие морские камушки. - Это твоя жизнь. Аккуратно упакованная. Я пересыпала твои свитеры полынью, чтобы моль не съела на новом месте. Я же хорошая жена, я всегда забочусь о твоих вещах.

Он замер. Чучело куницы безвольно повисло в его руке. До него начало доходить. Медленно, со скрипом, как доходит сигнал до старого телевизора с плохой антенной.

- Ты... из-за домика, что ли? - Он нервно дернул щекой, отбрасывая куницу обратно в порванный мешок. - Вера, кончай дурить! Подумаешь, интрижка! Я мужик, мне по статусу положено! Седина в бороду, бес в ребро, сама понимать должна. Что ты трагедию на пустом месте разводишь? Я же деньги в дом приношу! Я семью содержу!

Он включил свою любимую пластинку. Газлайтинг чистой воды, хотя Миша, конечно, таких умных столичных слов не знал. В его картине мира все было просто и логично: он добытчик, а значит, имеет право на маленькие слабости вроде молоденькой аспирантки на служебном кордоне. А жена должна проявить мудрость, поплакать в подушку, умыться холодной водой и пойти лепить пельмени.

- Ты ничего не разводишь, Миша, - спокойно ответила я, сильнее кутаясь в шаль. Запах моей чистой шерсти успокаивал. - И трагедий я не устраиваю. Трагедия - это когда тесто оседает. А у нас с тобой простая инвентаризация. И по ее итогам ты списан.

Он опешил. Мой деловой, ледяной тон сбил его с толку. Он ждал слез. Ждал, что я начну кричать про то, какая молодая у него девка, ждал, что я буду бить посуду и рвать на себе волосы. Он был готов защищаться от ревнивой бабы. Но он совершенно не был готов к разговору с хладнокровным аудитором. Я намеренно даже не упомянула любовницу. Это было бы слишком большой честью для девочки с экологичным ковриком.

- Так, все, хватит этого бабского цирка, - Миша решил сменить тактику и пошел в наступление. Он выпрямился, надул грудь и попытался включить начальника. - Я устал, я промерз насквозь. Открывай калитку. Щи грей. И водки налей. Завтра поговорим, когда ты перебесишься и успокоишься.

Он ударил ладонью по запертой створке ворот, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена и пора переходить к обслуживанию.

- Щей нет, - ответила я, не двигаясь с места.

- Что значит нет? - он искренне возмутился, словно я только что нарушила какойто священный закон мироздания. - Ты борщ вчера варила, целую кастрюлю!

- Борщ я вылила поросятам Вари Ломовой. Им нужнее. А кастрюлю тщательно вымыла с содой.

Слова про свиней стали для него последней каплей. Его лицо, освещенное прожектором, пошло некрасивыми багровыми пятнами. Эго альфа-самца было уязвлено насмерть. Его идеальный борщ, символ его абсолютной власти в этом доме, скормили скотине.

- Ах ты дрянь старая! - взревел Михаил, вцепившись толстыми пальцами в край забора. Суставы побелели от напряжения. - Ты что о себе возомнила?! Да кому ты нужна на старости лет! Попсихуешь и приползешь ко мне на коленях, как миленькая!

Я молчала, позволяя ему выплеснуть весь свой страх, замаскированный под ярость.

- Ты же без меня ноль! Пустое место! - кричал он в ночную сырость, брызгая слюной. - На одну свою нищенскую пенсию сдохнешь! С голоду загнешься в этом огромном доме! Дрова кто колоть будет? Крышу кто чинить будет? Ты же только сыры свои вонючие плесневелые в подвале крутить умеешь, да полы намывать! Я тебя из грязи достал, я тебя человеком сделал, а ты мне замок на ворота вешаешь?!

Его голос эхом отскакивал от спящих домов Заповедного Лога. Где-то вдалеке тревожно забрехала соседская собака. Мне стало его почти жаль. В своей слепой, непробиваемой гордыне он даже не замечал, как смешно и нелепо звучат его слова. Дрова уже давно колол нанятый мной студент из соседнего поселка, а крышу перекрывала бригада кровельщиков, работу которых я оплатила из денег, вырученных с продажи летней партии ферментированного чая. Миша годами был лишь громким фасадом в этом доме. Декорацией хозяина, которую я старательно поддерживала, чтобы не задеть его хрупкое мужское самолюбие.

Но декорации рухнули, открыв неприглядную пустоту.

Я шагнула к самому краю крыльца и оперлась руками о холодные деревянные перила. Свет прожектора ложился на мое лицо, и я точно знала, что Миша видит в моих глазах. Ни капли страха. Ни грамма сожаления. Только ледяное, кристально чистое равнодушие.

- Ты закончил? - спросила я, дождавшись, пока он сделает паузу, чтобы набрать в легкие воздуха для новой порции проклятий.

Он тяжело задышал, глядя на меня снизу вверх. Злой, растерянный, перепачканный грязью и полынью старик.

- Развод в 60, Миша, - произнесла я четко, разделяя каждое слово так, чтобы оно навсегда впечаталось в его память. Мой голос звучал звонко в морозном воздухе. - А дальше я как-нибудь сама.

Не дожидаясь его ответа, не давая ему шанса вставить хотя бы звук, я развернулась на каблуках. Полы моей тяжелой шали взметнулись в воздухе. Я подошла к входной двери, шагнула в спасительное тепло сеней и потянула за массивную медную ручку.

Дверь закрылась мягко, но с неотвратимостью гильотины.

- Вера! Стой! Открой, кому говорю! - донесся с улицы приглушенный, полный отчаяния рык, сопровождаемый новыми ударами в забор.

Я стояла в коридоре, прислонившись затылком к прохладному, гладкому дереву дверного полотна. Подняла руку и с приятным, маслянистым щелчком задвинула тяжелый стальной засов. Звук ударов за окном мгновенно отдалился, превратившись в бессмысленный фоновый шум, который меня больше не касался.

Дом окутала звенящая, глубокая тишина. В ней слышалось только мое собственное, ровное дыхание. Пахло мелиссой, сушеными яблоками и свободой. Я стянула с плеч шаль, повесила ее на деревянный крючок и впервые за этот бесконечный, сумасшедший день позволила себе просто закрыть глаза и сделать долгий, глубокий вдох.

Мост был сожжен. Пепел развеян. Впереди была только темнота новой, пугающей, но абсолютно моей жизни. И эту ночь мне предстояло пережить в одиночестве. Единственное, что связывало меня с прошлым - это мои дети. Мальчики, которых я любила больше жизни. Я открыла глаза, посмотрела на лежащий на тумбочке телефон и подумала, что завтра все станет проще, когда я услышу их голоса.

Они ведь мои сыновья. Они обязательно поймут. И поддержат.

В этой своей наивной, материнской уверенности я ошибалась так же сильно, как Миша ошибался в своей безнаказанности. Но этот счет мне предстояло оплатить только через несколько часов. А пока я просто пошла на кухню, чтобы заварить себе свежую кружку горячего чая.

Глава 4. Иллюзия материнства

- Мам, ты вообще на часы смотрела? Половина второго!

Голос моего старшего сына, сорокалетнего Евгения, звучал из динамика телефона сухо, с той знакомой смесью раздражения и снисходительности, которую обычно приберегают для бестолковых, медлительных подчиненных.

На заднем фоне тут же раздалось недовольное шуршание дорогого шелкового постельного белья и сонный, капризный голос моей невестки Алены: «Господи, Женя, ну что там опять у твоей матери? Завтра сложный день, мне в салон рано ехать…»

Я сидела за большим дубовым столом на своей кухне. В воздухе все еще висел легкий, успокаивающий аромат заваренной с вечера мелиссы, но внутри меня росла ледяная пустота. Остывшая кружка неприятно холодила ладони.

- Твой отец спит с аспиранткой на служебном кордоне, Женя, - произнесла я ровно. Я не собиралась смягчать углы. Свою порцию шока я сегодня уже получила, пришло время делиться. - Я собрала все его вещи, выставила за калитку и повесила амбарный замок. Я подаю на развод.

На том конце провода повисла тяжелая, густая тишина. Я почти физически видела, как Женя резко садится в постели, сбрасывая с себя остатки сна. Я ждала реакции. Ждала вопроса: «Мам, как ты?». Ждала праведного гнева в адрес отца. Инстинкт матери подсказывал, что сейчас взрослый, сильный сын, которого я вырастила, встанет на мою защиту.

- Ты что, с ума сошла? - наконец выдохнул Евгений. В его голосе не было ни капли сочувствия. Там плескалась откровенная паника. - Мам, тебе шестьдесят лет! Какой развод? Ты вообще понимаешь, какие репутационные проблемы ты мне сейчас создаешь?

Я моргнула, глядя на темное окно, за которым шумел ночной сентябрьский ветер.

- Репутационные проблемы? - тихо переспросила я.

- Именно! - Женя окончательно перешел на свой любимый корпоративный тон, которым он обычно распекал нерадивых поставщиков. - У меня на носу два крупных муниципальных тендера на лесозаготовку! Ты прекрасно знаешь, что без подписи и связей отца в районе мою фирму даже к конкурсу не допустят. А ты устраиваешь этот бабский цирк с замками на воротах!

- Бабский цирк? Женя, твой отец предал меня. Предал нашу семью.

- Мам, давай без лишней драмы, - перебил он жестко. - Отец - мужик. У него статус, должность, деньги. Седина в бороду, бес в ребро, это сплошь и рядом бывает. Погуляет и вернется. А ты будь мудрее. Закрой глаза, пусти его домой и не позорь нас на весь Заповедный Лог. Мне этот скандал сейчас поперек горла. Завтра же утром сними замок и извинись перед ним.

Щелчок. В моей голове словно сработал невидимый тумблер.

Я слушала сына и слышала точную, идеальную копию Михаила. Женя только что положил на одни весы сорок лет моей преданности, мою растоптанную гордость и мои бессонные ночи у его детской кроватки. А на другие весы он положил тендер на лесозаготовку.

И моя жизнь оказалась неликвидным активом.

- Спокойной ночи, Евгений, - ответила я совершенно чужим, металлическим голосом и сбросила вызов.

Не давая себе времени на жалость к самой себе, я тут же открыла список контактов и нажала на номер младшего.

Тридцатипятелетний Артур ответил после первого же гудка. Геймеры и непризнанные домашние гении в два часа ночи не спят. В трубке оглушительно щелкала механическая клавиатура, а на фоне кто-то истерично орал: «Куда ты хилишь, идиот, мы фланг сдали!».

- Да, мам, слушаю, только быстро, у меня катка сложная, - пробормотал Артур, явно жуя что-то на ходу.

- Я развожусь с отцом, Артур. Он мне изменил. Я выгнала его из дома.

Клавиатура смолкла. Раздался звук торопливого сглатывания. Если предательство старшего сына было циничным и расчетливым, то реакция младшего оказалась липкой и паразитической. Артур не стал на меня кричать. Он начал откровенно ныть.

- Мамочка… ну зачем ты туда поехала? - заскулил он обиженным тоном детсадовца, у которого отобрали любимую машинку. - Ну зачем ты лезешь в папины дела? Тебе дома не сидится?

- Я повезла ему пирог ко дню рождения.

- Блин, мам! Ты же все испортила! - голос Артура сорвался на визг. - Мы же с папой договорились! Он обещал мне через неделю, сразу после премии, перевести деньги на первый взнос за студию в городе! Я уже вариант нашел! А если вы сейчас начнете разводиться, имущество делить, он же мне ни копейки не даст! Он из принципа счет закроет!

Я сидела в полутемной кухне, одетая в старый шерстяной свитер, и смотрела на свои руки с коротко остриженными ногтями. Руки женщины, которая всю жизнь создавала уют для других.

- Значит, студию придется покупать самому, сынок. Устроиться на работу, например, - произнесла я.

- Мам, ну ты чего начинаешь? - заканючил Артур. - Мне для стартапа нужно правильное пространство, я не могу в офисе сидеть! Мамуль, ну пожалуйста. Потерпи. Сделай вид, что ничего не было. Ну поскандалили и хватит. Верни папу домой, подожди хотя бы годик ради меня, а? Я куплю квартиру, а потом делайте что хотите.

Они даже не спросили. Ни один из них.

Ни Женя, ни Артур не задали мне тот единственный, простой человеческий вопрос: «Мама, как ты себя чувствуешь?».

Для своих собственных мальчиков я была не живым человеком с разбитым сердцем. Я была удобным обслуживающим персоналом, который вдруг решил уволиться по собственному желанию и испортил всем комфортную жизнь. Угроза тендеру. Угроза новой квартире. Кто угодно, только не мать.

- Твой отец ночует на улице. Я его не пущу. И терпеть ничего не буду, - отрезала я и нажала красную кнопку отбоя.

Экран смартфона погас, погрузив стол во мрак. В усадьбе стояла такая глубокая, звенящая тишина, что было слышно, как в подполе с глухим стуком упало на земляной пол перезревшее яблоко.

Как пишут в дешевых мелодрамах, в этот момент героиня должна была зарыдать в голос, проклиная неблагодарных детей и жестокую судьбу. Но слез по-прежнему не было. Вместо них в груди разрасталось холодное, упрямое чувство правильности происходящего. Гнойник, зревший годами, наконец-то лопнул.

Мой личный, проверенный годами механизм борьбы с паникой снова требовал действий. Порядка. Стерильности.

Я встала из-за стола, подошла к стене и включила яркий верхний свет. Кухня мгновенно преобразилась, хирургически четко обрисовав мою новую реальность. Я целенаправленно подошла к огромной двухдверной морозильной камере, занимавшей почти половину пространства у окна. Это был настоящий алтарь моего материнства.

Я потянула за массивную ручку. На меня пахнуло ледяным, сухим холодом.

Внутри морозилки, отсортированные с бухгалтерской дотошностью, лежали десятки плотных пластиковых контейнеров. На каждом был аккуратно наклеен бумажный стикер с датой и названием.

«Пельмени для Жени. Много перца». Он любил только домашние, слепленные моими руками, покупные его нежный желудок не принимал.

«Блинчики с мясом для Артура».

«Сырники домашние. Ваниль».

Сотни часов моей жизни. Килограммы лучшего фермерского мяса, отборная мука, стертые в кровь пальцы на терке. Моя замороженная, законсервированная, никому не нужная любовь в чистом виде.

Я выдвинула нижний ящик шкафа и достала оттуда еще один стодвадцатилитровый черный мешок для строительного мусора - точно такой же, в какие я сегодня вечером паковала пропахшие табаком свитеры мужа. С сухим треском развернула плотный глянцевый пластик.

- Вы просили меня быть мудрее, мальчики, - произнесла я вслух, и мой голос эхом отскочил от кафельных стен. - Я стала очень мудрой. Прямо с этой секунды.

Я взяла первый контейнер с пельменями и безжалостно швырнула его на дно черного мешка. За ним полетел второй. Третий. Пакеты с замороженными блинчиками падали вниз с глухим, тяжелым стуком. Я работала быстро, методично, словно робот на конвейере. Мои руки замерзли, покраснели от льда, но я не останавливалась до тех пор, пока огромное нутро морозильной камеры не засверкало пугающей, стерильной пустотой.

Завязав горловину неподъемного мешка на крепкий двойной узел, я поволокла его по полу в сени, чтобы завтра утром отдать содержимое соседским дворовым собакам. Пусть едят. Им нужнее.

Пуповина была перерезана. Окончательно и бесповоротно.

Вернувшись на кухню, я закрыла дверцу пустой морозилки. Мотор агрегата тихо гудел, работая вхолостую. Я прислонилась лбом к холодному белому металлу и закрыла глаза. Выбросив эти запасы, я выбросила свое прошлое. Но вместе с ним я уничтожила и свою еду. Завтра утром мне предстоит сесть за этот дубовый стол с тетрадью и калькулятором, чтобы попытаться понять самую главную вещь: как свободной, но совершенно нищей женщине в шестьдесят лет выжить на одну пенсию.

Глава 5. Инвентаризация жизни

Минус восемнадцать тысяч четыреста рублей.

Я с такой силой вдавила кнопку с пометкой «равно» на старом пластиковом калькуляторе, что она жалобно хрустнула и на секунду залипла в сером корпусе.

Экранчик мигнул, но цифра никуда не исчезла. Она смотрела на меня с мутного дисплея, пульсируя в такт глухим ударам моего сердца.

Я сидела за большим дубовым столом на кухне. На мне все еще был вчерашний колючий шерстяной свитер и потертые джинсы. Я так и не смогла заставить себя переодеться ко сну, проведя остаток этой бесконечной ночи в скрипучем кресле-качалке без сна. За окном серебрилась густая сентябрьская изморозь. Синоптики не обманули - ночью действительно ударил первый таежный заморозок. Тонкий, колючий слой инея покрыл черные строительные мешки, сиротливо жмущиеся к забору с уличной стороны.

Михаила там не было. Ушел. Растворился в холодном тумане Заповедного Лога, спасаясь от холода. Двор за окном выглядел пугающе чистым, пустым и каким-то звонким.

А вот моя рабочая тетрадь в мелкую клеточку пустой не была. Весь этот ранний утренний час я занималась тем, что умела делать лучше всего в своей прошлой, дозамужней жизни - сводила дебет с кредитом.

В левую колонку я аккуратно, своим выверенным бухгалтерским почерком, вписала размер пенсии. Куцая, насмешливая цифра, похожая на издевательскую государственную подачку. А в правую колонку ложилась суровая, неотвратимая реальность моего нового статуса свободной женщины.

Счет за электричество - он всегда был огромным, потому что в моем подвале круглосуточно работают промышленная вытяжка и увлажнители воздуха для сыров. Налог на землю. Оплата плановой откачки септика.

Но главной, самой прожорливой статьей расходов были дрова. Сруб, в котором мы прожили сорок лет, жрал березовые чурки с аппетитом голодного дракона. Раньше Миша просто делал один звонок в контору, и казенный лесовоз вываливал нам отборный сухой кругляк прямо к воротам. По служебной квоте лесничего. За сущие копейки, а иногда и вовсе за бутылку хорошей наливки. Теперь за два грузовика дров местный частник сдерет с меня полную коммерческую цену. Плюс оплата студенту Владу из соседнего поселка за колку.

Я подперла щеку холодной ладонью и усмехнулась. Лишенная малейшего намека на веселье улыбка болезненно растянула сухие губы.

Как же виртуозно, как технично мой муж выстроил эту финансовую западню. Годами он капля за каплей вливал в мои уши сладкий яд патриархальной заботы.

- Зачем тебе возвращаться в свою бухгалтерию, Верочка? - говорил он снисходительно, поглаживая меня по плечу после рождения второго сына. - Копейки эти казенные считать? Сплетни в конторе собирать? Я добытчик. Моя жена горбатиться на чужого дядю не будет. Сиди дома, создавай уют, вари свое варенье. Дом должен дышать выпечкой, а не твоими квартальными отчетами.

И я сидела. Я создавала ему идеальный, непробиваемый тыл, наивно полагая, что мы - партнеры. Что мой каторжный ежедневный труд у горячей печи, в теплицах с помидорами и на сыроварне равноценен его зарплате.

Но вчерашний ночной звонок сыновьям расставил все по местам с жестокостью падающей гильотины. Мои мальчики оказались блестящими, абсолютно циничными счетоводами. Они мгновенно оценили ситуацию на рынке семейных отношений и списали меня в утиль. В их мире, слепленном по образу и подобию отца, уважения заслуживает только тот, у кого в руках финансовый вентиль и нужные печати на документах. А мать без собственных денег и связей - это просто неликвидный актив. Удобная, бесплатная обслуга, которая вдруг взбунтовалась на старости лет и портит всем бизнес-планы.

Воздух на пахнущей сушеной мелиссой кухне вдруг стал слишком тяжелым, словно перед грозой. Пугающий минус на экране калькулятора начал визуально расти, заполняя собой пространство до самого потолка.

Липкий, первобытный страх нищеты подобрался к горлу. Страх замерзнуть грядущей зимой в ледяном доме, не имея возможности купить дрова. Страх стать посмешищем для соседей. Сердце забилось где-то в районе ключиц, пальцы предательски заледенели. Мне показалось, что я забыла, как дышать.

Женщины в слезливых романах в такие моменты картинно сползают по стеночке и красиво рыдают, обхватив колени дрожащими руками. Но я была слишком стара для подобных театральных жестов. К тому же у меня отвратительно ныло правое колено на перемену погоды, и подниматься потом с жесткого кафельного пола было бы унизительно сложно.

Паника - это просто сбой в системе. Ментальный хаос. А любой хаос лечится исключительно монотонным физическим трудом и стерильным порядком.

Я резко отодвинула стул, подошла к стене и сняла с крючка свой рабочий холщовый фартук. Накинула его поверх колючего свитера, завязала тесемки на талии. Откинула плотный половичок носком домашней тапки. Ухватилась за холодное кованое кольцо массивного дубового люка и с силой потянула на себя.

Глухой скрип железных петель сработал как спасительный тумблер.

Я спустилась по крутым ступеням в свое личное подземелье. В место, куда Михаилу вход был исторически закрыт. Из-за больных коленей и барских замашек он никогда сюда не спускался. Просто кричал с веранды: «Верка, тащи свою плесень, Петрович пришел!», уверенный, что я немедленно метнусь исполнять заказ.

Резкая смена температуры и запахов мгновенно прочистила гудящую голову. Здесь, на глубине трех метров, царил вечный полумрак. Температура всегда держалась на строгой отметке в тринадцать градусов. Воздух был поразительно плотным, почти осязаемым на вкус. Он пах влажной землей, крупной морской солью и той самой специфической, терпкой ноткой благородной пенициллиновой плесени, которую никогда не спутаешь с запахом испорченных продуктов.

Это был запах медленного, правильного созидания. Запах истинной алхимии.

Я нащупала выключатель. Теплый свет тусклой лампочки выхватил из темноты бесконечные ряды широких стеллажей из неструганного дуба.

Мои сыры. Моя молчаливая, преданная армия, которая никогда не предаст.

Дыхание окончательно выровнялось. Я подошла к металлическому столику в углу, взяла отрез чистой льняной ткани и смочила его в слабом соляном растворе. Начался мой ежедневный ритуал заземления - аффинаж, искусство ухода за зреющим сыром.

Я бережно взяла с верхней полки молодую качотту. Провела влажной тканью по ее бледно-желтым бокам. Сыр под пальцами был упругим, живым. Затем перешла к нижним полкам, где зрели тяжелые пятикилограммовые головки, сваренные по старинной альпийской рецептуре грюйера. Их плотная, шершавая коричневатая корочка приятно холодила ладони.

Я методично обтирала сыры, переворачивала их тяжелые тела, сверяла показатели влажности на электронном гигрометре и думала о том, насколько же проще, чище и честнее устроен этот микромир.

Молочнокислые бактерии и сычужные ферменты не умеют врать. Они не дают пустых обещаний вечной любви, не изменяют с двадцативосьмилетними аспирантками на служебном кордоне и не упрекают тебя куском хлеба. Если ты вложила в них правильную заботу, соблюла сложную температурную технологию и отдала им свое время - они ответят идеальным вкусом. Это был абсолютно справедливый, предсказуемый обмен. Обмен, которого я так и не дождалась за сорок лет собственного брака.

На средней полке лежал небольшой пробный цилиндр полутвердого сыра с семенами дикого пажитника. Он зрел в прохладной тишине подвала уже четыре месяца. Я взяла острый профессиональный нож-струну и аккуратно, с легким нажимом отрезала тонкий, почти полупрозрачный ломтик.

Положила его на язык и на секунду закрыла глаза.

Вкус раскрывался постепенно, словно сложный музыкальный аккорд. Сначала сливочная обволакивающая плотность утреннего коровьего молока, которое я всегда покупала у своей боевой подруги Вари Ломовой. Затем легкая, элегантная терпкость и, наконец, яркое, щекочущее рецепторы пряно-ореховое послевкусие пажитника. Идеальный баланс. Настоящая гастрономическая магия, рожденная из простого деревенского сырья и моего бесконечного терпения.

В памяти вдруг непрошено всплыла вчерашняя, выжегшая сетчатку картина: бревенчатые стены охотничьего домика, чужие белые городские кроссовки в углу и кусок дешевого, резинового магазинного бри на грубом столе, которым муж закусывал вино в компании своей эко-девочки.

Миша годами называл мою сыроварню безобидной бабской дурью. Он жевал мой лучший, выстраданный бессонными ночами сыр, не чувствуя ни нот, ни сложной текстуры, словно это был обычный плавленый кусок пластика из придорожного сельпо.

Я резко открыла глаза. В голове вдруг стало пронзительно ясно, словно кто-то вымыл пыльное окно до скрипа.

Я посмотрела на дубовые стеллажи. На них лежали десятки тугих головок. Золотистые, пепельно-серые, покрытые деликатным белым пушком камамберы в индивидуальных дышащих контейнерах. Выдержанные твердые сорта, запеленутые в бандаж.

Я смотрела на них уже не заплаканными глазами брошенной домохозяйки. Я смотрела на них цепким, холодным взглядом профессионального аудитора, который наконец-то нашел неучтенную прибыль.

Здесь лежали не бесплатные закуски для неблагодарных мужчин. Здесь, в этом прохладном полумраке, хранились тысячи часов моего уникального труда. Здесь лежали десятки килограммов премиального крафтового продукта, за который городские гурманы и рестораны готовы отдавать очень серьезные деньги. Я читала об этом в интернете, просто никогда не примеряла эти возможности на себя.

Тот пугающий минус на кухонном калькуляторе больше не имел надо мной абсолютной власти. Да, у меня не было отцовских связей в администрации лесхоза, не было служебной машины и влиятельных друзей для тендеров.

Но у меня были мои две руки, идеальные рецепты и мой полный погреб.

Я положила нож-струну на металлическую столешницу, поправила на груди фартук и решительно поднялась по скрипучим ступеням обратно на залитую утренним солнцем кухню.

Остывший кофе в турке, который я сварила час назад, мне больше был не нужен. Никакой внешний допинг не мог сравниться с тем адреналином, что сейчас гулял по моим венам. Сердце билось ровно, сильно и невероятно молодо.

Я села за стол, придвинула к себе раскрытую тетрадь и взяла синюю ручку. Одним резким, твердым, рвущим бумагу движением я перечеркнула крест-накрест ту пугающую цифру с минусом.

Затем перевернула страницу на чистый лист. И вывела в самом верху ровными печатными буквами новый заголовок: «Инвентаризация основных средств».

Я начала методично переписывать сорта, сроки выдержки и примерный вес своих сыров. Бесплатная благотворительная столовая закрылась окончательно. Пришло время выставлять счета.

Глава 6. Хозяин положения (Михаил)

от лица Михаила

- Тяжелое животное мясо забивает нижние чакры, Мишунь. Оно наглухо блокирует денежные потоки, заземляет ауру и питает твою токсичную маскулинность. Нам нужно срочно очистить твой организм от вибраций векового страдания.

Голос Инги звенел сладким, елейным колокольчиком. Она стояла у крошечного, колченогого разделочного стола в коротком изумрудном шелковом халатике, едва прикрывающем ее идеальные упругие бедра, и с искренним энтузиазмом давила на кнопку ревущего стационарного блендера.

Я сидел посреди чужой, отвратительно холодной кухни на уродливом табурете, нелепо склеенном из плотного переработанного картона. Инга с огромной гордостью заявила мне на прошлой неделе, что сняла эту продуваемую всеми ветрами развалюху на окраине Заповедного Лога ради «поиска вдохновения и слияния с природой». Для ее столичных подписчиков в социальных сетях этот гнилой сруб был аутентичным ретритом. А для меня прошлой ночью он стал единственным местом, куда я смог приползти после того, как родная жена повесила амбарный замок на мои собственные ворота.

Вчерашний день вообще выдался похожим на изощренную пытку. Сначала мне пришлось краснеть перед подчиненными, вызывая по рации патрульный УАЗик, чтобы эвакуировать перепуганную Ингу с дальнего кордона. Потом я полночи трясся на попутном лесовозе, месил грязь сапогами, получил в лицо облако едкой полынной пыли от Верки и, в довершение всего, отмывал эту горечь здесь, в ледяной воде из ржавого рукомойника.

Моя спина, десятилетиями привыкшая к добротному, в меру жесткому ортопедическому матрасу, горела ровным, саднящим огнем после ночевки на тонком напольном футоне.

Блендер наконец заткнулся. Инга торжественно водрузила передо мной высокий стеклянный стакан.

Внутри плескалась густая, подозрительно пузырящаяся зелено-бурая жижа. Она пахла болотной тиной, лежалым шпинатом и чем-то неуловимо похожим на сухой рыбий корм, которым мой дед когда-то прикармливал карасей.

- Пей до дна, мой лесной волк, - Инга нежно провела прохладными пальцами с безупречным оливковым маникюром по моей небритой щеке. - Это чистая спирулина, ферментированный сельдерей и толченые семена чиа. Твоя бывшая годами кормила тебя пищевым мусором. Нам предстоит долгий детокс.

Мой желудок предательски сжался. Последние сорок лет ровно в восемь утра он привык получать огромную скворчащую глазунью с толстыми ломтями бекона, пару румяных сырников с домашней деревенской сметаной и пузатую кружку обжигающего сладкого черного чая. Я посмотрел на зеленый мутный кисель. Потом перевел взгляд на гладкую, без единой морщинки, шею Инги.

Я мужик. Главный лесничий, гроза браконьеров. Я могу сожрать кусок сырой медвежатины, если того потребуют обстоятельства. Я не позволю какой-то траве сломить меня.

Я растянул сухие губы в снисходительной улыбке альфа-самца, взял холодный стакан и сделал сразу огромный глоток. Вкус оказался в сто раз хуже запаха. Словно я сжевал охапку сырой газонной травы пополам с торфом. Мелкие склизкие семечки царапали горло, но я заставил себя проглотить это адское варево, даже не поморщившись. Спорить с молодой любовницей из-за еды означало признать свою старческую слабость.

- Отличная вещь, милая, - прохрипел я, стараясь дышать исключительно ртом. - Прямо чувствую, как эти твои... чакры настежь раскрываются.

Инга радостно захлопала в ладоши и упорхнула в крошечную ванную, бросив на ходу, что ей нужно срочно сделать массаж лица специальным кварцевым скребком, иначе от местной воды у нее нарушится лимфоток.

Как только хлипкая дверь за ней закрылась, я с отвращением отодвинул стакан на самый край стола.

Я похлопал по карманам своей флисовой куртки, висящей на стуле, нащупал смятую пачку сигарет и, тяжело опираясь обеими руками на столешницу, поднялся. Ступни мгновенно прострелило острой болью. Вчерашний ночной марш-бросок в отсыревших тяжелых берцах стер мне ноги в кровяные мозоли.

Выйдя на подгнившее, покосившееся крылечко, я поежился от колючего утреннего холода. Инга строго запрещала курить в доме, заявляя, что дым безвозвратно разрушает ее тонкие настройки на вселенную. Я чиркнул зажигалкой, жадно затянулся горьким дымом и вытащил телефон.

Ни одного пропущенного звонка от жены. Ни одного сообщения с мольбами о прощении. Глухая пустота.

Я зло усмехнулся. Гордая, значит. Я нашел в контактах номер старшего сына и нажал вызов. Мне нужно было убедиться, что мой тыл надежно прикрыт.

Женька ответил почти сразу. Голос у него был бодрый, собранный, деловой - настоящий директор фирмы, моя порода и моя суровая школа.

- Здорово, сын. Слушай, тут такое дело... - начал я, собираясь обрисовать ему вчерашний бабий бунт матери с замками на воротах.

- Я в курсе, пап. Доброе утро, - Женька раздраженно цокнул языком, явно перекладывая какие-то документы на столе. - Звонила она мне ночью. Разбудила нас с Аленой. Истерику закатила про развод и про то, что ты на кордоне девчонку завел.

- И что ты? - я напрягся, стряхивая пепел на влажные доски крыльца.

- А что я? Я ей все популярно и жестко объяснил. Сказал, что она позорит нашу семью своими дикими выходками. У меня на носу подписание жирного муниципального тендера на лесозаготовку, мне твое влияние в районе нужно как воздух. А она спектакли устраивает, мусорные мешки на обочину кидает. Артуру она тоже звонила, тот ей вообще прямо в лоб сказал, что если она имущество начнет делить, ты ему на первый взнос за студию ни копейки не дашь.

- Понял тебя, Евгений, - я медленно выдохнул дым, чувствуя, как внутри разливается очень приятное, теплое и сытое чувство абсолютного контроля над ситуацией.

Моя семья была на моей стороне. Сыновья, в которых я вложил столько связей, нервов и денег, четко и прагматично понимали, кто в районе реальный хозяин и от чьего административного ресурса зависит их комфорт. Бабы существа нестабильные, им физиологически положено иногда психовать. А настоящие мужики мыслят исключительно категориями выгоды.

- Пап, ты только это... - Женька замялся на секунду, понизив голос. - Ты давай там свои дела решай побыстрее и возвращайся домой. Мне на следующей неделе твоя личная печать лесничего на поручительстве нужна будет. Да и Алена нервничает из-за этих деревенских скандалов, ей статус важен. Снимите замок, пусть мать успокоится.

- Не учи отца жить, сын, - жестко и веско отрезал я, мгновенно включая свой командирский тон. - С матерью я сам разберусь. Дай ей пару дней посидеть в холодном одиночестве, сама прибежит ключи от ворот отдавать. Давай, работай.

Я сбросил вызов и сунул телефон обратно во внутренний карман куртки.

Тяжело облокотившись на перила, я посмотрел поверх верхушек вековых сосен. Там, за густой лесополосой, стоял мой дом. Моя неприступная крепость, в которой сейчас забаррикадировалась взбунтовавшаяся домработница.

В голове сам собой включился привычный, безотказный калькулятор. Я всю жизнь единолично распоряжался семейным бюджетом и до копейки знал стоимость каждого забитого гвоздя. А теперь давай займемся математикой, дорогая моя Верочка.

Пенсия у нее курам на смех. Смешная подачка государственного счетовода. Наш огромный бревенчатый дом жрет дрова зимой так, словно внутри работает мартеновская печь. Раньше я просто делал один короткий звонок Петровичу, и мне привозили отборный березовый кругляк по служебной квоте. Даром. Теперь, если Вера сунется заказывать дрова к местным частникам, с нее сдерут тридцать тысяч за одну лесовозную телегу. А машин на зиму нужно минимум три.

Дальше электричество. Ее фанатичное хобби. Этот огромный подвал с вонючими сырами, где мощная промышленная вытяжка молотит без остановки, а увлажнители гудят круглые сутки. Счет за свет в прошлом месяце пришел такой, что у обычного сельского пенсионера глаза бы на лоб полезли. Я оплатил его не глядя, просто кинул ей свою банковскую карту. Сможет ли она потянуть такие суммы сама? Черта с два.

Откачка огромного септика - пятерка вынь да положь каждый месяц. Налоги. А еще нужно что-то жрать каждый день. Не свои плесневелые сыры грызть, а покупать нормальные продукты, за которые в сельпо у болтливой Светки Сергеевой нужно отдавать живые наличные.

Бухгалтерская математика категорически не сходилась. У Веры просто физически не было ресурсов, чтобы выжить в этом прожорливом доме без моих вливаний.

Она десятилетиями сидела за моей широкой спиной, спокойно варила варенье и наивно верила, что продукты магическим образом появляются в холодильнике, а все квитанции оплачиваются святым духом. Вчерашний бунт с замками - это просто секундная вспышка. Она увидела меня в постели с красивой, упругой девочкой, и в ней взыграла лютая ревность. По-женски обидно, понимаю. Но против суровых законов экономики не попрешь.

Прямо сейчас она наверняка сидит за дубовым столом на нашей большой кухне, в старом растянутом свитере, смотрит в пустой кошелек и нервно кусает губы. Считает оставшиеся до конца месяца копейки. И с ужасом понимает, что своими руками спилила толстый сук, на котором так тепло сидела сорок лет.

Я метким щелчком отправил окурок прямо в поседевшую от первого инея траву.

Мне даже не нужно было ничего предпринимать. Не нужно ехать ломиться в ворота или унизительно ругаться с ней на потеху соседям. Банальный страх нищеты и грядущий холод - это самые безотказные воспитатели для таких наивных женщин.

Даю ей ровно три дня.

Максимум через трое суток дурь из седой головы выветрится. Она сама снимет амбарный замок с калитки. Сама позвонит мне, глотая злые слезы, и будет умолять вернуться. А я еще крепко подумаю, прощать ли ее по первому зову, или дать помучиться подольше, наслаждаясь своей свободой и гладкой кожей Инги.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. На порог выпорхнула Инга. От нее на километр разило каким-то едким травяным маслом, идеальное лицо блестело.

- Мишунь, - она капризно надула пухлые губки, поежившись от холода. - У меня тут на карточке экологичный лимит заканчивается. Мне нужно срочно оплатить продвинутый курс медитаций в онлайн-ашраме. Ты же переведешь своей девочке немножко энергии благодарности за вчерашнюю ночь?

- Конечно, птичка моя, - я покровительственно улыбнулся, доставая из куртки толстый кожаный бумажник. - Любые капризы.

Я перевел ей нужную сумму на телефон, чувствуя себя всесильным римским императором. Пусть Вера сидит в своем пустом доме и грызет локти. Я хозяин своей жизни, и я могу позволить себе всё.

Глава 7. Катастрофа с барбекю

Ничто так не оскорбляет обоняние женщины, умеющей с закрытыми глазами отличать десятки оттенков благородной сырной плесени, как дешевый химический розжиг для костра.

Я стояла посреди своего двора в старой стеганой жилетке, надетой поверх того самого колючего шерстяного свитера, и ожесточенно драла металлической щеткой дно сорокаметрового алюминиевого бидона для молока. Монотонный, выматывающий физический труд всегда был моим лучшим лекарем. Вчера ночью собственные сыновья выставили мне счет за мою же материнскую любовь, и сегодня мне жизненно необходимо было стереть руки до жестких мозолей. Только так можно было не позволить липкому чувству вины и обиды пробраться в голову.

Воздух сентябрьского вечера был хрустальным. Он пах хвоей, влажной землей и близкими заморозками.

И вдруг в эту идеальную таежную симфонию грубо, по-хамски вторгся удушливый запах паленого парафина и плавящегося пластика.

Я замерла, опустив мокрую щетку. Над соседним участком, который принадлежал покойным старикам Степановым и пустовал последние пять лет, поднимался густой, маслянисто-черный столб дыма.

Рефлекс сельского жителя сработал мгновенно, опередив любые мысли. Пожар в деревянном поселке - это всегда общая беда, которая не разбирает, где чья территория. Я бросила бидон на траву, в три шага преодолела расстояние до сарая, сорвала с пожарного щита тяжеленное красное конусное ведро, доверху набитое песком, и побежала.

Тратить время на отпирание своего амбарного замка на калитке было безумием. Мои старые резиновые галоши скользили по влажной траве. Я напролом бросилась сквозь густые, колючие заросли ничейной одичавшей малины, разделявшие наши участки, готовая кричать, тушить и спасать.

Но пожара не было.

Посреди заросшего по пояс бурьяном чужого двора нелепо возвышался огромный, сверкающий хромом и круглыми термометрами угольный гриль. Он выглядел здесь так же уместно, как космический луноход на картофельном поле.

А возле этого чуда враждебной техники стоял мужчина. Ему было около шестидесяти. Благородная, ровная седина, правильные черты лица и безупречный, явно невероятно дорогой светло-серый кашемировый свитер. Точнее, свитер был безупречным еще минут десять назад. Сейчас его украшали жирные черные пятна сажи.

Мужчина отчаянно кашлял, тер слезящиеся глаза рукавом и с маниакальным, чисто городским упрямством продолжал поливать из пластиковой бутылки абсолютно сырые, покрытые зеленым таежным мхом березовые поленья, сложенные в недрах гриля.

- Вы пытаетесь вызвать сатану, или просто решили совершить изощренное самоубийство через отравление угарным газом на свежем воздухе? - громко и максимально сухо поинтересовалась я, со стуком опуская тяжелое ведро с песком прямо в крапиву.

Мужчина вздрогнул так сильно, что едва не выронил ядовитую бутылку в огонь. Он резко обернулся. Глаза у него были красные от едкого дыма, а поперек лба теперь красовалась выразительная сажная полоса.

Я внутренне сжалась, приготовившись к отпору. Сорок лет жизни с главным лесничим приучили меня к тому, что любой мужчина, пойманный на бытовой некомпетентности, немедленно взрывается агрессией. Мой Миша бы уже орал на весь Заповедный Лог, чтобы я шла на свою кухню варить щи и не лезла в суровые мужские дела с огнем.

Но незнакомец повел себя совершенно иначе. Он опустил бутылку, устало растер переносицу, размазывая сажу еще сильнее, и тяжело выдохнул.

- Сдаюсь, - хрипло ответил он. В его баритоне не было ни капли высокомерия, только бездонная человеческая усталость. - Я безоговорочно капитулирую перед силами природы. Добрый вечер. Я ваш новый сосед, Олег Святов. Купил этот участок неделю назад, чтобы сбежать от московских пробок и наслаждаться экологией. Но, видимо, экология решила убить меня первой.

Я хмыкнула, шагнула к грилю и без лишних церемоний выхватила у него из рук бутылку с розжигом.

- Экология тут ни при чем, Олег. А вот физика и здравый смысл явно вышли из чата, как любит говорить мой младший сын, - я решительно отодвинула соседа плечом в сторону. - Этим химозным ядом вы мясо не разожжете, а только отравите до состояния несъедобной резиновой подошвы. Дрова сырые, они лежали на земле под дождем.

Я откинула крышку гриля, достала кусок плотного картона и одним выверенным движением смахнула дымящиеся, вонючие поленья прямо в высокую траву. Затем подошла к покосившемуся соседскому сараю. Под старым, прогнившим деревянным навесом было сухо. Мои пальцы, привыкшие чувствовать малейшие нюансы влажности в сырном зерне, безошибочно нащупали сухую бересту и тонкие, звонкие еловые щепки.

Вернувшись к грилю, я методично, не тратя ни единого лишнего движения, выстроила правильный шалашик из щепы. Положила в самый центр кудрявую бересту. Чиркнула длинной охотничьей спичкой.

Огонь занялся мгновенно. С веселым, сухим треском он побежал по дереву вверх, набирая силу. Удушливая химическая вонь начала быстро отступать, сменяясь густым, теплым, сладковатым ароматом правильного древесного дыма.

Я отряхнула ладони друг о друга и повернулась к соседу.

Олег Святов стоял, прислонившись спиной к корявому стволу старой яблони, и молча наблюдал за мной. Я спиной чувствовала его внимательный взгляд. Но это был не тот привычный, снисходительный взгляд хозяина, оценивающего работу своей бесплатной прислуги. Он смотрел на мои руки так, словно я только что на его глазах ювелирно разминировала сложную бомбу. С искренним, почти профессиональным уважением.

- Если бы не вы, я бы сегодня жевал сырую говядину со вкусом бензина, - произнес он, глядя на ровное, чистое пламя. - Спасибо вам. Спасителей принято угощать ужином, но мясо еще не готово. Позволите предложить вам хотя бы кофе?

Мне нужно было возвращаться к своим бидонам. Мне нужно было продолжать строить глухую стену между собой и прошлым. Но в глазах этого седого, одетого в испорченный дорогой кашемир горожанина было столько искренней растерянности перед простым деревенским бытом, что я коротко кивнула.

- Кофе не помешает. Я Вера. Вера Спицына.

Олег скрылся в темных сенях своего разваливающегося дома и вернулся через пару минут. В руках он осторожно нес две разномастные, надколотые по краям фаянсовые кружки. Над ними поднимался жидкий, сиротливый парок.

Мы сели прямо на толстое, поваленное ветром бревно у забора. Я обхватила кружку озябшими пальцами и сделала первый глоток.

Мои вкусовые рецепторы буквально взвыли от ужаса. Это был самый дешевый, давно выдохшийся растворимый сублимат. На вкус он напоминал пережженную землю, смешанную с картонной пылью и легкой ноткой ржавой воды из старых труб. Идеальный контраст для женщины, которая в собственном подвале бережно хранит элитные закваски и ферментирует дикие травы.

Но я даже бровью не повела. Я героически проглотила это жуткое пойло, глядя прямо перед собой, на опускающиеся на верхушки сосен фиолетовые сумерки. Жаловаться на угощение, предложенное от чистого сердца, было ниже моего достоинства.

- Знаете, Вера, - вдруг нарушил комфортное молчание Олег, задумчиво крутя свою кружку обеими руками. - Я двадцать лет проработал антикризисным управляющим в очень крупных корпорациях. Я видел тысячи людей в идеальных, сшитых на заказ костюмах, которые часами перекладывали красивые бумаги на совещаниях и не могли принять ни одного толкового решения.

Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза.

- Я наблюдал за вами сейчас. У вас поразительно точные, экономные движения. Вы мгновенно оценили ситуацию, без сожаления отбросили неработающий инструмент и решили проблему за три минуты. В моем бывшем совете директоров людей с таким ясным умом и крепкой хваткой критически не хватало.

Я замерла. Тепло от горячей кружки перестало согревать ладони, потому что внутри меня вдруг разлился настоящий, пульсирующий жар.

Сорок лет брака Миша день за днем убеждал меня, что я - просто удобное приложение к его высокому статусу. Мои сыры он называл «бабской дурью», мою любовь к порядку - «старческим занудством». А вчера ночью собственные дети популярно, с бухгалтерской точностью объяснили мне, что я - пустое место без отцовских связей. Неликвидный актив, не стоящий их драгоценного внимания.

И вот сидит совершенно посторонний мужчина. Уставший топ-менеджер из Москвы. Он знает меня ровно пятнадцать минут. И за эти пятнадцать минут он увидел во мне не стареющую кухарку, не истеричную брошенную жену, а компетентного, сильного человека с ясным умом.

В горле вдруг встал жесткий комок, но я поспешно запила его вторым глотком отвратительного кофе.

- Вы мне льстите, Олег, - мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем мне хотелось бы. - Разжечь костер - это не корпорацией управлять. Тут все гораздо честнее. Сухое дерево не врет и интриг за спиной не плетет.

- Поверьте старому цинику, разница не так уж велика, - он тихо, с пониманием усмехнулся.

В гриле с тихим шуршанием осыпались первые березовые угли. Огонь прогорел, оставив после себя идеальный, ровный седой жар - самое то для хорошего куска мяса. Пора было уходить. Сидеть в сумерках с чужим мужчиной было приятно, но я слишком долго обслуживала чужие нужды, чтобы начать делать это снова.

Я поставила пустую кружку на траву и поднялась, отряхивая старые джинсы от налипшей коры.

- Угли готовы, Олег. Можете класть ваше мясо. И еще один бесплатный антикризисный совет напоследок...

- Внимательно слушаю, - он поднял на меня глаза, в которых сейчас плясали теплые отблески углей.

- Этот свитер не кидайте в стиральную машинку. Чистый кашемир мгновенно сядет до размеров кукольной кофточки. Только бережная ручная стирка в холодной воде. Хорошего вечера.

Я подхватила свое красное пожарное ведро и пошла обратно сквозь малинник. Жесткие ветки хлестали по куртке, цеплялись за ткань, но я почти не обращала на них внимания. Пробравшись на свой идеально выметенный двор, я остановилась и медленно подошла к калитке с внутренней стороны.

Я положила ладонь на холодный чугун тяжелого амбарного замка, который сама же повесила вчера днем, навсегда отрезая мужу путь в этот дом.

Во рту все еще стояло мерзкое, вяжущее послевкусие растворимого кофе. Но странное дело - зияющая, ледяная дыра в районе солнечного сплетения, мучившая меня последние двое суток, вдруг исчезла.

Я опустила взгляд на свои руки, сжимающие дужку замка. Я смотрела на коротко остриженные ногти, на загрубевшую от работы с землей кожу. И впервые в жизни я смотрела на них не с женским сожалением, а с глубокой, спокойной гордостью. Замок на воротах больше не казался мне символом изоляции, брошенности или глухой обороны от предавшего мужа.

Теперь это была граница моего собственного, личного государства. Государства, внутри которого я, оказывается, была чертовски ценным специалистом с ясным умом и крепкой хваткой.

В сгущающейся таежной темноте я улыбнулась. Не кривой, защитной ухмылкой, а теплой, живой и настоящей улыбкой. Завтра утром мне предстоял первый выход в поселок, в местный магазин Светы Сергеевой. И прятать глаза от соседей я совершенно точно не собиралась.

Глава 8. Сквозь строй

Скорость распространения лесного пожара при сильном сентябрьском ветре - около семидесяти километров в час. Скорость распространения сплетен в Заповедном Логу нарушает все известные законы физики. Они передаются телепатически, просачиваются сквозь толстые бревенчатые стены и оседают на оконном стекле липкой, удушливой паутиной.

Я стояла посреди своей светлой кухни и смотрела на совершенно пустую жестяную банку из-под крупной морской соли. Вчера вечером я истратила последние белые кристаллы на промывку корок молодой качотты. На очереди в подвале лежали тяжелые, пятикилограммовые головки будущего грюйера. Без правильного соляного панциря сыр станет беззащитным перед патогенной флорой, он просто заболеет и погибнет на дубовой полке. Соль вытягивает лишнюю влагу, формирует характер, делает продукт неуязвимым.

Пожалуй, мне сейчас стоило бы поучиться у собственных сыров.

Заказать доставку нужной соли из города было можно, но курьер приедет только через три или четыре дня. Для капризного сырного зерна это непозволительная роскошь.

Выход был ровно один. Идти в местное сельпо. Идти прямо в пасть к деревенскому общественному мнению на третий день после того, как я вышвырнула вещи главного лесничего за забор.

Я поднялась на второй этаж, вошла в спальню и распахнула створки старого платяного шкафа. Моя рука по многолетней, въевшейся в подкорку привычке потянулась к серой флисовой кофте - той самой, в которой так удобно было бегать за хлебом, полоть грядки и быть абсолютно невидимой, правильной женой. Женщиной, чей гардероб должен был сливаться с обоями, чтобы не раздражать мужа.

Я одернула руку. Бесформенная серая флиска полетела на дно плетеной корзины для белья.

Сегодня мне нужна была броня. Я достала с верхней полки плотные темно-синие джинсы. Я купила их два года назад в райцентре, но Миша тогда скривился и бросил, что в моем возрасте обтягивать бедра неприлично. С тех пор они лежали нетронутыми. Я натянула их, застегнула тугую пуговицу и с холодным удовлетворением отметила, что стресс последних дней уничтожил пару лишних килограммов - ткань сидела идеально. Затем я сняла с плечиков хрустящую белую рубашку из плотного хлопка, которую всегда берегла для мифического «особого случая». Довершил образ тяжелый, объемный вязаный кардиган цвета топленого молока.

В прихожей я села перед трюмо. Лицо было слишком бледным от бессонных ночей, но глаза смотрели ясно и предельно жестко. Я взяла тюбик с помадой приглушенного ягодного оттенка, который мне когда-то подарила Варя Ломова со словами «хватит молью прикидываться», и аккуратно очертила губы. Это была не попытка кому-то понравиться. Это был мой индейский боевой раскрас. Четкий визуальный сигнал для окружающих: раненой, истекающей кровью добычи здесь нет.

Вместо привычных резиновых галош я обула строгие кожаные полуботинки. Выйдя за калитку, я привычным движением перевесила тяжелый амбарный замок с внутренних проушин на наружные и до щелчка вдавила чугунную дужку. Моя крепость была заперта.

Утро выдалось пронзительно ясным, с тем особым хрустальным, звенящим воздухом, который бывает только в начале осени. Пахло прелой листвой, мокрым асфальтом и горьковатым печным дымом. Проходя мимо соседнего участка, я бросила взгляд на покосившийся забор Олега Святова - в воздухе там все еще витал едва уловимый аромат вчерашних горелых березовых дров.

Я шла по пыльной обочине, и моя спина была прямой, как натянутая гитарная струна.

Заповедный Лог наблюдал за мной. Я чувствовала это спиной, кожей, затылком. В соседнем дворе внезапно смолк визг бензокосы - сосед Петрович замер посреди участка, забыв закрыть рот. За кружевными занавесками дома напротив суетливо качнулась тень. Никто не выходил за калитку, никто не кричал через забор привычное: «Доброе утро, Вера!». Деревня затаила дыхание. Они жадно ждали, когда я споткнусь, виновато опущу плечи или начну судорожно прятать заплаканные глаза под козырьком бейсболки.

Но я смотрела строго перед собой и шагала ровно, разрезая это липкое, токсичное внимание, как мощный ледокол режет замерзшую воду.

Магазин «Лесная сказка» встретил меня дребезжанием надтреснутого дверного колокольчика. Воздух внутри был плотным, тяжелым, спрессованным из десятков несовместимых ароматов. Здесь пахло дешевым стиральным порошком «Лотос», копченой колбасой, сырым картоном, комбикормом и теми самыми ванильными пряниками, которые годами лежат на нижней витрине, медленно превращаясь в камень.

Света Сергеева была не просто продавщицей. Она была главным информационным хабом нашего поселка. Ходячей базой данных, помнящей, кто покупал дешевую водку в долг три года назад, а кто тайно брал тесты на беременность. Сегодня главным блюдом в ее обширном меню была я.

У прилавка терлись две местные кумушки - Антонина из дома напротив и вездесущая пенсионерка Нина Васильевна. Их оживленный, сливающийся в единый гул шепот оборвался в ту самую секунду, когда я переступила порог.

Возникла театральная, вязкая тишина. Женщины уставились на меня. В их взглядах читалось первобытное предвкушение чужой драмы. Они сканировали мое лицо как рентгеновские аппараты, выискивая следы унизительной истерики. Но моя безупречно белая рубашка, ровная осанка и ягодная помада вызвали у них почти физическое разочарование. Я нагло сломала им сценарий классической трагедии.

- Доброе утро. Мне три килограмма крупной морской соли, пожалуйста, - спокойно произнесла я, подходя к прилавку. Я достала кошелек и положила его на затертое стекло витрины.

Света Сергеева не выдержала. Информационный голод предсказуемо победил инстинкт тактичности. Она картинно сложила пухлые руки на необъятной груди, сделала скорбно-жалостливое лицо и протянула своим фирменным елейным голосом:

- Ох, Верочка... Слышали мы, слышали. Весь поселок гудит, у меня аж телефон с утра раскалился. Как же ты теперь одна-то в таком огромном домище, горемычная? Мужики-то нынче все с дурцой, известное дело. Кризис у них. Седина в бороду. Погуляет твой леший, натешится с молодой столичной вертихвосткой и обратно прибежит, куда он денется от твоих золотых рук. А ты поплачь, Вера, не держи в себе. Поплачь, мы же бабы, мы все понимаем...

Кумушки позади нее синхронно, как китайские болванчики, закивали головами, готовясь в любую секунду броситься меня утешать и параллельно выведывать пикантные подробности моего позора.

Я не стала отводить взгляд. Я смотрела прямо в бегающие, жадно блестящие глазки Светы. Внутри меня все еще дрожала от ужаса та самая женщина, которая сорок лет варила мужу идеальные борщи и гладила фланелевые рубашки, но наружу эта унизительная дрожь не пробилась. Я сделала короткий вдох.

- Плакать очень полезно, Света, - мой голос прозвучал ровно и чуть прохладно, без единой надрывной ноты. - Особенно когда режешь ядреный репчатый лук для зажарки. А когда из твоего дома навсегда исчезает источник грязных сапог в коридоре, оглушительного храпа и пустых бутылок под столом, умные женщины не плачут. Они просто открывают окна настежь. Чтобы как следует проветрить помещение от нафталина.

Света поперхнулась заготовленной фразой сочувствия. Антонина за ее спиной вдруг густо покраснела и очень заинтересовалась сроком годности на пачке самого дешевого майонеза в холодильнике.

- Соль, Света. Три килограмма, - мягко, но с жестким бухгалтерским нажимом напомнила я. - И, кстати, сделай пометку в своей долговой тетрадке. Миша всегда брал у тебя по пятницам тот дешевый резиновый сыр «Бри» по акции. Запиши теперь на его новую зазнобу, чтобы не забыть предложить, когда они зайдут. Говорят, модным экологам этот промышленный суррогат очень по вкусу. Они вообще любят все искусственное.

Тишина в магазине стала такой плотной, что ее можно было резать моим профессиональным сырным ножом струной.

Света, окончательно сбитая с толку тем, что жертва наотрез отказалась играть роль убитой горем брошенки, молча, дергаными движениями пробила три тяжелые картонные пачки соли. На старом кассовом аппарате сухо щелкнули цифры. Я расплатилась бумажной купюрой, не торгуясь из-за копеечной сдачи, и аккуратно сложила пачки в холщовую сумку-шоппер.

- Всего доброго, дамы. Хорошего вам дня, - я вежливо кивнула онемевшей публике, развернулась на каблуках и вышла на улицу.

Колокольчик на двери звякнул, как финальный гонг на ринге, объявляющий нокаут.

Оказавшись на дощатом крыльце, я сделала судорожный, долгий выдох. Свежий таежный воздух обжег легкие, принося временное облегчение. Внешний фасад выстоял безупречно, но сейчас, когда чужие липкие взгляды больше меня не сверлили, спасительный адреналин начал стремительно покидать кровь. Колени предательски задрожали, а ладони стали неприятно влажными и ледяными. Я крепко прижала к груди тяжелую сумку с солью. Этот грубый физический вес сработал как отличный якорь, не давая мне провалиться в панику.

Раньше я таскала из этого провонявшего колбасой магазина неподъемные пакеты, набитые жирным мясом, пивом и хлебом для вечно голодного мужа. Сегодня я несла только то, что было нужно мне и моему делу.

Стереотип был сломан. В Заповедном Логу больше не было бедной, несчастной брошенки Верочки, которую нужно жалеть, обсуждать на лавочках и похлопывать по плечу. Была Вера Спицына, и она только что в честном бою отвоевала свое право на независимую жизнь.

Я спустилась со ступенек и быстрым шагом направилась в сторону дома. Мне жизненно необходимо было заварить себе обжигающе крепкого чая с чабрецом и просто посидеть в спасительной тишине на кухне, чтобы унять внутреннюю дрожь. Еще одного испытания на прочность моя нервная система сегодня бы точно не выдержала.

Но моим планам на тишину не суждено было сбыться.

Едва я миновала старую пожарную вышку, как воздух позади меня наполнился тяжелым, рокочущим гулом. Земля под подошвами кожаных ботинок мелко завибрировала. Этот раскатистый, ни с чем не сравнимый рев мощного дизельного двигателя я узнала бы из тысячи закрытыми глазами. По главной улице, поднимая клубы сизой пыли и распугивая редких соседских кур, прямо к моему дому несся старый синий трактор «Беларус».

Глава 9. Тяжелая артиллерия в лице трактора «Беларус»

Звук старого дизельного двигателя иногда звучит убедительнее и слаще ангельских труб. Особенно когда этот надрывный, клокочущий рев несет к тебе единственного человека в Заповедном Логу, которому глубоко плевать на общественное мнение.

Я стояла у своих наглухо запертых снаружи ворот, сжимая в побелевших пальцах ручки холщового шоппера. Три килограмма крупной морской соли, купленные только что в местном сельпо, ощутимо оттягивали плечо. Моя новая броня из хрустящей белой рубашки, плотных темно-синих джинсов и ягодной помады с честью выдержала испытание сплетнями Светы Сергеевой. Я не дрогнула под перекрестным огнем чужих взглядов. Но сейчас, оказавшись один на один с пустой улицей, я чувствовала, как внутри все начинает вибрировать мелкой, противной дрожью от перенапряжения.

И тут улицу заволокло сизой гарью.

Огромный, обшарпанный синий трактор вынырнул из-за поворота, распугивая зазевавшихся соседских кур. Он несся по обочине, с хрустом подминая тяжелыми зубастыми колесами заросли пыльной крапивы, и с оглушительным металлическим лязгом затормозил ровно в тридцати сантиметрах от моего забора. За кружевными занавесками в доме напротив соседка Антонина, наверное, в этот момент перекрестилась и выронила чашку.

Дверца кабины с треском распахнулась. На землю, тяжело впечатав в пыль подошвы резиновых сапог, спрыгнула Варя Ломова.

Моя боевая подруга, владелица самого строптивого стада коз в районе и женщина, чей бас заставлял местного участкового инстинктивно вытягиваться по стойке смирно. В своей необъятной мужской штормовке защитного цвета и с растрепавшимися седыми волосами она выглядела как валькирия агропромышленного комплекса, спустившаяся с небес верхом на дизельном коне. Под мышкой Варя бережно, словно хрупкого младенца, сжимала пузатую стеклянную бутыль с темно-рубиновой жидкостью.

- Снимай свой амбарный шедевр с ворот, Спицына, - скомандовала она вместо приветствия, кивнув на чугунную дужку. - Гудим. Возражения не принимаются.

Я послушно достала ключ из кармана. Щелчок замка прозвучал в утренней тишине как выстрел стартового пистолета.

Мы зашли в дом. В сенях я скинула кожаные полуботинки, аккуратно переобулась в домашние тапки и сняла тяжелый кардиган, оставшись в белой рубашке. Я по привычке, вбитой в подкорку сорока годами бесперебойного обслуживания чужих потребностей, тут же метнулась к плите, чтобы поставить пузатый чайник. Но тяжелая, мозолистая рука Вари непререкаемым жестом перехватила мою ладонь.

- Какой чай, Вера? У тебя тут поминки по бракованному браку, а не утренник в детском саду, - она с глухим стуком водрузила стеклянную бутыль на мой идеально чистый дубовый стол. - Доставай правильную тару. И ту свою благородную плесень, которую ты сыром называешь, тоже тащи. Нам нужна закуска.

Я молча открыла верхний шкафчик и достала две старые хрустальные рюмки на длинных тонких ножках. Варя ловко свернула пробку и щедро плеснула в них тягучую жидкость. Просторная кухня мгновенно наполнилась густым, почти осязаемым ароматом прогретой на летнем солнце вишневой косточки, горького миндаля и дубовой коры. Эта наливка была Вариной личной гордостью, настоящей деревенской алхимией, рецепт которой она не доверяла никому на свете.

Люди делятся на два типа: те, кто при сильном стрессе впадает в ступор, и те, кто начинает маниакально наводить порядок. Я достала из холодильника кусок молодой упругой качотты, взяла свой профессиональный нож-струну и принялась нарезать сыр. Идеальными, математически выверенными кубиками со стороной ровно в полтора сантиметра. Ни миллиметром больше.

- Светка Сергеева мне уже отзвонилась, - Варя плюхнулась на стул, широко расставив ноги. - Сказала, что ты в сельпо явилась при полном параде и так их всех отбрила, что бабы там до сих пор валерьянку квасят. Я тобой горжусь, мать. Но Мишку твоего я все равно на вилы подниму при встрече.

Она залпом, совершенно не морщась, опрокинула в себя рубиновую рюмку.

- Я как узнала, у меня аж глаз левый задергался, - Варя с хрустом откусила кусок сыра, полностью игнорируя мою идеальную геометрию нарезки. - Облезлый альфа-самец! Я ему все четыре колеса на его казенном УАЗике лично проткну. А девку эту его, эко-вертихвостку недоделанную, я поймаю у речки и отхлестаю по голой пояснице молодой крапивой. Чтоб экологию, значит, прямо через кожу прочувствовала! И чакры свои заодно прочистила от шлаков.

Я слушала ее густой, клокочущий праведным гневом голос, и уголки моих губ предательски поползли вверх, ломая маску равнодушия.

- Они сегодня в город уехали, Варя. Вещи ей какие-то брендовые покупать, - тихо сказала я. - Инга спит на коврике из переработанных материалов, но платья предпочитает исключительно из натурального шелка. За Мишин счет, разумеется.

- Да пусть хоть в золотую фольгу завернется, чучело столичное, - отрезала подруга, наливая по второй. Жидкость тяжело булькнула в горлышке. - Меня больше твои оглоеды бесят.

Она исподлобья, тяжело посмотрела на меня из-под густых кустистых бровей. От Вари ничего нельзя было скрыть в этом поселке. Мои ночные звонки сыновьям и выпотрошенная морозилка не были для нее секретом.

- Твои мальчики, Верочка - это просто эталонный шедевр патриархальной селекции, - безжалостно припечатала она, взбалтывая наливку в хрустале. - Женька твой маму любит ровно до тех пор, пока мамина любовь не мешает папиным связям в районной администрации. У него же тендеры, у него же бизнес горит! А Артурчик вообще свято верит, что деньги растут в отцовском кошельке как грибы после дождя, а готовый горячий борщ материализуется в холодильнике исключительно силой его мысли. Бесхребетные мамкины потребители. Они родину любят только там, где кормят бесплатно и по головке гладят.

- Я в порядке, Варя, - я заставила себя произнести это ровным, ледяным голосом. Нож-струна в моих руках методично кромсал качотту, превращая кубики в еще более мелкие кусочки. - Я сегодня утром всю калькуляцию провела. Специальную тетрадь завела. Сокращу расходы на свет. Дрова буду жестко экономить. Я выживу. Главное - держать фасад и не позволять им видеть мою слабость.

И тут Варя сделала то, от чего моя броня, так тщательно выстроенная за эти адские трое суток, покрылась глубокими, непоправимыми трещинами.

Она протянула свою огромную, пахнущую козьим молоком, сырой землей и соляркой руку и крепко накрыла мои ледяные пальцы, сжимающие нож.

- Передо мной-то моську не держи, - тихо, почти ласково произнесла она. Ее громкий, командирский бас вдруг сломался, превратившись в мягкое, бархатное воркование. - Сдуйся, Верка. Бросай свой нож. Ты дома. И я с тобой.

Стальной обруч, который стягивал мои ребра с той самой секунды, как я увидела чужие белоснежные кроссовки в лесном домике, вдруг с громким, физически ощутимым звоном лопнул.

Я не стала изящно промокать уголки глаз кружевной салфеткой. Я просто уронила лицо в ладони и завыла. Слезы хлынули сплошным, едким, соленым потоком, смывая ягодную помаду, размазывая остатки бухгалтерского самообладания. Я плакала не по Михаилу. Я плакала по той наивной, услужливой Верочке, которая сорок лет вставала в четыре утра, чтобы вымесить идеальное тесто для человека, который даже не чувствовал вкуса ее усилий. Я оплакивала свои стертые колени, свои неслучившиеся отпуска и свою растоптанную материнскую преданность.

Я рыдала в голос, мучительно икая и задыхаясь, а Варя просто сидела рядом. Она не гладила меня по голове, не причитала успокоительные, пустые глупости про то, что «все наладится». Она была монолитной скалой, о которую разбивался мой личный внутренний шторм. Просторная светлая кухня пахла вишневой косточкой, крепкой морской солью из разодранного пакета и невероятным, пьянящим освобождением.

Когда поток слез наконец иссяк, оставив после себя лишь легкое, щемящее покалывание в носу и тяжесть в веках, я медленно подняла голову. Дышать стало поразительно, невероятно легко. Словно из моих легких хирургическим путем выкачали весь табачный дым и запах ружейной смазки, копившиеся там десятилетиями.

Варя молча придвинула ко мне рюмку. Я выпила. Сладкий, густой огонь прокатился по пищеводу, оседая в пустом желудке спасительным согревающим теплом.

- А теперь послушай меня очень внимательно, Вера Спицына, - Варя оперлась локтями о стол и посмотрела мне прямо в заплаканые глаза. - Я помню тебя совершенно другой. Я помню девчонку, которой ты была сорок лет назад.

Я горько, надломленно усмехнулась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони.

- Сорок лет назад я была дурой с косичками, Варя.

- Ты была лучшей студенткой на всем потоке, - жестко отрезала подруга. - Ты сложные годовые балансы в уме сводила быстрее, чем старый препод на счетах костяшки кидал. У тебя глаза горели. Ты в город хотела уехать, главным бухгалтером на крупное предприятие стать. А потом появился твой Миша. Красивый, плечистый, весь из себя в новой форме лесничего. Настоящий хозяин тайги.

Варя откинулась на скрипучую спинку стула, задумчиво глядя на пустую рюмку, словно видела там наше прошлое.

- Он же тебя не сразу в бесплатные домработницы записал. Он хитро действовал. Капля за каплей. Как китайская пытка водой. Сначала: «Зачем тебе на работу в слякоть ходить по лужам, сиди дома, я же добытчик». Потом: «Какие курсы повышения квалификации, Верочка, у нас же Женька родился, ему мать нужна, а не карьеристка». А потом ты и сама не заметила, как твой огромный мир сузился до размеров этой кухни, погреба и грядок с помидорами. Он обрезал тебе крылья не грубыми ножницами, Вера. Он их залил сладким, липким сиропом своей мнимой патриархальной заботы. Пока они не слиплись намертво.

Я молчала, глядя на ровные белые кубики сыра на доске. Возразить было абсолютно нечего. Мой аналитический ум, так долго находившийся в анабиозе, сейчас выстраивал безупречный логический ряд из Вариных слов. Дебет с кредитом сошелся без единой ошибки. Я отдала свою молодость, свой огромный потенциал и свои амбиции в обмен на иллюзию безопасности. И в итоге оказалась банкротом с пудовым амбарным замком на воротах.

- Так что хватит себя хоронить заживо, - Варя с силой хлопнула ладонью по столу, заставив хрустальные рюмки испуганно звякнуть. - Твой развод, подруга - это не трагедия. И уж тем более не позор, как там кудахчет эта клуша Светка Сергеева. Это амнистия. Понимаешь смысл этого слова? Ты свой срок на галерах отмотала от звонка до звонка. Ты вырастила детей, ты построила этот дом своими руками. Твоя совесть кристально, безупречно чиста. А теперь ты свободна.

Амнистия.

Это жесткое слово прокатилось по моей голове, цепляясь за уставшие извилины. В нем не было женской жертвенности. В нем не было слабости. В нем была юридическая, сухая, абсолютная правота.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на столешнице. На загрубевшую кожу, на коротко остриженные ногти без маникюра. Эти руки умели делать лучший сыр в районе, чувствуя малейшие изменения в плотности сгустка. Эти руки умели выхаживать капризные дикие травы. Эти руки не дрогнули, когда вешали тяжелый замок на калитку. Они совершенно точно справятся с новой жизнью.

- Спасибо, Варя, - я искренне, тепло улыбнулась, впервые за эти дни чувствуя, как отступает мертвенная усталость. - Ты абсолютно права. Галеры закрываются навсегда.

Мы просидели на кухне несколько часов, не замечая, как солнце перевалило за полдень и начало клониться к верхушкам дальних сосен. Варя травила смешные байки про своих неуправляемых коз, я в ответ рассказывала ей про сложный процесс ферментации пажитника. Мы смеялись так громко, что я всерьез начала опасаться за душевное здоровье соседки Антонины.

Ближе к вечеру Варя поднялась, одернув свою необъятную штормовку. Я проводила ее за ворота. Трактор завелся с первого раза, выбросив в прохладный таежный воздух густое облако сизого дыма.

- Если Мишка сунется - сразу звони мне. Я приеду и перееду его «Беларусом» вдоль и поперек, - крикнула она из кабины, лихо крутанув огромный руль. - Спи крепко, свободная женщина!

Трактор загромыхал вниз по улице, растворяясь в сгущающихся сумерках и оставляя меня в идеальной, бархатной тишине Заповедного Лога.

Я продела дужку амбарного замка в проушины с внутренней стороны двора, с силой защелкнула его и вернулась в дом. Прошла на кухню, открыла кран и долго, с наслаждением умывалась ледяной колодезной водой, смывая с лица остатки слез, вишневого хмеля и сорокалетнего брака. Кожа горела от холода, но в голове было невероятно, кристально ясно.

Вытирая лицо льняным полотенцем, я окинула взглядом свою вылизанную до блеска территорию. И тут мой взгляд зацепился за то, чего я раньше, в своей слепой материнской преданности, просто не замечала.

В дальнем углу, возле массивного деревянного буфета, аккуратной стопкой стояли три пустые плетеные корзины из светлой лозы.

Я замерла, не опуская полотенца.

Завтра была суббота. Традиционный, неприкосновенный день в расписании нашей семьи. Каждую субботу, ровно в десять утра, к моим воротам подъезжал сверкающий городской кроссовер невестки Алены. Она выходила из дорогой машины на своих нелепых шпильках, брезгливо морщила идеальный носик от деревенских запахов и протягивала мне эти самые корзины для заполнения еженедельной «данью».

Десять лет подряд по пятничным вечерам я, как заведенная кукла, начинала методично фасовать для них бесплатный продуктовый набор. Три десятка отборных яиц от моих кур. Две тяжелые головки домашнего сыра. Пучки свежей зелени, заботливо перевязанные хлопковой ниткой. Теплый, только что испеченный ремесленный хлеб с хрустящей корочкой. Банки с маринованными огурчиками и вареньем.

Алена никогда не говорила простого человеческого «спасибо». Она называла это «экологической поддержкой молодых семей», небрежно закидывала тяжелые корзины в багажник, жаловалась на плохую погоду и пыльные дороги, торопливо выпивала чашку предложенного кофе и уезжала обратно в свой элитный салон красоты. А Женя, мой родной старший сын, часто даже не выходил из машины, увлекшись чтением отчетов на планшете.

Раньше я принимала это потребительское отношение как должное. Я же мать. Моя святая обязанность - кормить своих мальчиков лучшим, даже если эти мальчики давно обзавелись намечающимися лысинами, дорогими костюмами и собственными пухлыми счетами в банке.

Но слова Вари про амнистию все еще громким набатом звучали в моих ушах.

Я медленно подошла к буфету. Взяла верхнюю корзину за изящную витую ручку. Она пахла сухой ивой. Она была легкой, чистой и абсолютно бесполезной. Как и моя невестка.

Я не стала устраивать демонстративных истерик, не стала с яростью ломать хрупкую лозу или сжигать корзины в печи. Мой внутренний бухгалтер предпочитал холодный, расчетливый порядок без лишних театральных жестов.

Я поддела нижнюю корзину носком домашнего тапка и одним резким, сильным движением ноги задвинула всю стопку в самый дальний, пыльный угол под широкой деревянной лавкой. Туда, куда не доставал свет кухонной лампы.

- Благотворительный фонд закрыт по техническим причинам, - произнесла я вслух, обращаясь к пустой, начинающей остывать комнате. - Инвентаризация завершена. Старые ошибки учтены.

Я уверенно щелкнула выключателем, погрузив кухню в спасительную темноту, и пошла наверх, в свою спальню. Завтрашнее субботнее утро обещало быть исключительно интересным, и мне нужно было хорошенько выспаться, чтобы встретить визит любимой невестки во всеоружии. Свежие яйца останутся в курятнике, а мой идеальный сыр продолжит зреть в подвале для тех, кто действительно сможет оценить его вкус.

Амнистия вступила в свою законную силу.

Глава 10. Закрытие бесплатного супермаркета

- Осторожнее, у вас тут же сплошные колдобины, днищем чиркнуть можно! - капризный, звонкий голос моей невестки прорезал утреннюю тишину Заповедного Лога раньше, чем я успела вытереть руки о полотенце и выйти на крыльцо.

Блестящий, отполированный до зеркального блеска городской кроссовер БМВ хищно замер у моих наглухо запертых ворот.

Внутри меня на какую-то жалкую, микроскопическую долю секунды вспыхнула наивная материнская надежда. Глупый рефлекс женщины, привыкшей десятилетиями искать оправдания своим близким. Я подумала: а вдруг Женя все ей рассказал? Вдруг Алена приехала сюда сегодня не за едой, а просто как женщина к женщине? Обнять меня, посидеть на кухне, сказать, что Миша поступил подло и что она понимает мою боль?

Я спустилась по ступеням. На мне были те самые темно-синие джинсы, в которых я вчера отбивалась от сплетен в сельпо, простая, но отлично сидящая белая футболка и мой любимый плотный льняной фартук, слегка припорошенный мукой. Суббота. По моим внутренним часам, выкованным сорока годами брака, утро субботы всегда означало раскаленную печь и сбор утреннего урожая. Только теперь я делала это для себя.

Алена выбралась из машины. Она выглядела на фоне нашего сурового, пропахшего сырой хвоей поселка так же уместно, как хрустальная люстра в коровнике. Огромные брендовые очки, закрывающие половину лица, накинутое на плечи бежевое кашемировое пальто и нелепые для местной глины светлые туфли на тонком каблуке.

Надежда умерла, не успев даже пискнуть.

- Вера Ивановна, ну почему у вас вечно навозом несет от соседей? - выдала невестка вместо приветствия, брезгливо морща идеальный, сделанный у лучшего столичного хирурга носик. - И почему калитка заперта? Мы что, в осаде? Где Женя машину должен ставить?

- Женя сегодня не приехал, как я погляжу, - спокойно констатировала я, доставая из кармана фартука тяжелый ключ.

Я отщелкнула дужку амбарного замка. Алена процокала во двор, старательно обходя невидимые пылинки на вымощенной камнем дорожке. Она сразу же всучила мне в руки две модные тканевые сумки с надписями про спасение океана.

- Я свои шопперы привезла. Раз уж вы мои корзины куда-то засунули, - бросила она, по-хозяйски направляясь прямо в дом.

Мы зашли на кухню. На большом дубовом столе остывал огромный, только что извлеченный из печи каравай ремесленного хлеба на закваске, который я испекла на рассвете. Его румяная, толстая корочка еще тихонько потрескивала, а по комнате плыл густой, уютный аромат теплого теста и тмина. Рядом стоял картонный лоток с тридцатью отборными яйцами, которые я полчаса назад собрала в курятнике, и лежал пучок свежайшего, упругого зеленого базилика для моего будущего сыра.

Но Алена не почувствовала ни запаха хлеба, ни базилика. Она принесла с собой свою собственную атмосферу. Тяжелый, удушливый, химический шлейф элитного селективного парфюма, который пах одновременно жженым сахаром и больничным йодом. Этот запах мгновенно убил все живое на моей кухне.

- О, отлично, все уже на столе, - Алена удовлетворенно кивнула, глядя на продукты. Ей даже в голову не пришло, что эта еда предназначалась не ей. - Пакуйте быстрее, Вера Ивановна. А то я спешу.

Она не стала садиться. Нервно прошлась вдоль буфета, скрестив руки на груди, и посмотрела на меня поверх своих дорогих очков.

- Женя всю ночь не спал. У него давление скачет, - начала она тоном строгого корпоративного тренера, отчитывающего нерадивого стажера. - Вера Ивановна, ну что за детский сад вы устроили? Мы же взрослые люди. Зачем этот деревенский спектакль с замками и мусорными мешками на обочине? Вы вообще понимаете, что ушли в глубокий минус по женской энергии?

Я прислонилась поясницей к прохладному кафелю у плиты и сложила руки на груди, с интересом наблюдая за этой лекцией.

- В минус по энергии? - эхом переспросила я.

- Именно! - Алена воодушевилась, видимо, решив, что я готова внимать ее столичной мудрости. - Вы перестали быть ресурсом для мужа. Мужчине нужно вдохновение, понимаете? Эмоциональная подпитка. А вы тут закопались со своими грядками, банками, в этих вечных фартуках... Логично, что Михаил нашел ресурс на стороне. Мужчине нужна легкость! Любая нормальная женщина на вашем месте закрыла бы глаза на эту мелкую интрижку. Вы должны быть мудрее. Поплакали, выдохнули, проработали обиду и приняли ситуацию. Ради сохранения семьи.

Мой внутренний бухгалтер, который трое суток назад провел жесткую инвентаризацию всей моей жизни, сейчас слушал этот монолог и хладнокровно подбивал итоговый баланс. Дебет с кредитом не сходился катастрофически. Значит, я годами работала бесплатной кухаркой и прачкой, чтобы обеспечить им комфорт, а теперь я же еще и виновата в том, что недостаточно «вдохновляла» стареющего изменника.

- Проработали обиду, - медленно повторила я, чувствуя, как внутри разливается ледяная, звенящая ясность. Никакой боли больше не было. Только брезгливое удивление от того, насколько слепой я была все эти годы.

- Да! Вы же рушите Жене бизнес! - Алена наконец-то сорвала с себя маску просветленного психолога и перешла к сути. Голос ее стал визгливым и требовательным. - У него муниципальный тендер на лесозаготовку на волоске висит! Ему позарез нужна подпись Михаила в администрации района на следующей неделе. А вы из-за своей старческой гордости лишаете нас связей. Если Женя пролетит с этим контрактом, нам придется отменить бронь на Мальдивах на Новый год! Вы об этом подумали?

Она замолчала, тяжело дыша, уверенная, что ее железобетонный аргумент про Мальдивы должен немедленно вернуть меня в чувство. Затем Алена демонстративно посмотрела на свои золотые часы.

- Так, все, мне пора, у меня массаж лица через час, а еще по этим ухабам обратно трястись.

Она шагнула к дубовому столу, распахнула свой модный шоппер и нетерпеливо, обеими руками схватила мой теплый каравай хлеба, собираясь запихнуть его в сумку. Затем ее пальцы с идеальным маникюром потянулись к лотку с яйцами.

В эту самую секунду толстая, сорокалетняя пуповина моей токсичной материнской вины лопнула с оглушительным внутренним треском.

Я не стала кричать. Я не стала бить посуду или швыряться базиликом. Я шагнула к столу с абсолютной, хищной грацией человека, который только что отменил провальную сделку.

Я подошла вплотную, мягко, но непреклонно перехватила ее запястье и забрала сумку из ее рук.

- Вы чего? - Алена захлопала нарощенными ресницами, совершенно сбитая с толку.

Я запустила руку в шоппер, достала свой живой, пахнущий тмином хлеб и положила его ровно в центр стола. Затем методично отодвинула от нее лоток с яйцами.

- Благотворительный фонд закрыт, Алена, - мой голос прозвучал ровно, без единой надрывной ноты. Но так, что в старом стеклянном буфете чуть слышно звякнул хрусталь.

- Какой фонд? Вы в своем уме? Это же наши продукты! - возмутилась невестка, пытаясь снова потянуться к столу.

- Нет. Это мои продукты, - я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. - Это мой каторжный труд, мое личное время и моя жизнь. Жизнь, которую вы только что оценили ниже вашей путевки на Мальдивы.

Алена побледнела. В ее идеально спланированной картине мира свекровь-прислуга не имела права голоса. Свекровь должна была молча глотать унижения, слушать лекции про чакры и паковать бесплатную экологически чистую еду.

- Десять лет я фасовала вам лучшее, что у меня было, - продолжила я, чувствуя, как каждое слово чеканит новый, непробиваемый фундамент моей свободы. - Десять лет я отрывала от себя, потому что свято верила, что я мать и должна кормить семью. Но у меня больше нет семьи, Алена. У меня есть бывший муж, который вытер об меня ноги ради свежей плоти. И у меня есть взрослый сын, который готов продать мать за муниципальный тендер.

- Вы... вы просто неадекватная! - Алена отступила на шаг. Ее щеки покрылись некрасивыми красными пятнами, губы дрожали от возмущения. - Мы же ваши дети! Да Женя с вами вообще общаться перестанет после этого!

- Переживу, - я взяла ее пустые тканевые сумки со стола и всучила ей в руки. - Вы взрослые, успешные люди со своими бизнесами. Вот и питайтесь самостоятельно. В ваших элитных столичных супермаркетах полно ремесленного хлеба по тысяче рублей за буханку. А здесь бесплатная столовая больше не работает. Обслуживающего персонала нет. На выход.

Она смотрела на меня так, словно у меня на плечах вдруг выросла вторая голова. Не найдя в моем лице ни капли сомнения или привычного страха быть отвергнутой, Алена сдалась.

- Ноги моей здесь больше не будет! Вы еще приползете к Жене денег просить! - выплюнула она последнюю, классическую угрозу.

Алена резко развернулась на своих нелепых каблуках и вылетела из кухни в сени. Я молча последовала за ней до самой калитки. Стоя на крыльце, я смотрела, как она нервно заводит двигатель. Машина агрессивно взревела, дверца с силой захлопнулась, и тяжелый кроссовер с пробуксовкой сорвался с места, оставляя после себя лишь густое облако серой пыли на обочине Заповедного Лога.

Я подошла к воротам и уверенно защелкнула тяжелую чугунную дужку амбарного замка. Звонкий щелчок металла показался мне самой прекрасной музыкой на свете.

Вернувшись на кухню, я первым делом распахнула настежь все окна. Свежий, бодрящий сентябрьский ветер с радостью ворвался в помещение, мгновенно выдувая по углам тяжелый, приторный шлейф жженого сахара и йода. Дом словно сделал глубокий, жадный вдох. Вернулся запах чистого дерева, базилика и теплого тмина.

Я подошла к столу и посмотрела на свой идеальный хлеб. На чистые, гладкие яйца. Они были спасены.

Я ждала, что меня накроет тоска или грызущее чувство одиночества, о котором так любят писать в женских журналах. Но вместо этого я чувствовала лишь мощный, почти электрический прилив чистой энергии. Я перестала обслуживать неблагодарных людей, и внезапно оказалось, что у меня высвободилось огромное количество сил. Сил, которые теперь принадлежали исключительно мне.

Я взяла свой любимый широкий нож, отрезала толстый, хрустящий ломоть еще теплого хлеба и с наслаждением откусила. Вкус был совершенно сумасшедшим. Свобода делала любую еду в сто раз слаще.

Затем мой взгляд упал на массивную дверь, ведущую в подвал. В мое подземное сырное царство. Там, в прохладном полумраке, дожидались своего часа дорогие альпийские закваски и ферменты, которые я берегла долгие месяцы. У меня вечно не хватало духу замахнуться на самый сложный, капризный сорт сыра с мытой коркой. Он требовал ювелирного температурного контроля, постоянного внимания и полной самоотдачи. Роскошь, которую я не могла себе позволить, пока работала бесплатной домработницей.

Я стряхнула крошки с губ. Стянула с себя испачканный мукой фартук, бросила его на стул и сняла с крючка совершенно новый, безупречно чистый.

Время обслуживать чужие желудки закончилось навсегда. Пришло время творить настоящую алхимию для себя. Я решительно открыла тяжелую дубовую дверь подвала и шагнула в прохладную, пахнущую солью темноту.

Глава 11. Алхимия новой жизни

Тридцать два градуса по Цельсию. Идеальная температура для того, чтобы пастеризованное молоко приняло сычужный фермент, и абсолютно идеальная температура для того, чтобы начать жизнь с чистого, безупречно белого листа.

Я стояла у сорокаметровой домашней сыроварни из блестящей нержавейки, установленной прямо на моей просторной кухне, и смотрела, как термометр медленно подбирается к нужной отметке. На мне были плотные темно-синие джинсы, простая белая футболка и совершенно новый, хрустящий льняной фартук. Никаких серых флисовых кофт. Никаких застиранных халатов.

Воздух в доме очистился. После утреннего визита невестки Алены, когда я впервые в жизни выставила ее за порог с пустыми сумками, я распахнула все окна. Тяжелый, химический запах ее дорогого парфюма с нотами жженого сахара выветрился без следа. Теперь кухня пахла так, как и должна пахнуть территория свободной женщины: теплым тмином от свежеиспеченного утреннего хлеба, пряным зеленым базиликом и густым, сладковатым духом нагретого козьего молока, которое вчера вечером привезла моя боевая подруга Варя Ломова.

Я взяла с полки маленький аптечный флакон. Внутри была драгоценная альпийская закваска. Капризная, дорогая, требующая ювелирного температурного контроля. Я купила ее больше года назад, но все не решалась пустить в дело. Миша всегда кривился, когда я экспериментировала с рецептами. "Вера, ну зачем эти сложности? Свари обычный, чтобы на бутерброд под колбасу положить, и нормально будет", - бубнил он, нарезая мой выстраданный крафтовый продукт толстыми, кривыми ломтями.

- Бутербродов больше не будет, - тихо сказала я самой себе.

Я аккуратно, по кругу, ввела закваску в золотистое молоко. Затем добавила фермент. Взяла длинную металлическую шумовку и сделала ровно три плавных движения сверху вниз, распределяя магию по всему объему чана.

Теперь нужно было просто ждать. Коагуляция - процесс неторопливый. Я прислонилась поясницей к прохладной столешнице и закрыла глаза. Мой внутренний бухгалтер, годами сводивший чужие жизненные балансы, сейчас наблюдал за химической реакцией внутри стального бака и находил в ней потрясающую, терапевтическую метафору.

Жидкое, податливое молоко сейчас медленно, невидимо для глаза, превращалось в плотный, глянцевый сгусток. Оно обретало форму. Обретало характер. Чтобы получить благородный сыр, нужно было дождаться правильного момента, взять острый нож-лиру и безжалостно разрезать эту массу на ровные кубики. А потом смотреть, как чистый, упругий сырный сгусток отделяется от мутной, желтоватой сыворотки.

Вся моя прошлая жизнь была этой сывороткой. Токсичные упреки мужа, потребительское отношение сыновей, высокомерие невестки, сплетни соседей - все это было лишней жидкостью, которую нужно было просто слить в дренаж, чтобы оставить только самое важное. Свое собственное, плотное и настоящее я.

Медитативную тишину моей лаборатории нарушил звук с улицы.

Это не был тот наглый, хозяйский удар ногой по калитке, которым всегда оповещал о своем прибытии Михаил. И не раздражающий визг клаксона, с которым парковалась Алена. Это был деликатный, ровный, почти интеллигентный стук металла о металл.

Я открыла глаза, вытерла руки о чистое вафельное полотенце и вышла в сени, не снимая фартука.

Сентябрьское солнце заливало идеально выметенный двор. Я подошла к забору и выглянула сквозь деревянные рейки.

За наглухо запертой калиткой стоял Олег Святов. Мой новый сосед, бывший московский топ-менеджер и человек, чью пищевую безопасность я вчера спасла, выбросив из его мангала пропитанные химией сырые дрова.

Сегодня на нем не было того испорченного сажей кашемирового свитера. Олег был одет в добротную, явно дорогую, но уже уместную для деревни стеганую куртку и темные джинсы. Седые волосы были аккуратно зачесаны, а на лице играла легкая, виноватая полуулыбка. Но самым примечательным в его образе была деталь, которую он держал в правой руке.

Это было мое тяжеленное, выкрашенное в пожарный красный цвет конусное ведро. То самое, с которым я вчера вечером неслась сквозь заросли малины тушить его гриль.

- Доброе утро, Вера, - произнес он, заметив меня за забором. Голос у него был густой, спокойный и совершенно лишенный той снисходительной мужской хрипотцы, к которой я привыкла за сорок лет брака. - Я пришел с повинной. И с инвентарем.

- Доброе утро, Олег, - я невольно улыбнулась. Этот взрослый, импозантный мужчина с пожарным ведром в руках выглядел до абсурда трогательно. - Надеюсь, новых возгораний на вашем участке не зафиксировано?

- Исключительно локальные вспышки стыда за собственную бытовую некомпетентность, - он иронично приподнял бровь. - Я вычистил ваше ведро от песка и золы. Отмыл. Высушил. И решил, что обязан вернуть его спасительнице лично в руки.

Я достала из кармана джинсов тяжелый ключ с затейливой бородкой. Вставила его в амбарный замок. Чугунный механизм поддался с приятным, маслянистым щелчком. Я откинула дужку и распахнула створку ворот.

- Проходите. Только ведро давайте сразу повесим на щит у сарая, пока оно не стало элементом декора, - я кивнула в сторону деревянной постройки.

Олег послушно прошел во двор. Его движения были точными, выверенными, он не суетился и не пытался заполнить тишину бессмысленной болтовней. Повесив ведро на ржавый крюк, он повернулся ко мне.

- В качестве моральной компенсации за вчерашнее химическое отравление воздуха я хотел предложить вам кофе. Но, памятуя о том растворимом недоразумении, которым я вас поил, решил не рисковать, - он развел руками. - Я совершенно бесполезен в сельском хозяйстве, Вера. Мой максимум - это купить хороший стейк.

- Кофе у меня свой есть. Настоящий, в турке, - ответила я, чувствуя непривычную легкость в общении. Мне не нужно было притворяться хорошей женой, не нужно было фильтровать слова. - Заходите в дом, Олег. Мое молоко как раз требует десяти минут покоя, так что у нас есть время.

Мы поднялись по деревянным ступеням крыльца. Я открыла дверь на кухню, пропуская соседа вперед.

Олег переступил порог и буквально замер на месте.

Для человека, привыкшего к стерильным офисам из стекла и бетона, а в последние дни выживающего на растворимом сублимате в старом срубе, моя кухня стала настоящим сенсорным шоком. Он стоял у самого входа, боясь сделать лишний шаг, и просто дышал.

Его взгляд скользил по идеальной чистоте кафельного фартука, по связкам сушеного донника и мелиссы под потолком, по огромному чану из нержавейки, где тихо зрела сырная масса. А затем Олег увидел стол. Прямо по центру, на деревянной доске, возвышался мой утренний шедевр - огромный, румяный, с причудливыми трещинками на корочке ремесленный хлеб на закваске.

- Вера... - он медленно повернул ко мне голову. В его глазах читалось неподдельное, почти мальчишеское восхищение. - Вы здесь скрываете портал в другое измерение? У вас в доме пахнет так, словно здесь живет... жизнь. Настоящая, плотная жизнь.

- Здесь живу я, - просто ответила я, проходя к плите. - И я очень люблю порядок во всем. Присаживайтесь.

Олег осторожно отодвинул тяжелый дубовый стул и сел за стол, положив большие, ухоженные руки на столешницу. Я чиркнула спичкой, включила конфорку и поставила медную джезву с кофе на медленный огонь.

Пока вода прогревалась, я решила, что просто напоить гостя черным кофе будет нарушением всех законов гостеприимства. Но суетиться и метать на стол тарелки, как я делала это для Мишиных друзей по первому щелчку пальцев, я не собиралась. Я действовала со спокойным достоинством хозяйки своей территории.

Я взяла свой любимый широкий нож и отрезала от теплого каравая хлеба два толстых, хрустящих ломтя. Затем подошла к холодильнику, где в специальном контейнере лежала головка моей лучшей, выдержанной качотты. Той самой, рецепт которой я выверяла месяцами, добиваясь идеального баланса влажности в погребе.

Я нарезала сыр тонкими, почти полупрозрачными треугольниками. Выложила их на небольшую глиняную тарелку рядом с хлебом. Поставила все это перед Олегом.

- Это не мишленовский ресторан, конечно, но от растворимого кофе точно спасет, - с легкой иронией произнесла я, снимая закипевшую джезву с огня и разливая густой, черный напиток по фарфоровым чашкам.

- Я двадцать лет питался в ресторанах, Вера. Поверьте, они сильно переоценены, - Олег подвинул к себе тарелку.

Он взял кусок хлеба. Отломил половину. Затем аккуратно положил сверху ломтик качотты.

Я встала напротив, опершись о столешницу, инаблюдала за ним. Мой муж Миша всегда ел сыр одинаково: он хватал его грязными после леса руками, закидывал в рот не жуя, заливал сверху рюмкой водки и крякал, вытирая усы. Он никогда не чувствовал вкуса. Для него моя работа была просто биомассой, топливом для поддержания его "статуса добытчика".

Олег ел иначе.

Он откусил хлеб с сыром. Медленно закрыл глаза. В кухне повисла такая плотная, густая тишина, что было слышно, как за окном ветер шелестит листьями старой яблони.

Сосед жевал очень медленно. Его лицо, до этого хранившее отпечаток вежливой городской усталости, вдруг начало меняться. Мышцы расслабились, на лбу разгладилась глубокая морщина. Он проглотил кусок, открыл глаза и посмотрел на сыр в своей руке так, словно видел его впервые в жизни.

- Вера... - голос Олега звучал приглушенно. Он отложил остаток хлеба на тарелку и выпрямился. - Что это?

- Молодая качотта. Козье молоко, Варина закваска, немного пажитника для орехового послевкусия и три месяца вызревания в моем подвале при правильной влажности, - я механически отчеканила состав, пожав плечами.

Олег потянулся и взял с тарелки еще один ломтик сыра. На этот раз без хлеба. Он положил его на язык, снова прикрыл глаза, оценивая текстуру.

- Идеальная плотность. Соль сбалансирована так, что не перебивает сливочность. А потом догоняет эта легкая, деликатная горчинка, - он открыл глаза и посмотрел на меня в упор. - У этого сыра сложная архитектура вкуса. Я ел нечто подобное только в маленьких семейных шале в Швейцарских Альпах, когда мы летали туда с советом директоров на закрытые переговоры.

Я почувствовала, как к щекам приливает неожиданный, горячий румянец. Я привыкла к равнодушию. Я научилась защищаться от сплетен и хамства. Но к искреннему, профессиональному признанию моего труда я оказалась совершенно не готова.

- Вы преувеличиваете, Олег. Это просто домашний сыр. Деревенское увлечение, - я по привычке, вбитой в подкорку годами обесценивания, попыталась отмахнуться от комплимента.

И тут в позе Олега что-то неуловимо изменилось. Расслабленный, интеллигентный дачник с пожарным ведром мгновенно исчез. Его плечи развернулись, спина стала прямой как струна. Взгляд приобрел ту самую жесткую, холодную цепкость акулы бизнеса, которая, видимо, и делала его блестящим антикризисным управляющим в столице. Щелкнул невидимый тумблер.

Он отодвинул от себя фарфоровую чашку с кофе, положил сцепленные в замок руки на стол и подался вперед.

- Кому вы это продаете, Вера? - спросил он. Тон был ровным, лишенным эмоций, это был сухой запрос информации.

Я растерялась. Вопрос прозвучал настолько абсурдно в контексте моей жизни, что я невольно усмехнулась.

- Никому я его не продаю, Олег. Мой бывший муж обычно жевал это под телевизор или брал на кордон водку закусывать. А дети... невестка приезжала каждую субботу с корзинами. Забирала все лучшее бесплатно. Как гуманитарную помощь молодой московской семье. Мой муж всегда говорил, что эти мои банки и подвалы - просто безобидная бабская дурь. Чтобы мне на пенсии дома не скучно было сидеть.

Тишина, повисшая в кухне после моих слов, стала почти физически тяжелой.

Олега передернуло. Это было едва заметное, но очень красноречивое движение - словно человек случайно наступил в грязь в дорогих ботинках. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась смесь глубокого возмущения и профессиональной ярости. Но эта ярость была направлена не на меня.

- Вера, - произнес он тихо, тщательно артикулируя каждое слово. - Ваш муж был клиническим идиотом. И ваши дети, судя по всему, тоже не отличаются дальновидностью.

Я замерла. Никто и никогда не называл Михаила идиотом. Он же главный лесничий, хозяин района, гроза браконьеров. А этот седой москвич только что списал его в утиль одной хлесткой фразой.

- То, что лежит сейчас на этой тарелке, - Олег постучал длинным указательным пальцем по краю глиняного блюдца, - это не бабская дурь. Это премиальный, крафтовый продукт ручной работы. В городе рестораторы с авторской кухней бьются насмерть за локальных поставщиков такого уровня. Им плевать на фабричный пластик, им нужна история, вкус и честная текстура. Вы годами скармливали людям, не имеющим вкусовых рецепторов, чистую, стопроцентную, неконкурентную маржу. Вы отдавали золото по цене щебня.

Мое сердце вдруг забилось где-то в горле. В ушах зашумело. Слова Олега падали в подготовленную, взрыхленную стрессом почву моего сознания. Вчера ночью я пересчитывала копейки на старом калькуляторе, готовясь к нищей старости. А сегодня утром я выставила за дверь невестку с ее потребительским отношением. И вот теперь передо мной сидит человек из совершенно другого мира и говорит, что я обладаю сокровищем.

- Я... я просто умею соблюдать технологию, - пробормотала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - У меня погреб хороший. И руки помнят.

- У вас талант, Вера. И уникальный продукт, - Олег поднялся из-за стола. В его движениях появилась стремительная, хищная энергия. Он посмотрел по сторонам. - У вас есть чистый лист бумаги? Желательно в клеточку. И ручка.

Мой бухгалтерский инстинкт сработал быстрее, чем мозг успел обработать информацию. Я сделала шаг к дальнему краю широкой столешницы, где со вчерашнего дня сиротливо лежала моя домашняя "бухгалтерия". Мои пальцы коснулись плотной картонной обложки. Это была та самая тетрадь в мелкую клеточку, в которой я выводила свои жалкие расчеты будущих расходов на дрова и электричество. А рядом лежал старый пластиковый калькулятор с западающей кнопкой.

Я молча взяла их и положила на дубовый стол перед Олегом.

Он посмотрел на тетрадь, потом на калькулятор, а затем перевел взгляд на меня. Его губы дрогнули в теплой, абсолютно искренней улыбке.

- Отлично. Инструментарий профессионала готов, - Олег взял тетрадь в руки. - Здесь, на кухне, слишком жарко от плиты. Нам нужен свежий воздух для ясной головы. Пойдемте.

Он развернулся и решительным шагом направился к двери, ведущей на просторную, залитую полуденным солнцем веранду.

Я оглянулась на свой огромный чан из нержавейки. Тридцать два градуса по Цельсию держались идеально. Коагуляция шла по плану. Молоко превращалось в сыр, отбрасывая мутную сыворотку.

Я глубоко вдохнула запах базилика и тмина, развязала тесемки фартука на талии и шагнула следом за Олегом, навстречу солнцу и пугающей, но невероятно притягательной неизвестности.

Глава 12. Бизнес-план на салфетке

- Две тысячи семьсот рублей за килограмм. И это стартовая, базовая цена для оптовой пробной партии, - ровным, лишенным эмоций голосом произнес Олег.

Я сидела за плетеным столиком на залитой полуденным солнцем веранде и смотрела на эту цифру так, словно сосед только что вывел на бумаге формулу обогащенного урана. Две тысячи семьсот рублей. Это же почти пятая часть моей унизительной государственной пенсии. За один килограмм.

Точнее, вывел он это не на бумаге. Мою замусоленную рабочую тетрадь в клеточку, где на первой странице красовался утренний панический приговор «Минус 18 400 на дрова», Олег решительно отодвинул в сторону со словами, что учет убытков мы больше вести не будем. Вместо этого он достал из внутреннего кармана своей стеганой куртки чуть помятую, плотную черную салфетку с золотым логотипом какого-то столичного ресторана. Видимо, завалялась с прошлой, корпоративной жизни. Именно на ней он сейчас моей синей ручкой чертил архитектуру моего будущего.

- Олег, вы смеетесь? - я сложила руки на груди, чувствуя, как под тонким хлопком белой футболки начинает гулко колотиться сердце. Фартук я оставила на кухне, словно подсознательно готовясь снять с себя заодно и вечную роль кухарки. - В супермаркете в нашем райцентре сыр по акции лежит рублей по пятьсот. Кому в городе нужна моя деревенская плесень за такие бешеные деньги?

Мой внутренний самозванец, годами старательно удобряемый Михаилом, поднял голову и радостно заворчал. Сорок лет мне вдалбливали, что мои банки, сыры и травы - это всего лишь бесплатная, безобидная бабская дурь. Удобный способ занять руки на пенсии, чтобы не пилить мужа-добытчика. И теперь поверить в то, что этот кропотливый, тяжелый труд имеет реальную, высокую стоимость в большом мире, было физически страшно.

- Да нас же первая проверка закроет! - продолжала я отстреливаться аргументами, чувствуя, как липкая паника бежит по спине. - А налоги? А сертификация от СЭС? Мне шестьдесят лет, Олег! Какие стартапы? Я всю жизнь чужие дебеты с кредитами сводила в тишине поселковой конторы, а тут вы с вашими московскими шеф-поварами...

Олег отложил ручку на стол. Он не стал снисходительно улыбаться, не стал покровительственно гладить меня по руке или сыпать пустыми психологическими утешениями в стиле моей просветленной невестки Алены. На секунду передо мной сидел не уставший дачник с пожарным ведром, а жесткий, собранный антикризисный управляющий. Человек, который привык вытаскивать тонущие корпорации со дна финансового океана.

- Вера, - он сцепил пальцы в замок и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был цепким, сканирующим, препарирующим каждую мою эмоцию. - Давайте обратимся к сухим фактам. Высшая математика тут не нужна. Вы только что рассказали мне, как десять лет подряд, каждую субботу, покорно фасовали свой премиальный крафт для невестки и сына. Десять лет вы отдавали продукт высочайшего ресторанного уровня женщине, которая даже не утруждала себя простым словом «спасибо».

Я невольно сглотнула. Слышать эту правду со стороны было неприятно, словно кто-то провел медицинским скальпелем по старой, но все еще саднящей мозоли. Холодильник не благодарят за то, что он морозит. Микроволновку не хвалят за разогретый суп. Для собственной семьи я годами была просто удобным, бесперебойно работающим бытовым прибором.

- Вы бесплатно работали на эгоистичных потребителей, не имеющих ни малейшего вкуса, - безжалостно продолжил сосед, не отрывая от меня взгляда. - А теперь вы до дрожи в коленях боитесь взять честные деньги от людей, которые действительно способны оценить вашу работу. Ваш сыр - это искусство, Вера. А искусство должно кормить творца. Хватит раздавать золото по цене щебня.

Слова упали на доски веранды тяжелыми, увесистыми гирями. Мой внутренний бухгалтер, который еще пару минут назад в ужасе трясся перед мифическими проверками СЭС, вдруг замер и начал быстро, с холодным рассудком подбивать итоговый баланс. Дебет с кредитом складывался в удивительно логичную, справедливую картину. Бесплатная прислуга Верочка умерла сегодня утром, выставив столичную фифу за дверь с пустыми сумками. На ее месте сидела женщина с уникальным навыком в руках. И этот навык стоил дорого.

- Как вы себе это представляете чисто технически? - мой голос прозвучал уже без панических ноток. Сухо, четко и по-деловому.

Олег удовлетворенно кивнул. Он мгновенно понял, что истерика отменяется и мы переходим к переговорам.

- Очень просто. Мы делим ответственность ровно пятьдесят на пятьдесят, - он постучал длинным указательным пальцем по черной салфетке. - Я беру на себя логистику, поиск точек сбыта, договоры с рестораторами, налоги и всю ту бюрократическую волокиту, от которой у вас сейчас так очаровательно округлились глаза. Вы - это бренд. Вы отвечаете исключительно за производство, рецептуру и магию в вашем подвале. Вы даже не касаетесь скучных документов. Я продаю, вы творите. Согласны?

Я посмотрела на его руки. Большие, уверенные, спокойные. Затем перевела взгляд на свои пальцы - с коротко остриженными ногтями, с кожей, навсегда загрубевшей от работы с землей и горячей сывороткой. Я медленно протянула правую руку над столом.

Олег ответил мгновенно. Его рукопожатие было крепким и абсолютно партнерским. Никакой снисходительности к моему возрасту или женскому полу. Только абсолютное уважение к моему мастерству.

- Согласна, - твердо произнесла я. - Но учтите, мою качотту нельзя везти в город в кузове рядом с канистрами от бензина. Она впитывает посторонние запахи быстрее, чем деревенские бабы сплетни. Испортите текстуру - уволю без выходного пособия.

- Закажу курьера с правильным рефрижератором, мой строгий партнер, - уголки его губ дрогнули в теплой, открытой улыбке. - Пойду звонить своим старым контактам. А вы готовьте первую партию. Нам нужно впечатлить столицу с первого укуса.

Он ушел, аккуратно прикрыв за собой калитку, а я осталась стоять посреди двора, чувствуя, как внутри разворачивается тугая, мощная пружина невероятной энергии.

Ближе к вечеру, когда солнце скрылось за макушками сосен и воздух Заповедного Лога стал хрустально-колким, я спустилась в подвал.

Обычно я приходила сюда, чтобы спрятаться от Мишиных придирок или просто успокоить нервы монотонной заботой о сырном зерне. Но сегодня я спускалась по крутым дубовым ступеням как полноправная хозяйка собственного предприятия. Густой, влажный воздух, пахнущий крупной морской солью, сырой землей и благородной пенициллиновой плесенью, обнял меня как старый, преданный друг.

Я шла вдоль стеллажей из неструганого дерева, придирчиво осматривая свои запасы. Мне нужны были идеальные головки. Те, что выдержали правильный температурный режим и сформировали безупречную корочку. Мой выбор пал на четыре пузатых цилиндра молодой качотты с пажитником и три нежных, покрытых пушистым белым бархатом камамбера. Они были идеальны. Живые, плотные, дышащие.

Подняв сыр на кухню, я включила яркий верхний свет. Пришло время алхимии. Настоящего, тактильного волшебства, которое всегда успокаивало меня лучше любых аптечных капель.

Я достала с верхней полки тяжелый рулон плотной крафтовой бумаги. Она была чуть шершавой на ощупь и приятно, многообещающе шуршала под пальцами. Взяв свой широкий, острый как бритва профессиональный нож, я начала методично, с математической точностью отрезать ровные квадраты. Бухгалтерская педантичность наконец-то служила творчеству.

Каждую головку сыра я пеленала бережно, словно хрупкую драгоценность, загибая углы бумаги так, чтобы не оставалось ни единой лишней складки. Затем наступала очередь шпагата. Грубый, пахнущий сухим сеном и дорожной пылью джут приятно впивался в пальцы, когда я туго перетягивала свертки крест-накрест, завязывая надежные, крепкие узлы.

Но чего-то не хватало. Вкуса. Той самой маленькой визуальной детали, которая отличает бездушный фабричный конвейер от ручной, авторской работы, в которую вложена душа.

Я сняла с вешалки в сенях свой объемный вязаный кардиган цвета топленого молока, накинула его на плечи и вышла на крыльцо. В вечерних сумерках усадьба казалась синей, тихой и очень глубокой. Я подошла к деревянным кадкам у входа, где у меня росли горный чабрец и розмарин. Ледяной сентябрьский воздух уже успел прихватить узкие листья, сделав их аромат еще более густым, щекочущим, почти смолистым. Я аккуратно срезала садовыми ножницами несколько упругих, темных веточек.

Вернувшись на теплую кухню, я подсунула по одной терпко пахнущей веточке под джутовую бечевку каждого свертка. Контраст между грубым коричневым крафтом, жесткой деревенской веревкой и яркой, живой зеленью розмарина был совершенным.

Я отступила на шаг и посмотрела на свой выскобленный добела дубовый стол.

Там, в самом центре, высилась аккуратная пирамида из семи стильных, дорогих на вид упаковок. Воздух на кухне пропитался сложным, невероятно уютным ароматом сливочной корочки, пряных трав и чистой бумаги. Это была уже не бесплатная экологичная еда для зажравшихся родственников. Это был мой личный капитал. Мое тихое, но непререкаемое заявление этому миру о том, что я существую, и мой труд имеет огромную ценность.

Мои руки мелко дрожали от физической усталости, стертые колени гудели после долгого дня на ногах, но внутри я чувствовала себя поразительно, пугающе молодой. Завтра утром приедет курьер с рефрижератором, и плоды моих бессонных ночей отправятся покорять избалованную столицу.

Я провела кончиками пальцев по шершавому крафту самого верхнего свертка. Моя прошлая жизнь - с вечно недовольным мужем, грязными охотничьими сапогами в коридоре и липким чувством вины перед сыновьями - осталась там, за запертой на тяжелый амбарный замок калиткой.

Глава 13. Снятие старой кожи

Аванс за первую партию сыра и солидный бюджет на закупку нового сырья. Именно в такую сухую, деловую формулировку мой внутренний калькулятор перевел понятие «свобода» в это свежее сентябрьское утро.

Я стояла у открытых ворот усадьбы и смотрела вслед отъезжающему белому рефрижератору. Олег за рулем коротко посигналил на прощание, увозя в город плоды моих бессонных ночей, заботливо упакованные в крафтовую бумагу с веточками розмарина. Воздух на улице еще пах влажным утренним туманом и выхлопными газами, когда в кармане моей куртки требовательно завибрировал телефон.

Сообщение от банка. Олег перевел деньги со своего личного счета, сухо пояснив накануне за чашкой кофе: «Бизнес не должен работать в долг перед производством, Вера. Вы вложили сырье, время и уникальный труд, я оплачиваю старт. Это правило, которое не обсуждается».

Я смотрела на светящийся экран смартфона, и строчки с цифрами баланса слегка расплывались перед глазами. Всю свою замужнюю жизнь я была вынуждена просить у Михаила деньги на хозяйство. Я скрупулезно собирала чеки из продуктового, отчитывалась за каждый лишний килограмм сахара, за каждую купленную пару зимних колготок. Мой каторжный труд на кухне, у раскаленной печи и в сыром подвале считался бесплатным приложением к штампу в паспорте. А теперь в моей руке лежал осязаемый, весомый эквивалент моего мастерства. Мой личный, неприкосновенный капитал.

Через два часа я тряслась в скрипучем пригородном ПАЗике, направляясь в райцентр. В салоне густо пахло соляркой, въевшейся в старый велюр пылью и чьими-то влажными шерстяными носками. Мотор надрывно ревел на каждом повороте, заставляя дребезжать мутные, покрытые испариной стекла.

Я опустила взгляд на свои колени. На мне была моя привычная маскировочная броня - застиранная серая куртка из плотной плащевки, старые, вытянутые на коленяхтемные джинсы и практичные ботинки, которые «не жалко убить в осенней деревенской грязи». Я огляделась по сторонам. На соседних дребезжащих сиденьях клевали носом мои ровесницы, жительницы соседних поселков. Точно такие же мышиные, пыльные цвета одежды. Мешковатые, скрывающие фигуру силуэты. Глухо застегнутые под самое горло воротники и туго повязанные платки.

Удивительно, как женщины после пятидесяти добровольно надевают на себя этот унылый социальный камуфляж. Мы делаем это годами, чтобы не отсвечивать. Чтобы не раздражать мужей своей яркостью и не вызывать снисходительных насмешек у собственных выросших детей. Мы стараемся слиться с обоями, стать просто удобным, невидимым фоном для чужой бурной жизни. Теплой, безотказной бытовой функцией, подающей свежий ужин по первому требованию.

Автобус чихнул пневматическими тормозами и замер на автостанции. Я вышла на влажный, покрытый глубокими трещинами асфальт. Мои ноги по многолетней, намертво въевшейся в подкорку привычке сами повернули налево - к хозяйственному рынку. Там сегодня обещали сезонные скидки на укрывной материал для грядок и дешевую парниковую пленку.

Я сделала ровно три шага. Затем резко остановилась. Холодный таежный ветер ударил в лицо, принося отвратительный запах пережаренного масла и пирожков с капустой из ближайшего ларька.

- Хватит, - тихо, но очень твердо произнесла я вслух.

Я развернулась на каблуках своих уродливых практичных ботинок и решительным шагом пошла в противоположную сторону. К центральной площади. Туда, где сверкала панорамными окнами витрина единственного приличного бутика в нашем районе, в котором обычно одевались жены местных чиновников и бизнесменов.

Дверной колокольчик звякнул деликатно и дорого. В просторном, светлом зале пахло ароматизатором с нотами зеленого чая и хрустящей новой тканью.

Продавщица, ухоженная женщина лет сорока с идеальной салонной укладкой, скользнула по моей серой плащевке оценивающим, хирургическим взглядом. Ее дежурная вежливая улыбка мгновенно потухла. Она безошибочно считала мой гардероб: денег нет, зашла погреться или с ужасом посмотреть на ценники.

- Чем могу помочь? - спросила она тоном, которым обычно отправляют заблудившихся курьеров обратно на улицу.

Я не стала тушеваться или виновато прятать глаза, как сделала бы еще месяц назад. Внутри меня вдруг проснулся тот самый главный бухгалтер, которым я была в молодости. Человек, умеющий осадить любого наглого подрядчика одним ледяным взглядом и ровной осанкой.

- Мне нужны платья изо льна, - мой голос прозвучал ровно, сухо и категорично. - Никаких старушечьих принтов в мелкий цветочек. Никаких легкомысленных рюшей, страз и бесформенных балахонов. Чистые линии, правильный архитектурный крой, благородные цвета. Покажите все, что есть моего размера.

Продавщица моргнула, машинально выпрямила спину и молча кивнула. Тон сработал безупречно.

Через десять минут я стояла в просторной примерочной с мягким, теплым светом. Я стянула с себя серую куртку. Сняла растянутую водолазку. Взяла с деревянной вешалки первое предложенное платье - плотный, тяжелый лен глубокого фисташкового цвета.

Холодок натуральной дышащей ткани приятно коснулся плеч. Я застегнула длинную потайную молнию на боку и медленно повернулась к огромному зеркалу в пол.

Стресс последних недель сработал как радикальная, жесткая диета, отточив контуры тела. Платье село так, словно его кроили на заказ по моим меркам. Оно четко очертило талию, о существовании которой я сама успела благополучно забыть за котлами с борщами, и подчеркнуло прямую спину. Я увидела длинную шею и гордую, ровную линию плеч. На меня смотрела не стареющая, замученная таежным бытом жена лесничего. На меня смотрела элегантная, статная, уверенная в себе женщина.

К такому платью старые стоптанные ботинки категорически не подходили. В соседнем отделе я подобрала мягкие, невесомые лоферы из тонкой бежевой кожи. Они сели на ногу как вторые носки, даря давно забытое чувство абсолютного, бескомпромиссного комфорта.

- Девушка, - позвала я продавщицу, приоткрыв плотную бархатную штору примерочной. - Срежьте бирки прямо сейчас. Я пойду в этом.

Я достала из сумки банковскую карту и уверенно приложила к терминалу. Короткий писк аппарата прозвучал для меня как торжественный гимн моей новой, независимой жизни. Михаил бы удавился от жадности, узнав стоимость этого льна, но Михаила здесь больше не было.

Затем я взяла свою серую куртку, скатала ее в плотный тугой валик вместе со старой водолазкой и брезгливо опустила прямо в пластиковую мусорную корзину, стоявшую в углу примерочной.

- Вы... вы свои вещи забыли, - растерянно пролепетала продавщица, шокированно глядя на переполненную урну.

- Это не мои вещи. Это чужая старая шкура, - спокойно ответила я, забрала шоппер с обувной коробкой и вышла на залитую осенним солнцем улицу.

Следующей обязательной остановкой был лучший салон красоты райцентра.

Я опустилась в мягкое кожаное парикмахерское кресло. Мастер, молодая девушка с ярким макияжем, перебирая мои длинные, густые, но изрядно поседевшие волосы, привычно заворковала:

- Вам как обычно? Чуть подровнять кончики, чтобы в хвост собирались и под шапкой зимой удобно было носить?

Я посмотрела на свое отражение в ярко освещенном зеркале. Эти волосы десятилетиями впитывали в себя запах кухонного чада, горячей сырной сыворотки, кислого теста, печной золы и въедливого Мишиного табака. Мой личный архив семейной каторги.

- Режьте, - не дрогнув, сказала я. - Убирайте длину. Оставьте только стиль и характер. Никаких удобных хвостов и пучков.

Девушка недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала. Острый, ледяной металл профессиональных ножниц коснулся затылка. Я закрыла глаза и слушала физически ощутимый, сочный хруст, с которым мастер безжалостно отсекала мое прошлое. Седые, тяжелые пряди падали на блестящий кафельный пол одна за другой. С каждым щелчком инструмента с моих плеч словно спадала невидимая бетонная плита. Я чувствовала невероятную, звенящую легкость в голове. Открыв глаза, я увидела стильную, дерзкую и очень короткую стрижку. Она мгновенно сделала мое лицо моложе лет на десять, открыв высокие скулы и упрямую линию подбородка.

Но образ все еще был не завершен. Мне жизненно необходим был новый запах. Запах женщины, которая больше ничего не боится.

В небольшом парфюмерном магазине я методично отвергала один бумажный блоттер за другим. В нос бил удушливый запах жженого сахара и медицинского йода - точная копия селективного парфюма моей невестки Алены. Затем потянуло приторной, дешевой ванилью с пачули, которой насквозь пропах чужой фисташковый коврик для йоги в лесном домике мужа. От этих ароматов меня физически мутило.

- Нет. Никаких сладеньких, уютных женских компотов, - жестко отрезала я, глядя на уставшего консультанта. - Дайте мне что-то сложное. Землистое. Настоящее.

Девушка тяжело вздохнула и достала с самой верхней полки тяжелый, граненый флакон из темного, почти черного стекла. Она распылила невидимое облако в воздух.

Я закрыла глаза и сделала глубокий, осторожный вдох.

Это была алхимия в чистом виде. Резкая, горьковатая нота дубового мха мгновенно прочистила сознание. За ней раскрылся благородный, смолистый белый кедр, а в самом конце язык уловил щекочущую, морозную свежесть дикого бергамота. Это был запах тайги. Моего любимого, сурового леса. Но переведенный на язык элиты, власти и абсолютной независимости.

- Беру, - я нанесла каплю на запястье. Аромат идеально слился с моей кожей, ставя финальную, безупречную точку в этой трансформации.

Домой в Заповедный Лог я возвращалась на такси. Трястись обратно в пропахшем соляркой ПАЗике в фисташковом льне, новых светлых лоферах и с дорогим парфюмом было бы преступлением против здравого смысла. За окном мелькали знакомые высоченные сосны, а я смотрела на счетчик таксометра и впервые в жизни не испытывала ни малейшего чувства вины за потраченные на себя деньги.

Машина мягко затормозила у моего забора. Водитель услужливо выскочил из-за руля и открыл мне дверь, галантно подав руку. Я расплатилась и оставила ему щедрые чаевые - вещь, которую Михаил всегда называл «непростительным транжирством семейного бюджета».

Я подошла к своим воротам. Достала ключ из кармана нового платья и вставила его в тяжелый чугунный амбарный замок. Внутренний механизм поддался с привычным, маслянистым щелчком. Я сняла толстую дужку с наружных проушин.

Еще несколько дней назад этот замок казался мне глухим щитом. Непробиваемой железной стеной, которой я в отчаянии отгородилась от предавшего мужа и циничных сыновей. Но сегодня, касаясь холодного металла, я поняла, что это просто дверь. Граница моей личной империи, ключи от которой лежат только в моем кармане.

Я зашла в сени, чувствуя, как половицы тихо и уютно поскрипывают под ногами. Щелкнула настенным выключателем. Желтый свет залил небольшое помещение, выхватив из полумрака старое высокое зеркало в массивной резной раме. То самое зеркало, в которое я мимоходом смотрелась все эти сорок лет, второпях поправляя сбившуюся косынку перед выходом на огород или устало вытирая муку со щеки.

Я остановилась перед ним.

Никаких слез умиления или банальных вздохов не было. Я не стала картинно прижимать руки к груди. Я просто стояла и смотрела на себя в упор. Прямая спина, идеальная линия открытой шеи, дерзкая стрижка и холодный, абсолютно ясный взгляд. В воздухе вокруг меня плыл дорогой, смолистый аромат белого кедра и мха.

Мои губы сами собой растянулись в опасной, хищной и невероятно счастливой улыбке.

Михаил Спицын, мой седовласый лесничий с замашками хозяина тайги, даже не подозревал, что сделал мне самый роскошный, самый дорогой подарок на мое шестидесятилетие.

Он очень вовремя убрался из моего дома.

Гла