# Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Магисса -

На пятидесятилетие муж подарил мне мультиварку, чтобы я «меньше уставала на кухне». А в кармане его пиджака я нашла чек на золотой браслет... для другой женщины.

Двадцать пять лет брака. Я была его тылом, его стилистом, его личным менеджером и кухаркой. Он считал, что я — удобная мебель, которая никуда не денется.

«Кому ты нужна в свои пятьдесят?» — кричал он мне в спину.

Я ушла в никуда. С одной швейной машинкой и гордо поднятой головой.

Он думал, я приползу обратно, когда закончатся деньги. Но он ошибся. Я не только выжила, но и построила новый мир. Мир, где ценят не за борщ, а за талант. И где есть мужчина, который не требует гладить рубашки, а снимает их сам...

В тексте есть: Измена и крах семьи (бывший пожалеет!) Сильная героиня (начинаем жизнь с нуля в 50+) Настоящий мужчина (властный, надежный, никакой романтики — только поступки) ⚖️ Справедливость и бумеранг (бывший получит по заслугам) ❤️ ХЭ (Счастье неизбежно!)

## Глава 1. Юбилей кухарки

В пятьдесят лет женщина должна чувствовать себя королевой. Или, на худой конец, заслуженным ветераном труда, вышедшим на почетную синекуру. Но я чувствовала себя иначе. Я чувствовала себя многофункциональным кухонным комбайном, у которого гарантийный срок истек еще вчера, а нагрузку увеличили вдвое.

На часах было одиннадцать утра. До прихода гостей оставалось пять часов. На столе передо мной возвышалась гора отварной свеклы, ожидающей своей участи стать частью «Сельдки под шубой». Рядом, в раковине, отмокали салатные листья, а в духовке доходило мясо по-французски — блюдо, которое Аркадий обожал, но сам не умел готовить даже теоретически.

Я вытерла мокрые руки о передник и посмотрела в окно. Серый ноябрьский день, похожий на нестиранную тряпку. Внутри меня тикал невидимый счетчик. Не биологические часы — те давно замолчали, смирившись с неизбежным, — а счетчик эффективности.

«Итак, Зоя, — сказала я сама себе, берясь за нож. — Давай подведем промежуточный баланс. Ты потратила пятнадцать тысяч рублей на продукты. Ты инвестировала шесть часов своего времени на закупку и предварительную подготовку. Сейчас ты вложишь еще пять часов чистого физического труда. Итого: одиннадцать часов работы высококвалифицированного технолога швейного производства, чья ставка в час составляет…»

Я осеклась. Считать свою ставку на собственной кухне было больно. Если бы я работала эти часы в цеху, я бы заработала на приличные туфли. Здесь же моей оплатой станет сытая отрыжка мужа и лицемерие гостей, которые будут нахваливать мой «женский талант», старательно не замечая моих красных глаз и отекших лодыжек.

Из спальни донесся голос Аркадия. Он разговаривал по телефону. Тон был вальяжный, барский.

— ...Да, конечно, старик. Керамика — это искусство. Я им так и сказал: вы не унитазы продаете, вы продаете трон! Ха-ха! Да, сегодня празднуем. Зоеньке полтинник стукнул. Ну, ты же знаешь, она у меня молодец, шуршит на кухне с утра. Тыл, брат, надежный тыл.

«Тыл», — мысленно повторила я, с остервенением натирая свеклу. Красный сок брызнул на белую столешницу, напоминая место преступления.

В понимании Аркадия «тыл» — это место, куда можно сбрасывать отходы жизнедеятельности, и откуда волшебным образом появляются чистые рубашки и горячие обеды. За двадцать пять лет брака я превратилась в идеально отлаженный механизм по обслуживанию его амбиций. Я была его секретарем, его водителем, его психотерапевтом и его поваром.

Дверь кухни распахнулась, и на пороге возник юбиляр — то есть муж юбилярши. Аркадий был свеж, выбрит и пах моим любимым одеколоном, который я же ему и подарила на 23 февраля. На нем была белая рубашка — та самая, которую я гладила вчера в полпервого ночи, выверяя каждую складочку на рукаве, потому что Аркадий терпеть не мог «морщины на ткани».

— Зоя, — он поморщился, оглядывая кухню. — Ну что за запах? Луком несет на всю квартиру. Гости придут, а у нас тут как в столовой номер пять.

— Это кухня, Аркадий, — спокойно ответила я, не прекращая резать. — Здесь готовят еду. Еда имеет свойство пахнуть в процессе термической обработки. Если бы мы заказали ресторан, запаха бы не было.

— Опять ты начинаешь? — он закатил глаза, подходя к холодильнику и доставая бутылку минералки. — Мы же договорились: дома уютнее. Душевнее. Да и зачем тратить бешеные деньги на ресторан, когда ты готовишь лучше любого шеф-повара?

Это была его любимая валюта — лесть. Дешевая, инфляционная лесть, которой он расплачивался за мой труд. Раньше я принимала её за чистую монету. Я краснела, улыбалась и бежала жарить пирожки. «Ты у меня волшебница», — говорил он, и я чувствовала себя значимой.

Сегодня я посмотрела на него и увидела не любимого мужа, а недобросовестного подрядчика.

— Аркадий, мне нужна помощь, — сказала я. — Нужно разложить стол в гостиной и принести стулья с балкона. И протри бокалы, пожалуйста.

Он поперхнулся водой.

— Зайка, я бы с радостью, но у меня сейчас созвон с Москвой. Очень важный клиент. Я не могу появиться перед людьми с тряпкой в руках, мне нужно настроиться. Это бизнес, понимаешь? Я же для нас стараюсь.

Для нас.


Я посмотрела на его холеные руки, на аккуратный маникюр.


— Хорошо, — сказала я сухо. — Иди настраивайся.

Он чмокнул меня в макушку — безопасное место, чтобы не испачкаться в муке, — и упорхнул. Через минуту я услышала, как он включил телевизор в спальне. Шел футбольный обзор. Видимо, это была часть настройки на переговоры с Москвой.

Я осталась одна. В тишине кухни, нарушаемой только бульканьем кипящей воды, я вдруг почувствовала страшную усталость. Не физическую — к ней я привыкла. Это была усталость металла, который слишком долго гнули в одну сторону.

Я посмотрела на свои руки. Кожа сухая, несмотря на кремы. Ногти коротко острижены — профессия технолога не терпит длинных когтей, да и на кухне они мешают. Это были руки созидателя. Этими руками я кроила пальто, которые сидели как влитые. Этими руками я вытащила нашу семью из долгов в девяностые. Этими руками я переклеила обои в этой самой кухне, пока Аркадий был «в депрессии» из-за увольнения.

А что создал Аркадий?


Я попыталась вспомнить хоть что-то материальное. Полку в прихожей? Нет, она упала через неделю, и я вызывала мастера. Дачу? Мы продали участок, потому что ему было лень косить траву. Карьеру? Он двадцать лет продает сантехнику, меняя визитки с «Менеджера» на «Руководителя направления», но суть остается той же: он продает чужое, не создавая своего.

Я — актив. Он — пассив. В бизнесе от пассивов избавляются. В жизни их тащат на себе до гробовой доски, называя это «женской долей».

***

К четырем часам я была готова. Я приняла душ, смыв с себя запах жареного лука, уложила волосы и надела темно-синее платье. Оно было строгим, качественным, сшитым по моим лекалам. Оно скрывало лишние сантиметры на талии, появившиеся благодаря любви Аркадия к сдобной выпечке, и подчеркивало шею.

Я посмотрела в зеркало. Из стекла на меня глядела красивая женщина. Уставшая, с жесткой складкой между бровей, но красивая той породистой красотой, которая приходит с опытом и интеллектом.


«С днем рождения, Зоя, — сказала я своему отражению. — Ты выжила».

Гости начали прибывать ровно в пять.


Первыми явились Васюковы-старшие — двоюродный брат Аркадия с женой. Следом подтянулись наши общие друзья, коллеги Аркадия и моя подруга с работы, Лена.

Квартира наполнилась гулом. Я включила режим «радушная хозяйка».


— Проходите, проходите! Тапочки вот здесь. Да, сама готовила, конечно. Аркаша? Аркаша сейчас выйдет, он заканчивает важные дела.

Аркадий вышел к гостям как король к подданным. Он широко улыбался, жал руки мужчинам, целовал руки дамам.


— Добро пожаловать! Прошу к столу! Зоенька у нас сегодня превзошла саму себя. Стол ломится!

Мы сели. Начался привычный ритуал. Звон вилок, тосты, шутки, которые я слышала тысячу раз.

— За именинницу! — провозгласил брат Аркадия, поднимая рюмку водки. — Зоя, ты у нас золотая женщина. Терпеливая, мудрая. Как говорится, муж — голова, а жена — шея. Вот ты вертишь Аркашей правильно!

Все засмеялись. Аркадий самодовольно усмехнулся, накладывая себе двойную порцию мяса.


— Вертит-вертит, — согласился он. — Но я не сопротивляюсь. В таком плену приятно находиться.

Я пила воду, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение.


«Шея». Какое унизительное определение. Шея — это просто шарнир. Это обслуживающий персонал для Головы. Голова думает, ест, говорит, смотрит на мир. А шея просто держит этот груз. И если шея сломается, Голова просто упадет в салат, но не перестанет считать себя центром вселенной.

— А помнишь, — влезла жена брата, жуя оливье, — как ты Аркадию диплом писала? Мы все тогда думали: вот это любовь! Ночами сидела, а ему утром на защиту.


— Было дело, — кивнула я, мечтая, чтобы этот разговор прекратился.


— Да ладно вам, — отмахнулся Аркадий. — Я просто руководил процессом. Зоя была исполнителем. Хороший менеджер умеет делегировать!

За столом снова хохотнули.


«Делегировать», — подумала я. — Хорошее слово. Ты делегировал мне свою жизнь, Аркадий. Ты делегировал мне ответственность за наше благополучие, за воспитание дочери, за ремонт, за твое здоровье. Единственное, что ты не делегировал — это право получать удовольствие и похвалу».

В этот момент в кармане у Аркадия пискнул телефон. Он быстро глянул на экран, и на долю секунды его лицо изменилось. Появилась какая-то хищная, виноватая улыбка, которую он тут же спрятал за бокалом вина.


— С работы? — спросила я тихо.


— А? Да, партнеры поздравляют. Пишут, что мне повезло с женой.

Он врал. Я видела брак в ткани за версту, и я видела брак в словах. У него бегали глаза. Но я была слишком измотана готовкой, чтобы устраивать допрос.

Настало время подарков.


Гости дарили конверты с деньгами, цветы, наборы полотенец. Лена с работы подарила шикарный отрез итальянского шелка.


— Сшей себе что-нибудь, Зой. Только себе! — шепнула она мне на ухо. — Не на рубашку этому паразиту.


Я благодарно сжала её руку. Лена все понимала.

И вот, кульминация вечера. Аркадий встал, постучал вилкой по бокалу, требуя тишины.


— Дорогая моя! Любимая! — начал он патетически. — Пятьдесят лет — это рубеж. Ты у меня ягодка, конечно. Но я знаю, как ты устаешь. Я вижу, как ты стараешься ради нас, ради домашнего очага.

Я напряглась. В его голосе звучали те самые нотки, которые обычно предшествовали какой-нибудь гадости, завернутой в обертку заботы.

— Я долго думал, что подарить женщине, у которой есть всё — то есть я, — он сделал паузу, ожидая смеха. Гости послушно хихикнули. — И я решил подарить тебе время. Свободное время! Чтобы ты меньше стояла у плиты и больше была со мной.

Он махнул рукой в сторону коридора.


— Внесите!

Двое подвыпивших гостей торжественно внесли в комнату огромную коробку.


Сердце у меня упало. Я надеялась... На что я надеялась? Может быть, на поездку в санаторий? На сертификат в спа? На красивые серьги? На что-то, что скажет мне: «Зоя, ты женщина, ты личность, отдохни».

Они поставили коробку на пол. Аркадий сдернул подарочную бумагу.


Это была мультиварка.


Огромная, черная, похожая на шлем Дарта Вейдера мультиварка с пятьюдесятью программами.

— Вот! — гордо провозгласил Аркадий. — Последняя модель! Сама варит, сама парит, сама печет. Теперь тебе не надо будет караулить бульон. Закинула продукты — и свободна! Будешь нас радовать новыми шедеврами. Там книга рецептов на триста страниц, я проверял!

В комнате повисла тишина, а потом раздались аплодисменты.


— Ну Аркадий! Ну молодец!


— Вот это забота!


— Зойка, теперь заживешь!

Я смотрела на этот пластиковый гроб моей свободы и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.


Он подарил мне кастрюлю.


На пятидесятилетие.


Он подарил мне инструмент, чтобы я могла работать еще эффективнее.


«Чтобы ты меньше уставала» в переводе с языка Аркадия означало: «Чтобы ты могла приготовить мне и первое, и второе, и компот, не отвлекаясь на нытье об усталости».

— Спасибо, — выдавила я. Мой голос звучал глухо, как из-под подушки.


— Нравится? — он сиял, как начищенный пятак.


— Это... очень практично.


— Я же знаю, что тебе нужно! — он обнял меня за плечи, и я почувствовала запах алкоголя и чужого самодовольства. — Ты у меня хозяюшка.

Я посмотрела на гостей. Они ели мои салаты, пили вино, купленное на мои премиальные, и восхищались подарком, который еще сильнее привязывал меня к кухне.


В этот момент что-то внутри меня щелкнуло. Как ломается игла швейной машинки, когда налетает на скрытую пуговицу. Дзынь. И всё. Шов прерван.

Вечер катился к закату. Гости начали расходиться, сытые и довольные.


— Зоя, салат был божественный!


— Зоя, рецепт мяса скинь!


— Зоя, ты святая женщина!

Когда за последним гостем закрылась дверь, я вернулась в гостиную. Стол представлял собой поле битвы: грязные тарелки, пятна от вина на скатерти, скомканные салфетки. Посреди этого хаоса, как монумент, стояла коробка с мультиваркой.

Аркадий сидел на диване, расслабив галстук. Он выглядел утомленным, словно это он простоял у плиты две смены.


— Фух, — выдохнул он. — Хорошо посидели. Душевно. Все-таки дома лучше, чем в кабаке. Ты молодец, Зой.

Я начала молча собирать тарелки.


— Оставь, — махнул он рукой. — Завтра уберешь. Иди ко мне, посидим.

Я продолжила собирать посуду. Мне нужно было занять руки, чтобы не ударить его этой самой тарелкой.


— Аркаша, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Ты правда считаешь, что мультиварка — это лучший подарок на юбилей?

Он удивленно поднял брови.


— Ну конечно! Это же «Редмонд», флагманская модель! Она стоит как крыло самолета. Ты же сама жаловалась, что не успеваешь готовить борщ, когда приходишь с работы. Я решил проблему. Я проявил инициативу. Что не так?

Он искренне не понимал. В его системе координат он совершил подвиг. Он потратил деньги (вероятно, взятые из нашей общей «тумбочки») на вещь, которая будет обслуживать его желудок. Это была идеальная сделка с его стороны.

— Ничего, — сказала я. — Всё так. Просто я думала, что в пятьдесят лет женщина заслуживает чего-то... личного.

— Ой, только не начинай, — он поморщился. — Тебе вечно не угодишь. Ювелирку тебе дарить бесполезно, ты всё равно её не носишь, бережешь. Шмотки? У тебя их полный шкаф, ты ж сама шьешь. А это — вещь в дом. В семью.

«В семью». Это слово-паразит. Семья — это черная дыра, куда я кидаю свои ресурсы, а обратно получаю только требования.

Аркадий вдруг оживился и сел ровно.


— Кстати, насчет семьи. Я тут забыл сказать в суматохе. Мне завтра уехать надо.


Я замерла с стопкой грязных тарелок в руках.


— Куда?


— В командировку. Срочно. Шеф позвонил, пока мы сидели. В Тверь надо мотнуться, там объект горит, поставщики плитку задерживают. Если я не разрулю, мы контракт потеряем.

— Завтра суббота, Аркадий.


— Бизнес не знает выходных, Зоя! — он развел руками, изображая жертву обстоятельств. — Ты думаешь, мне хочется? Я бы лучше на диване полежал, твои доедал салатики. Но долг зовет. Деньги сами себя не заработают.

Он встал, подошел ко мне и попытался поцеловать. Я отстранилась.


— Надолго?


— Ну, на пару дней. В воскресенье вечером вернусь. Ты тут не скучай. Отдохни, опробуй подарок. Свари мне к приезду солянку в новой кастрюле, а? Тест-драйв устроим.

Он подмигнул и пошел в ванную.


— Я в душ и спать. Выезжать рано, в шесть утра. Собери мне, пожалуйста, сумку. Рубашку свежую, носки, ну ты знаешь. И бутербродов в дорогу сделай, не хочу по забегаловкам травиться.

Дверь ванной захлопнулась. Зашумела вода.

Я осталась стоять посреди разгромленной комнаты.


Завтра суббота. Мой законный выходной после юбилея.


Он уезжает. В «командировку». В Тверь. В выходные.


Я не была идиоткой. Я знала, что офис его фирмы в выходные закрыт. Я знала, что поставщики не работают по субботам.

Я поставила стопку тарелок на стол. Громко. Фарфор жалобно звякнул, одна тарелка треснула.


Я посмотрела на мультиварку. С глянцевого бока на меня смотрело мое искаженное отражение.


«Собери сумку. Сделай бутерброды. Свари солянку».

Я подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, мокла под дождем детская площадка. Пустая, серая, унылая.


Двадцать пять лет.


Четверть века я строила здание нашей семьи. Я клала кирпичи, мешала раствор, штукатурила трещины. Я думала, что строю крепость.


А построила сарай для хранения инвентаря, в котором живет ленивый сторож.

Я вернулась на кухню. Гора посуды смотрела на меня с вызовом.


Обычно я мыла посуду сразу. Я любила порядок. Я не могла лечь спать, зная, что в раковине грязь.


Но сегодня...

Я подошла к столу. Взяла бутылку недопитого вина. Налила себе полный бокал.


Потом подошла к раковине. Выключила воду.


Погасила свет на кухне.

— Спокойной ночи, Зоя, — сказала я в темноту. — Посуду помоет тот, кто из неё ел. Или тот, кто подарил мультиварку.

Я прошла мимо ванной, где Аркадий фальшиво напевал какую-то попсовую песенку, и направилась в спальню.


Я не стала собирать ему сумку.


Я не стала делать бутерброды.


Я легла в постель, накрылась одеялом с головой и впервые за много лет не почувствовала уколов совести.


Только холодную, кристально чистую пустоту.


И где-то на дне этой пустоты уже начинал тлеть крошечный уголек злости. Той самой злости, на которой, как известно, строятся самые великие империи и совершаются самые страшные революции.

Завтра он уедет.


А я останусь.


И мы посмотрим, кто из нас настоящий менеджер своей жизни.

## Глава 2. Чек из кармана

Утро после юбилея пахло застоявшимся вином, майонезом и предательством. Хотя последнее, возможно, было просто привкусом моей собственной глупости, осевшим на языке.

Я открыла глаза в девять утра. В квартире стояла та звенящая, ватная тишина, которая бывает только после шумных застолий, когда дом словно отходит от контузии. Половина кровати рядом со мной была пуста и аккуратно заправлена. Подушка холодная. Аркадий, верный своему слову (или легенде), исчез на рассвете, пока я спала тяжелым, без сновидений, сном уставшей лошади.

Голова гудела. Не от алкоголя — я выпила всего два бокала, — а от перенапряжения лицевых мышц. Пять часов улыбаться гостям, изображая счастье при виде мультиварки, — это работа потяжелее, чем смена в цеху.

Я села на кровати, спустила ноги на пол и сунула их в тапочки. Первым делом — кухня. Мой внутренний диспетчер требовал устранить последствия катастрофы.

В гостиной царил хаос. Скатерть в бурых пятнах от «Каберне» напоминала карту боевых действий, где моя армия потерпела сокрушительное поражение. Гора грязной посуды на столе высилась Пизанской башней, угрожая рухнуть от любого сквозняка. А в центре, на журнальном столике, чернела она. Мультиварка. В утреннем свете она казалась еще более громоздкой и неуместной, как надгробие посреди танцпола.

— Доброе утро, Дарт Вейдер, — прохрипела я, проходя мимо.

Аркадий не убрал за собой даже чашку из-под кофе. На кухонном столе сиротливо лежала крошка от бутерброда и записка, придавленная солонкой:


«Зоюшка, не стал тебя будить. Ты так сладко спала! Уехал спасать бизнес. Буду в воскресенье вечером. Люблю, целую, твой добытчик».

Слово «добытчик» было подчеркнуто жирной, уверенной чертой. Я усмехнулась. Добытчик, который оставил жене гору грязных тарелок и уехал на машине, заправленной на мои деньги (потому что его карта «временно заблокирована банком», как он утверждал три дня назад).

Я налила себе стакан воды и залпом выпила.


Нужно было приводить квартиру в порядок. Не потому, что я хотела угодить мужу, а потому, что хаос мешал мне думать. Я — технолог. Я не могу существовать в среде, где нарушена логистика вещей. Грязная тарелка должна быть в посудомойке, крошки — в мусорке, а мысли — в голове, разложенные по полочкам.

Я включила воду, надела резиновые перчатки и принялась за работу. Механические действия успокаивали. Смывая жир с тарелок, я представляла, что смываю вчерашний день. С каждым чистым бокалом мне становилось легче дышать.

Через два часа квартира сияла. Я проветрила комнаты, выгнав спертый воздух «праздника». Осталось последнее — одежда.

В прихожей, на вешалке, висел пиджак Аркадия. Тот самый, темно-синий, клубный, в котором он вчера принимал поздравления. Он не взял его в «командировку», надев, видимо, что-то более практичное для поездки в Тверь. Или просто забыл в спешке.

Я подошла к пиджаку. Хорошая ткань, шерсть с добавлением шелка. Я сама выбирала этот материал, сама искала портного, потому что магазинные лекала на сутулую фигуру Аркадия садились плохо. Этот пиджак стоил мне трех выходных, потраченных на примерки, и суммы, которую я откладывала на лечение зубов. Но тогда я думала: «У мужа представительская работа, он должен выглядеть статусно. Это инвестиция».

Инвестиция висела передо мной, пахла чужими духами (от объятий гостей) и табаком. На лацкане виднелось крошечное пятнышко от соуса.


— Свинья, — беззлобно констатировала я.

Рука привычно потянулась к карманам. Это был рефлекс, выработанный годами. Перед тем как нести вещи в чистку или стирать, нужно проверить карманы. Аркадий вечно оставлял там важные визитки, флешки, мелочь или скомканные купюры. Сколько раз я спасала его «важные контакты» от гибели в барабане стиральной машины? Сотни.

Я сунула руку в правый карман. Пусто.


Левый карман. Пальцы нащупали что-то бумажное, хрусткое. Не визитка. Сложенный вчетверо листок.

Я достала бумажку. Это был кассовый чек.


Длинный, белый, с еще яркой, не выцветшей термопечатью.

Сначала я даже не хотела читать. Подумала, что это чек с заправки или из супермаркета, где он покупал вчера хлеб. Я уже занесла руку над мусорным ведром, но профессиональный взгляд зацепился за логотип в верхней части чека.


Витиеватый вензель и надпись: «Ювелирный дом "Golden Era"».

Я замерла.


Сердце сделало странный кульбит — не ускорилось, а наоборот, пропустило удар и замедлилось, переходя в режим аварийной работы.


«Golden Era». Это дорогой магазин в центре. Мы заходили туда однажды, лет семь назад, просто посмотреть. Аркадий тогда сказал: «Красиво, но цены для идиотов. За эти деньги можно плиткой санузел выложить».

Я развернула чек полностью.


Дата: Вчера. 14:30.


То есть, за три часа до прихода гостей. В то самое время, когда я, взмыленная, нарезала оливье, а он «задерживался на важном совещании».

Я перевела взгляд на список покупок.


Позиция одна.


Артикул 458-В. Браслет женский. Золото 585, топазы, фианиты.


Цена...


Цифры плясали перед глазами, но я заставила их замереть.


124 990 рублей 00 копеек.

Сто двадцать пять тысяч.


Я моргнула. Может быть, запятая не там? Может, двенадцать? Нет. Сто двадцать пять.


Это были три мои месячные зарплаты. Три месяца моей жизни, проведенных в гуле швейных машин, в пыли, в спорах с закройщицами, в ответственности за каждую кривую строчку.

А внизу, там, где обычно печатают «Спасибо за покупку», ручкой, почерком продавца-консультанта (видимо, по просьбе клиента, чтобы не забыть артикул или для красивой упаковки) было приписано:


«Вложили открытку: "Моей страстной Аллочке"».

Я опустила руку с чеком.


Мир не рухнул. Потолок не обвалился. Земля не разверзлась. Даже часы на стене продолжали равнодушно тикать: так-так-так. Время шло. Деньги ушли.

Я ожидала, что закричу. Или заплачу. Или разорву пиджак в клочья. Так поступают героини в сериалах, которые смотрит моя мама. Они бьют посуду, воют, звонят подругам.


Но я не выла.


Внутри меня включилась пугающая, ледяная тишина. Такое бывает в цеху, когда главный станок внезапно глохнет, и наступает абсолютная, мертвая тишина, означающая одно: серьезная поломка. Авария. Производственный процесс остановлен.

Я медленно прошла на кухню. Села за стол. Положила чек перед собой, разгладив его ладонью, как выкройку.


Аллочка.


Не Алла. Не Алевтина. Аллочка.


Суффикс «-очка» в данном контексте стоил примерно тысяч пятьдесят. Это была наценка за страсть. За игривость. За то, чего не было у меня — у Зои, у «Зоеньки», у «Тыла», у «Шеи».

Я посмотрела на мультиварку.


Цена в интернете — я проверяла вчера тайком — двадцать две тысячи рублей. И то, если без скидки.


Значит, жене на пятидесятилетие — кухонный агрегат за двадцать тысяч, чтобы она лучше работала.


А «страстной Аллочке» — золотую безделушку за сто двадцать пять. В обычный, не праздничный день. Просто так.

— Интересная арифметика, Аркадий, — сказала я вслух. Мой голос звучал сухо и скрипуче.

Я встала и подошла к ящику стола, где хранила документы. Достала калькулятор. Старый, надежный, с большими кнопками. Мой верный инструмент.


Мне нужно было посчитать. Не деньги. Мне нужно было посчитать свою жизнь.

Я села обратно.


Сто двадцать пять тысяч.


Откуда они у него? Его официальная зарплата — шестьдесят. Плюс проценты. Он вечно ныл, что продаж нет, что рынок стоит, что клиенты жмутся.


«Зоя, дай тысячу на бензин». «Зоя, заплати за коммуналку в этом месяце, у меня задержка». «Зоя, нам не по карману отпуск в Турции, давай на дачу к твоей маме».

Он воровал.


Он воровал не у фирмы. Он воровал у меня.


Каждый раз, когда я покупала продукты на свои деньги, он экономил свои, чтобы купить браслет Аллочке.


Каждый раз, когда я штопала свои колготки, вместо того чтобы купить новые, я, по сути, оплачивала звено в этом золотом браслете.


Каждый раз, когда я отказывалась от платного врача и шла в районную поликлинику сидеть в очередях, я спонсировала топазы для чужой женщины.

Я начала нажимать кнопки калькулятора.


25 лет брака.


Сколько я вложила в этот проект?


Я не считала борщи и глажку — это было бы мелочно, хотя рынок услуг клининга и поваров оценил бы это в миллионы.


Я считала прямые инвестиции.


Диплом, который я писала за него ночами. Его повышение, которое он получил, потому что я выучила с ним английский. Квартира, ремонт в которой я делала своими руками, экономя на бригаде. Его здоровье — я лечила его язву, я следила за его давлением, я вытащила его из депрессии, когда его уволили в 2008-м.

Я была генеральным инвестором ООО «Аркадий Васюков».


А он, оказывается, выводил активы в офшор под названием «Аллочка».

Я закрыла глаза и попыталась представить эту Аллу.


Кто она? Коллега? Кассирша? Случайная знакомая?


«Страстная».


Слово царапало. Я посмотрела на свои руки. Ухоженные, но рабочие. Короткие ногти без лака. Кожа, помнящая прикосновения тысяч метров ткани.


Была ли я страстной?


В молодости — да. Мы любили друг друга, по крайней мере, мне так казалось. Но потом... Быт, ипотека, рождение Василисы, дефолты, кризисы. Страсть требует энергии. А мою энергию жрал быт, который Аркадий великодушно мне делегировал.


Нельзя быть страстной тигрицей, когда ты ломовая лошадь. Это биологически невозможно. У лошади другие задачи — тянуть плуг.

И теперь, когда лошадь выдохлась к пятидесяти годам, фермер решил завести себе декоративную кошечку. Но лошадь он не пристрелил и не отпустил на волю. Зачем? Лошадь еще может пахать. Ей просто купили новую кормушку — мультиварку.

— Ты — банкрот, Аркадий, — прошептала я.

Я не ревновала. Это было странное открытие. Я ожидала боли в сердце, той самой, о которой пишут в романах. «Ах, он целует другую!»


Мне было плевать, кого он целует. Пусть хоть крокодила.


Меня душила обида другого рода. Профессиональная обида.


Это как если бы я сшила идеальное пальто, вложив в него душу, мастерство и лучшие материалы, а заказчик взял его, вытер им ноги и надел на пугало, сказав, что так красивее.

Он обесценил мой труд. Он обесценил меня.


Любовь — это сделка между двумя равными. «Я даю тебе заботу, ты даешь мне защиту». «Я даю тебе уважение, ты даешь мне верность».


Аркадий нарушил условия контракта в одностороннем порядке. Он брал всё, а отдавал фальшивки.

Я снова посмотрела на чек.


Вчера он вручил мне коробку с мультиваркой и сказал: «Я долго думал, что подарить».


Врет. Он не думал. Он зашел в магазин бытовой техники, ткнул пальцем в первую попавшуюся коробку и купил откуп.


А вот о браслете он думал. Он выбирал. Он тратил время. Он писал записку.


Там была эмоция. Здесь была функция.

Я встала. Ноги были ватными, но голова — удивительно ясной.


Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, где раньше жил страх «быть одной», «быть разведенкой», «быть никому не нужной», вдруг образовалась пустота. И в эту пустоту начал затекать холодный, злой воздух свободы.

Я подошла к холодильнику. Открыла морозилку.


Там лежал кусок отличной говядины, который я берегла для его возвращения, чтобы сварить ту самую солянку.


Я достала мясо. Тяжелый, холодный брусок.


Посмотрела на него. Потом на мусорное ведро.


Нет, выбрасывать еду — это варварство. Я так не воспитана.


Я положу его обратно. Но варить не буду.

Я вернулась в комнату. Взяла пиджак Аркадия.


Еще десять минут назад я собиралась нести его в химчистку. Я собиралась тратить свои выходные, чтобы идти в пункт приема, платить свои деньги, а потом забирать, чтобы в понедельник Аркадий мог пойти на работу красивым.


Я аккуратно свернула пиджак. Положила его на пол.


Потом подошла к гладильной доске, где с вечера лежала стопка его рубашек. Стиранных, но не глаженых.


Я взяла всю стопку. И бросила сверху на пиджак.

Получилась небольшая куча тряпья.


Раньше это был «гардероб мужа». Теперь это была просто куча чужой ткани. Текстиль. Материя.


Я технолог. Я знаю о ткани всё. Ткань не имеет чувств. Она не испытывает боли. И я больше не буду испытывать боль из-за куска ткани, именуемого «Аркадий».

Я вернулась на кухню, взяла чек и прикрепила его магнитиком к холодильнику. Прямо на уровне глаз.


На магнитике была надпись: «Счастье в мелочах».


Ирония была настолько густой, что её можно было намазывать на хлеб.

— Ну что ж, Аллочка, — сказала я портрету идеальной семьи на магните. — Поздравляю с приобретением. Но ты забыла прочитать мелкий шрифт в договоре. Товар был в употреблении, имеет скрытые дефекты и требует дорогостоящего обслуживания. Гарантия истекла. Возврату и обмену не подлежит.

Я налила себе еще воды.


Нужно было составить план.


Не план мести — месть это для бездельников. Мне нужен был бизнес-план ликвидации убыточного предприятия «Семья Васюковых».


И первым пунктом в этом плане стояло не «плакать в подушку», а «провести полную инвентаризацию активов».

Я взяла свой блокнот. Открыла чистую страницу.


Написала сверху дату.


И вывела заголовок: «Расходы на паразита. Том первый».

Потом я вспомнила про мультиварку.


Она все еще стояла в гостиной.


Я подошла к ней, взяла телефон, сфотографировала коробку с нескольких ракурсов.


Открыла приложение «Авито».


«Продам мультиварку. Новая, в упаковке. Подарок мужа, который ошибся с выбором. Цена: 15 000 руб. Самовывоз. Торг уместен, если заберете прямо сейчас».

Я нажала «Опубликовать».


Это было мое первое действие в новой реальности. Я продавала символ своего рабства, чтобы купить на эти деньги что-то для себя.


Может быть, те самые кружевные трусы, на которые я жалела денег последние пять лет. Или бутылку дорогого шампанского. Или просто положу их в копилку под названием «Побег».

Телефон в руке пискнул. Сообщение от Аркадия. Фотография из окна машины: какая-то трасса, лес, дождь.


«Дорогая, связь плохая. Не теряй. Уже скучаю по твоим котлеткам!»

Я посмотрела на экран. На чек на холодильнике. На кучу белья на полу.


И впервые за двадцать пять лет я не ответила.


Я просто выключила телефон.

Пусть скучает по котлеткам.


Кухня закрыта на переучет. Навсегда.

## Глава 3. Право имеющий (Аркадий)

от лица Аркадия

Есть мужчины, созданные для рутины, а есть мужчины, созданные для полета. Я всегда относил себя ко вторым. Рутина — это удел тех, кто боится жить. А я не боялся. Я брал от жизни всё, что полагается мужчине в моем статусе и расцвете сил.

Мой «Опель» летел по мокрой трассе, рассекая серую ноябрьскую морось. Дворники ритмично отбивали такт: вжух-вжух. Тверь? Какая к черту Тверь. Я повернул руль в сторону элитного жилого комплекса «Зеленая Гавань» на окраине города. Там, в студии на двенадцатом этаже, меня ждал мой персональный праздник.

Я бросил взгляд на пассажирское сиденье. Там лежал пакет из ЦУМа. Маленький, но такой весомый. Сто двадцать пять тысяч.


При этой мысли меня слегка кольнуло в районе бумажника. Сумма, конечно, серьезная. Я планировал потратить меньше — тысяч семьдесят, не больше. Но когда я увидел этот браслет... Золотая змейка, хищная, изящная, с глазками-топазами. Она была точь-в-точь как Алла.

— Ничего, — сказал я сам себе, перестраиваясь в левый ряд. — Деньги — это возобновляемый ресурс. Заработаем. Прорвемся. Главное — эмоции. Мужчина без вдохновения — это просто тягловый скот. А я — руководитель направления. Мне нужен драйв.

Я вспомнил лицо Зои вчера вечером. Уставшее, какое-то землистое, с этими вечными скорбными складками у рта. Она смотрела на мультиварку так, будто я подарил ей урну для праха.


Ну что за женщина? Я ей — свободу от кастрюль, гаджет за двадцать косарей, между прочим! А она? «Спасибо, практично». Тьфу. Никакого огня. Никакой благодарности.

Зоя — это фундамент. Надежный, крепкий бетонный блок. На ней держится дом, быт, вся эта скучная обязаловка. А Алла... Алла — это фейерверк. Это фасад с лепниной. Это тот самый джаз, ради которого стоит жить.


Разве я виноват, что мне нужны и фундамент, и фейерверк? Это называется диверсификация активов. Любой грамотный управленец меня поймет.

Я припарковался у подъезда Аллы, ловко втиснувшись между «Лексусом» и мусорным баком. Заглушил мотор. Достал телефон.


Зоя не писала.


Отлично. Значит, осваивает мультиварку. Или драит квартиру после гостей. У Зои есть потрясающая черта — когда она занята делом, она молчит. Идеальная жена.


Я написал ей короткое сообщение: «Связь плохая. Не теряй». И выключил звук.

Лифт вознес меня на двенадцатый этаж. Я поправил пиджак, провел рукой по свежевыбритой щеке и нажал на звонок.

Дверь распахнулась почти мгновенно.


— Аркаша! — Алла повисла у меня на шее, обдав волной сладких, тяжелых духов «Kenzo». — Ну наконец-то! Я думала, ты там со своей старушкой застрял!

Она была в коротком шелковом халатике, который скорее открывал, чем скрывал. Ноги длинные, гладкие. Маникюр — ярко-красные когти. Волосы — пышная блондинистая грива.


Вот это встреча! Не то что дома: «Вытри ноги, там помыто».

— Ну что ты, малыш, — я шлепнул её по упругому бедру. — Я вырвался. Я же обещал. У нас с тобой два дня. Полный эксклюзив.

Мы прошли в комнату. В квартире у Аллы царил творческий беспорядок, который Зоя назвала бы «свинарником». На стуле горой висели вещи, на столе — недопитый кофе и какие-то журналы, на полу валялся фен. Но меня это не раздражало. Наоборот. Это создавало атмосферу богемы. Свободы. Здесь не было культа стерильности.

— Ты голодный? — спросила Алла, заглядывая мне в глаза.


— Как волк! — я подмигнул.


— Ой, а у меня в холодильнике мышь повесилась, — она хихикнула. — Я ждала тебя, думала, закажем что-нибудь. Суши? Или пиццу? Я так хочу «Филадельфию»!

Я мысленно поморщился. Опять расходы. Дома холодильник ломился от вчерашних деликатесов — буженина, заливное, салаты. Зоя готовит божественно, этого у нее не отнять. А здесь — резиновый рис за полторы тысячи.


Но вслух я сказал:


— Конечно, детка. Заказывай всё, что хочешь. Гуляем!

Я плюхнулся на диван, вытянул ноги.


— А у меня для тебя кое-что есть, — я потянул руку к карману, где лежал пакет.


Глаза Аллы загорелись хищным блеском. Она мгновенно оказалась рядом, села мне на колени.


— Что? Что там? Ну покажи!


Я выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Я был Дедом Морозом, спонсором, повелителем её настроения. Я медленно достал бархатную коробочку.

Щелчок.


Алла ахнула.


— Арка-а-аша... — она выхватила браслет. — Золото?


— Высшая проба, — самодовольно подтвердил я. — Топазы. Под цвет твоих глаз.


Она нацепила браслет на запястье, покрутила рукой под лампой. Камни сверкнули.


— Красивый... — протянула она, и в её голосе проскользнула едва уловимая нотка разочарования. — А я думала, это те серьги, помнишь, мы смотрели? С бриллиантиками.

Меня словно иголкой кольнули.


Серьги стоили двести.


— Аллочка, — я сделал голос строгим. — Бриллианты — это на Новый год. А сейчас просто... знак внимания. За мою любовь.


Она тут же перестроилась, поняв, что перегнула.


— Да я шучу, котик! Он шикарный! Ты у меня такой щедрый! Лучше всех!


Она начала покрывать мое лицо поцелуями, и я расслабился. Ну вот. Всё правильно. Я купил эту радость, я купил этот восторг. Я мужик. Я могу себе это позволить.

***

Суббота прошла в тумане, который бывает после передозировки сладким. Мы валялись в постели до обеда, потом поехали в торговый центр. Алла сказала, что ей «жизненно необходимо» новое платье, чтобы выгулять браслет.


Я стоял у примерочной, держа её сумочку, и чувствовал себя немного идиотом. Мимо проходили мужчины с такими же обреченными лицами.


— Аркаша, зацени! — она выпорхнула в чем-то леопардовом и обтягивающем.


— Пошло, — подумал я. Зоя никогда бы такое не надела. У Зои вкус врожденный, строгий.


— Сексуально, — сказал я вслух. — Берем.

Карточка пикнула на кассе жалобно, как умирающий воробей. Минус двенадцать тысяч.


Я зашел в мобильный банк. Остаток на счете стремительно таял. До зарплаты еще две недели. А дома еще за коммуналку платить, и Зоя просила на стоматолога...


«Ничего, — успокоил я себя. — Скажу Зое, что на фирме задержка. Она у меня экономная, у неё всегда есть заначка. Выкрутится. Ей не привыкать».

Вечером мы пошли в ресторан. Алла заказала самое дорогое вино и стейк. Я жевал мясо и ловил себя на мысли, что мясо по-французски, которое делает Зоя, мягче. И соус у неё вкуснее. И бесплатно.


«Прекрати, — одернул я себя. — Ты здесь не ради еды. Ты здесь ради атмосферы. Посмотри, как на Аллу смотрят мужики за соседним столиком. Завидуют. Она молодая, яркая. И она с тобой. Это статус».

Ночью я долго не мог уснуть. У Аллы был неудобный матрас — слишком мягкий, проваленный посередине. И подушка пахла чем-то приторным.


Я лежал и смотрел в потолок, по которому бегали блики от уличных фонарей.


Почему-то вспомнилась Зоя. Как она там?


Наверняка сидит сейчас, подшивает какие-нибудь шторы на заказ. Она трудоголик. У неё руки не для ласки, а для работы.


А у Аллы руки для того, чтобы брать.


Эта мысль была неприятной, но я отогнал её. Я ведь сам этого хотел. Зоя — мама. Алла — женщина. Мужчине нужны обе. Это закон природы. Полигамия, заложенная в генах. Я просто следую зову предков.

***

Воскресенье началось с раздражения.


— Аркаша, кофе нет, — заявила Алла, стоя в дверях спальни. — Сгоняй в кофейню внизу?


Я посмотрел на часы. Десять утра. Мне хотелось горячего омлета, нормального кофе из турки и тишины.


— А сварить? — буркнул я.


— Ты же знаешь, я не умею, у меня вечно убегает, — она надула губки. — Ну котик! Ты же мой герой. Добытчик!

«Добытчик» поплелся вниз, в дождь, за стаканчиками с латте по триста рублей.


В этот момент я вдруг остро захотел домой.


Домой, где пахнет чистотой, а не лаком для волос. Где рубашки висят отутюженными рядами, а не валяются кучей на кресле. Где завтрак появляется на столе сам собой, стоит мне только выйти из ванной.

К обеду настроение испортилось окончательно. Алла начала намекать, что у неё скоро плановый платеж за кредит (она взяла новый айфон), и было бы неплохо...


— Алла, я только что подарил тебе браслет! — взорвался я. — Имей совесть!


— Фу, какой ты грубый, — она скривилась. — Я же просто поделилась проблемой. Я думала, мы близкие люди.

Мы поссорились. Вяло, тягуче.


В итоге я собрался уезжать раньше, чем планировал. В четыре часа дня.


— Ну и вали к своей жене! — бросила она мне в спину. — Только не забудь, кто тебе дарит настоящую страсть!

Я вышел из подъезда, сел в машину и с наслаждением хлопнул дверью. Тишина. Благословенная тишина.


Я включил зажигание.


Так. Надо перестраиваться. Режим «Мачо» выкл. Режим «Примерный семьянин» вкл.

Я выехал на трассу. До дома было ехать около часа.


Включил телефон.


Странно. Ни одного пропущенного от Зои. Ни сообщения, ни смайлика. Обычно она пишет: «Как доехал?», «Во сколько ждать?», «Купи хлеба».


А тут — тишина.


Может, случилось что? Или телефон потеряла?


Я набрал её номер.


«Абонент временно недоступен».

Сердце екнуло, но тут же успокоилось. Наверное, разрядился. Или она в ванной.


Скорее всего, обиделась, что я мало писал. Женщины. Им вечно мало внимания. Приеду, чмокну в щечку, похвалю её борщ, расскажу байку про «сложных поставщиков в Твери», и она растает. Зоя отходчивая. Она без меня не может.

Я представил, как сейчас приеду.


Квартира теплая. Свет горит на кухне. Зоя наверняка в своем синем домашнем костюме. На плите шкварчит мясо. В новой мультиварке! Точно, она же будет хвастаться, как вкусно там получается тушить.


Я похлюпаю ложкой, скажу: «Ну, мать, угодила! Вещь!». И она будет счастлива. Ей для счастья немного надо — чтобы я был сыт и доволен.

Живот призывно заурчал. От мысли о солянке рот наполнился слюной.


Я прибавил газу.


По дороге остановился у цветочного ларька. Купил три гвоздики. Красные. Дешево и сердито. Классика. Зоя любит практичность, розы за три тысячи завянут через день, а гвоздики стоят неделю.


«Вот видишь, Аркадий, какой ты заботливый, — похвалил я себя. — И любовницу ублажил, и жене цветы везешь. Идеальный баланс».

Я въехал во двор нашего дома.


Наше место под окнами было свободно. Удача.


Поднял голову.


Окна темные.


Странно. Пять вечера. Уже сумерки. Неужели спит? Или ушла в магазин?


Ладно, ключи у меня есть.

Я вошел в подъезд, насвистывая какой-то мотивчик. Лифт не работал, пришлось тащиться на пятый этаж пешком. Ничего, кардио полезно.


Подошел к двери. Металлическая, обшитая дерматином (Зоя настояла, чтобы не дуло).


Вставил ключ. Повернул.


Замок щелкнул мягко, привычно.


Я толкнул дверь.

— Зоюшка! Папа дома! — громко крикнул я с порога, изображая усталого, но счастливого добытчика. — Встречай героя капиталистического труда!

Тишина.


Глухая, ватная тишина.


Ни звука телевизора, ни шума воды, ни звона посуды.


И запах.


Обычно, когда я входил в квартиру, пахло едой. Ванилью, жареным луком, стиральным порошком «Тайд». Запахом жилого, уютного дома.


Сейчас пахло... ничем. Пылью? Холодом?

Я шагнул в прихожую, не разуваясь. Щелкнул выключателем.


Свет ударил по глазам.


— Зоя?

Я замер.


Прямо в прихожей, перегораживая проход, на полу валялась куча тряпья.


Я пригляделся.


Это были мои рубашки.


Белые, голубые, в полоску. Те самые, которые я ношу на работу. Те самые, которые должны висеть в шкафу, накрахмаленные и отутюженные.


Они лежали на полу бесформенной горой, а сверху, как вишенка на торте, был брошен мой синий клубный пиджак. Скомканный, как половая тряпка.

Что за чертовщина?


— Зоя! — я повысил голос. — Что здесь происходит? Кошка с ума сошла, что ли?


(Хотя кошки у нас не было уже пять лет).

Я перешагнул через кучу своих вещей. Ощущение было мерзкое, будто я перешагиваю через труп.


Прошел в гостиную.


— Фух, ну и денек, — пробормотал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Взгляд скользнул по комнате.


Стол был чист. Идеально чист. Ни скатерти, ни вазочки с конфетами.


Но главное — в углу, на журнальном столике, где я торжественно водрузил вчера свой подарок...


Пусто.


Мультиварки не было.


Только след на ковре от коробки.

Я остановился.


Мозг начал буксовать.


Убрала в шкаф? Спрятала? Отдала маме?


Я двинулся на кухню. Мой желудок требовал инспекции кастрюль, несмотря на странности.


Я вошел в кухню.


Темно.


Включил свет.

Кухня сияла чистотой. Раковина сухая. Плита — холодная и чистая.


На плите — ничего. Ни кастрюль, ни сковородок. Пустые конфорки смотрели на меня черными дырами.


Я рванул дверцу холодильника.


Свет внутри загорелся, освещая... полки.


Стеклянные полки.


Банка с горчицей. Половина лимона. Бутылка минералки.


И всё.


Где мясо? Где салаты? Где торт? Где, мать вашу, еда?!

Я захлопнул холодильник.


И тут я увидел это.


Маленький магнитик «Счастье в мелочах». Прямо перед моим носом.


И под ним — белый листок.


Чек.


Длинный кассовый чек.

Я еще не читал, что там написано. Я просто смотрел на этот клочок бумаги, и у меня холодело в животе.


Рука метнулась к пиджаку, в котором я приехал. Но я был в другом пиджаке. Тот, синий, валялся в коридоре.


В кармане.


Я оставил чек в кармане.

Мир качнулся.


Я медленно протянул руку и снял бумажку.


«Ювелирный дом "Golden Era"».


Браслет. 124 990 рублей.


«Вложили открытку: "Моей страстной Аллочке"».

Буквы прыгали перед глазами.


Она нашла.


Она всё знает.

— Твою мать, — выдохнул я.

По спине пробежал холодок. Я медленно повернулся.


Я был не один.


В дверном проеме кухни стояла Зоя.


Она была в домашнем, но не в привычном халате, а в каких-то старых джинсах и футболке.


Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня.


В ее руках была книга.

Она не кричала. Не плакала. Не кидалась на меня с кулаками.


Она смотрела на меня так, как смотрит патологоанатом на интересный, но уже начавший разлагаться труп. Спокойно. Изучающе. С легкой брезгливостью.

— Зоя... — мой голос предательски дрогнул. — Я... это не то...

— Привет, Аркадий, — сказала она. Голос был ровным, без единой эмоции. — Как командировка? Как Тверь? Погода там хорошая?

Я сглотнул. В горле пересохло.


— Зой, давай поговорим. Я всё объясню. Это ошибка.


— Ошибка? — она чуть приподняла брови. — Ошибка в расчетах? Или ошибка в выборе жены, которая умеет читать?

Она прошла мимо меня к столу, налила себе воды из графина.


— Ты голоден? — спросила она.


Я кивнул, цепляясь за эту соломинку. Ну вот! Забота! Сейчас всё наладится.


— Очень. Умираю просто.

Зоя сделала глоток воды.


— В Твери, говорят, отличные рестораны, — сказала она. — Жаль, что ты не поел там. Потому что здесь кухня закрыта.

Она развернулась и пошла к выходу.


— Эй! — я опешил. — Ты куда? А ужин?


Она остановилась в дверях.


— Ужин? — переспросила она. — Ужин у Аллочки. Она же страстная. Пусть она тебя и кормит.

Зоя ушла в спальню.


Я услышал, как щелкнул замок двери.


Я остался стоять посреди стерильной кухни, сжимая в руке чек на сто двадцать пять тысяч и букет из трех дешевых гвоздик, который я так и не успел подарить.

В животе урчало.


А в голове билась одна мысль:


«Она не ушла. Это хуже. Она осталась».


***

❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/R6lQ Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора"вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️

## Глава 4. Театр одного зрителя

Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета. Сухой, металлический звук, отсекающий прошлое от настоящего. Я стояла, прислонившись спиной к прохладному дереву двери, и слушала.

С той стороны, в коридоре, было тихо. Аркадий, видимо, еще не осознал, что произошло. В его вселенной двери перед ним не закрывались — они всегда распахивались, приглашая, приветствуя, пропуская. Двадцать пять лет я была швейцаром в отеле его комфорта. И вот теперь швейцар уволился, повесив табличку «Закрыто на переучет».

— Зоя? — Его голос прозвучал неуверенно, с ноткой обиженного ребенка, у которого отобрали планшет. — Ты чего закрылась?

Я не ответила. Я смотрела на свои руки. Пальцы были спокойны, никакого тремора. Это было удивительно. Раньше, после любой, даже самой мелкой ссоры, меня трясло. Я бежала заваривать чай с мятой, глотала валерьянку, искала слова примирения. Мой организм, настроенный на служение, панически боялся сбоев в системе. Но сегодня система не сбоила. Она просто перешла в автономный режим.

Ручка двери дернулась вниз. Раз. Два. Потом сильнее.


— Зоя! — голос мужа налился привычным металлом хозяйского недовольства. — Открой немедленно! Это, между прочим, и моя спальня! Там моя пижама!

Я медленно выдохнула. Адреналин, бурливший в крови во время разговора на кухне, начал отступать, оставляя после себя кристальную, ледяную ясность. Я чувствовала себя так, словно с меня содрали кожу, но вместо боли пришла невосприимчивость к холоду.

— Твоя пижама, — громко и четко произнесла я, обращаясь к двери, — лежит под подушкой на диване в гостиной. Постельное белье — в шкафу в коридоре, на верхней полке. Одеяло в ящике дивана.

— Какой диван?! — взвизгнул Аркадий. Удар кулаком в дверь заставил дерево вздрогнуть. — Ты что, совсем с катушек слетела? У меня спина! Мне нельзя на мягком, у меня протрузия! Зоя, у меня сердце колет! Ты хочешь моей смерти?

Я закрыла глаза и усмехнулась.


Пункт три из методички домашнего манипулятора: «Если прямые угрозы не работают, дави на жалость и ипохондрию».


Сколько раз я велась на это? Сотни раз.


«Зоенька, у меня давление, я не могу помыть посуду».


«Зоенька, у меня мигрень, сходи сама за картошкой».


«Зоенька, сердце шалит, давай не будем обсуждать мои траты, мне нельзя волноваться».

Я была идеальной медсестрой при симулянте. Я мерила давление, бегала в аптеку в два часа ночи, заваривала травы. Я берегла его «хрустальное» здоровье, расплачиваясь своим собственным. И какой итог? Мое сердце, изношенное переживаниями, никому не интересно. А его сердце, судя по кардиограмме, которую он делал месяц назад для справки в бассейн, работает как швейцарские часы. Или как мотор того самого «Опеля», на котором он возит Аллочку.

— Выпей таблетку, Аркадий, — сказала я ровно. — Аптечка на кухне, в верхнем ящике справа. Вода в кране. Стакан в сушилке. Ты справишься.

За дверью повисла тяжелая, вязкая тишина. Он переваривал информацию. Мои слова не укладывались в его картину мира. Это было все равно, что услышать от микроволновки отказ греть суп по причине профсоюзной забастовки.


Он ожидал истерики, слез, криков «Негодяй!». Истерика — это понятно, это по-женски. Истерику можно погасить, обнять, сказать «ну, прости, дурака», купить шоколадку — и все вернется на круги своя.


Но спокойствие? Равнодушие? С этим он бороться не умел.

Я услышала, как он тяжело засопел, потом что-то пнул — кажется, мою сумку для фитнеса, стоящую в углу коридора.


— Стерва, — прошипел он достаточно громко, чтобы я услышала. — Довела мужика... Гестапо...

Послышались удаляющиеся шаги. Шаркающие, подчеркнуто старческие. Он мгновенно вошел в роль тяжелобольного, надеясь, что я подглядываю в замочную скважину или прислушиваюсь.


Но я не подглядывала. Я подошла к шкафу.

В нашей спальне пахло лавандой — я раскладывала саше от моли — и его дорогим одеколоном, который пропитал даже шторы. Раньше этот запах казался мне запахом надежности, запахом мужчины в доме. Сейчас он казался запахом чужого человека. Запахом вокзала.

Я открыла створку шкафа. На вешалках висели мои платья — строгие, качественные, сшитые мной. Рядом теснились его костюмы. Их было больше. Аркадий любил одеваться. Он считал, что внешний вид — это 80% успеха.


«Встречают по одежке, Зоя», — любил он поучать, вертясь перед зеркалом.


Теперь я знала, что провожают по уму. Или по чеку из ювелирного.

Я отодвинула его вещи в сторону, освобождая пространство. Мне нужно было дышать.


С самой дальней полки я достала свою старую фланелевую пижаму. Она была в нелепую сине-зеленую клетку, мягкая, уютная, немного смешная. Я купила её три года назад, когда болела гриппом и меня знобило.


Аркадий тогда скривился:


— Зоя, ну что за костюм лесоруба? Ты же женщина! Женщина должна спать в шелке или кружевах. Это возбуждает. А это... это антисекс.

С тех пор пижама жила в ссылке. Я мерзла в скользких шелковых сорочках, которые постоянно задирались, но терпела. Ведь я должна была «возбуждать». Я должна была быть эстетичной декорацией в его постели.


Сегодня я выбрала тепло.


Я сбросила джинсы и футболку, натянула мягкие фланелевые штаны, застегнула пуговицы на рубашке. Ткань ласково коснулась кожи, словно обнимая.


— Привет, лесоруб, — сказала я своему отражению в зеркале. — Ты вернулся.

Из кухни донесся грохот.


Звук был резкий, металлический. Дзынь! Это крышка от кастрюли упала на плиточный пол.


Я поморщилась, но не двинулась с места.


Я знала, что там происходит.


Сцена вторая: «Голодный бунт».

Аркадий начал инспекцию продовольственных запасов.


Хлопнула дверца холодильника.


— Твою мать! — донесся его вопль.


Потом снова хлопок. И еще один.


Он открывал и закрывал холодильник, словно надеясь на чудо. Будто холодильник — это не бытовой прибор, а волшебный ящик фокусника, где при третьем открытии из пустоты материализуется жареная курица или тарелка с котлетами.

Но чуда не происходило. Я позаботилась об этом.


Днем, пока он был в своей «командировке» в Твери (а точнее — в объятиях страстной Аллочки), я провела зачистку.


Все готовое — салаты с юбилея, нарезку, запеченное мясо — я собрала в пакеты и вынесла на помойку. Это было варварство, моя бабушка, пережившая голод, не одобрила бы. Но я не могла оставить эту еду. Она была отравлена ложью. Каждый кусок этого праздничного стола напоминал мне о том, как я стояла у плиты, пока он покупал браслет другой женщине.


Я оставила только сырые продукты.


Яйца. Молоко. Замороженную курицу, твердую как камень. Крупы. Картошку в сетке.


Хочешь есть — готовь. Ты же взрослый дееспособный мужчина, «руководитель направления». Сварить пельмени сложнее, чем руководить продажами керамики? Вот и проверим твои компетенции.

— Да вы что тут, сговорились?! — орал Аркадий, обращаясь к пустым полкам. — Хоть бы хлеба купила, хозяйка хренова! Пусто! Шаром покати!

Я села на кровать, скрестив ноги по-турецки. Взяла с тумбочки книгу. Это был исторический роман о падении Рима. Очень символично.


Буквы прыгали перед глазами, но я заставляла себя читать.


«Варвары стояли у ворот Вечного города, но патриции продолжали пировать, не желая верить, что их мир рушится...»


Мой личный варвар сейчас громил кухню.

— Зоя! — заорал он уже в сторону коридора. — Ты издеваешься? Я с дороги! Я устал как собака! Я жрать хочу!

Я надела наушники. Большие, с шумоподавлением. Подарок дочери на позапрошлый Новый год. Тогда я подумала: «Зачем они мне? Я же должна слышать, если Аркадию что-то понадобится». Сейчас я поняла: Василиса, сама того не ведая, сделала мне самый ценный подарок — тишину.


Я включила музыку. Вивальди. «Времена года. Зима».


Яростные скрипичные пассажи заглушили вопли про голод в современной Москве.

Я знала, что он не умрет с голоду.


В хлебнице лежали сушки — старые, твердые как гранит, купленные месяц назад «к чаю», про которые все забыли. В шкафчике была банка сгущенки, которую он терпеть не мог. И, кажется, где-то завалялась пачка быстрорастворимой лапши, "Доширак", который Василиса покупала себе по приколу полгода назад.


Это был его рацион на сегодня.


Меню ресторана «У разбитого корыта».


Шеф-повар рекомендует: сушка «Каменная» с соусом из собственных слез.

Я представила, как он, в своем дорогом костюме (который он наверняка уже заляпал, пока рылся в шкафах), грызет сушку, запивая водой из-под крана.


Раньше эта картина вызвала бы у меня прилив вины. «Бедный Аркаша, он же желудок испортит!».


Сейчас я чувствовала лишь холодное любопытство энтомолога.


Паразиты удивительно живучи. Если у них отобрать хозяина-донора, они быстро находят подножный корм.

Прошло около сорока минут. Музыка в наушниках сменилась на спокойное адажио.


Я почти задремала, убаюканная теплом фланели и чувством безопасности за закрытой дверью.


Вдруг дверь содрогнулась от нового удара.


На этот раз не кулаком. Ногой.


Наушники не спасли — вибрация прошла по полу и отдалась в кровати.


Я сняла наушники.

— Зоя, открой! Это уже не смешно! — голос Аркадия сорвался на фальцет.

Я медленно встала. Подошла к двери. Не открывая, спросила:


— Что тебе нужно, Аркадий?

— Рубашка! — рявкнул он. — Мне завтра на планерку! В восемь тридцать я должен быть как штык! Генеральный приезжает! Где моя белая рубашка? Та, с двойным манжетом, под запонки!

Я замерла.


Рубашки. Его фетиш. Его символ власти.


Аркадий мог ходить в дырявых носках (их не видно), но воротничок должен был быть идеально белым и накрахмаленным до хруста. Это была моя ежедневная повинность. Я знала каждый изгиб его рубашек, каждое пятнышко. Я выглаживала их с паром, с любовью, с тщательностью ювелира.


Вчера я сбросила их на пол.


В кучу. В грязную кучу в прихожей.

— Там, где ты ее оставил, Аркадий, — ответила я спокойно. — В коридоре. В куче белья.

— В какой куче?! — заорал он. — В той, что на полу валяется? Ты нормальная вообще? Она же мятая! Она же как из задницы!

— Возможно, — согласилась я. — Ткань имеет свойство сминаться при неправильном хранении. Это физика, 5 класс.

— Так погладь! — взревел он. В этом крике было столько искреннего возмущения, что можно было подумать, я отказалась дать воды умирающему в пустыне. — Я не могу идти в жеваном! Я лицо компании!

— Лицо компании может погладить себе рубашку само. Утюг и доска на лоджии.

— Я не умею! — заорал он. — У меня не получается! Я стрелки не там сделаю! Зоя, ну хорош дурить! Ну, наказала, ну, помучила, хватит! Мне выходить в семь утра!

Я поняла, что через дверь разговор не закончится. Он будет долбиться до утра.


Я повернула защелку.


Медленно нажала на ручку.


Дверь открылась.

Аркадий стоял на пороге.


Зрелище было эпическим.


Он был босиком. Брюки от костюма были расстегнуты на пуговицу (видимо, живот давил). На серой футболке, в которой он был под пиджаком, расплылось свежее пятно — кажется, от сгущенки. В одной руке он сжимал надкусанную сушку, в другой — ком белой ткани, в котором с трудом угадывалась элитная сорочка бренда "Henderson".

Волосы его были взлохмачены, глаза бегали. Он выглядел как разжалованный генерал, у которого украли армию, коня и даже эполеты, оставив только сушку.

Увидев меня, он подался вперед, пытаясь войти в спальню, на свою территорию. Но я осталась стоять в проеме, упершись рукой в косяк. Граница была на замке.

— Зой, ну слава богу, — выдохнул он, пытаясь улыбнуться той самой виновато-обаятельной улыбкой, которая работала двадцать лет. — Ну чего ты устроила? Цирк какой-то. Дай пройти, я устал. И рубашку эту... ну, сделай что-нибудь. Она реально как тряпка.

Я посмотрела на рубашку в его руке.


Хороший хлопок. Длинноволокнистый. Я сама выбирала её три года назад. Она стоила семь тысяч.


Сейчас она выглядела как мусор.


Как и наш брак.

— Я не могу погладить, Аркадий, — сказала я. Мой голос звучал тихо, но отчетливо. Каждое слово падало как камень в колодец.

— Почему? — он моргнул. — Руки отсохли? Или религия не позволяет?

— Утюг сломался, — соврала я.


Ложь родилась мгновенно, легко, вдохновенно. Она выпорхнула из меня, как бабочка. Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти водянистые, бегающие глаза, которые врали мне годами.


— Сгорел. Вчера вечером. Я включила, а он заискрил. Дым пошел черный, едкий. Я испугалась. Пробки выбило. Я еле потушила.

Он опешил. Рот приоткрылся, выронив крошку сушки на пол.


— Как сломался? Вчера же работал! Ты скатерть гладила перед гостями!

— Техника имеет свойство ломаться, Аркадий. У всего есть ресурс. У утюга. У стиральной машины. У терпения. Гарантийный срок истек. Вчера был последний день.

Он смотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет. Но я — технолог. Я умею говорить о неисправностях убедительно.


— Там, наверное, терморегулятор полетел, — добавила я профессиональных деталей. — Или контакты окислились. Короче, включать его нельзя. Опасно. Проводка старая, сам знаешь. Еще пожар устроим. Сгорим вместе с твоей керамикой.

Это был шах и мат.


Аркадий панически боялся бытовых проблем. Он боялся электричества, сантехники, газа. Любая поломка в доме вызывала у него ступор и требование «вызвать специально обученного человека». Он не умел чинить. Он умел только пользоваться.

Он покрутил рубашку в руках, словно надеясь, что она разгладится от силы его отчаяния.


— И что мне делать? — спросил он растерянно, и в голосе его прозвучала настоящая паника. — Мне в чем идти? У меня завтра встреча с «Инвест-Групп»! Я не могу пойти в свитере, это не по дресс-коду!

— Не знаю, — я равнодушно пожала плечами. — Надень другую. Голубую. Или в полоску.

— Они все в той куче! — взвизгнул он. — Они все мятые! Ты же их все свалила! Зачем ты это сделала?!

— Я делала уборку. Готовила вещи к стирке. Или к утилизации.

— К утилизации?! Мои рубашки?!

— Ты же у нас теперь богатый человек, Аркадий, — сказала я, и улыбка, холодная как лезвие, коснулась моих губ. — Ты носишь в карманах чеки на сто двадцать пять тысяч рублей. Просто так, как фантики. Думаю, человек, который может подарить любовнице безделушку по цене подержанных "Жигулей", в состоянии купить себе новую рубашку по дороге на работу. Заедешь в ЦУМ с утра. Там открыто с десяти. Ах, тебе к восьми? Ну, значит, купишь в переходе. Или попросишь Аллочку. Она же страстная. Пусть она тебе погладит. Может, она умеет гладить чем-то другим, не утюгом. Дыханием, например.

Его лицо пошло красными пятнами. Упоминание чека действовало как удар током. Он задохнулся от возмущения.


— Ты... ты мелочная! — выплюнул он. — Ты мстительная баба! Ты из-за какой-то бумажки готова разрушить семью? Готова пустить мужа на работу как бомжа?

— Я не рушу семью, Аркадий. Я просто сообщаю о технической неисправности. Утюг сломался. Ужин не готов. Прачечная закрыта. Сервис временно недоступен. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Я взялась за ручку двери.


— Спокойной ночи, Аркадий. Приятного аппетита. Сушки лучше размачивать в чае, а то зубы сломаешь. А стоматология нынче дорогая, на браслеты может не хватить.

— Стерва! — крикнул он, делая шаг ко мне. — Я тебе этот утюг...

Я захлопнула дверь перед его носом.


Щелк.


Замок снова встал на стражу моего покоя.

С той стороны раздался глухой удар — он швырнул рубашку в дверь. Потом звук падения тела на пол (поднял рубашку?). И поток ругательств, приглушенный деревом.


— Дура! Истеричка! Сломала она! Ты мне жизнь сломала, а не утюг! Я на тебя лучшие годы потратил! Я из тебя человека сделал!

Я прислонилась лбом к двери и закрыла глаза.


«Лучшие годы».


Я вспомнила свои двадцать пять лет. Я была красивой, звонкой, талантливой выпускницей текстильного института. У меня были планы. Я хотела стажироваться в Италии.


Потом появился Аркадий. Красивый, амбициозный, с горящими глазами. «Зоя, мы построим империю!».


И я начала строить. Только не империю, а фундамент для его эго. Я отказалась от стажировки, потому что он заболел язвой и ему нужен был диетический стол. Я пошла работать на фабрику технологом, потому что там платили стабильно, а его бизнес-проекты лопались как мыльные пузыри.


Я отдала ему свои лучшие годы. А он считает, что это он меня облагодетельствовал тем, что позволил себя обслуживать.

Я выключила свет в спальне.


Комната погрузилась в мягкий полумрак, разбавляемый светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь шторы.


Я подошла к кровати.


Наша двуспальная кровать, шириной метр восемьдесят.


Обычно она была поделена невидимой демаркационной линией. Аркадий спал, раскинувшись, занимая две трети пространства. Он храпел. Он дергался во сне. Он стягивал одеяло. Я привыкла спать на краюшке, свернувшись эмбрионом, чтобы не тревожить его сон, ведь «Аркаше нужно высыпаться, у него нервная работа».

Сегодня кровать была бескрайней, как океан.


Я забралась под одеяло. Прохладная простыня была свежей — я поменяла белье днем.


Я легла посередине.


Раскинула руки и ноги в стороны, изображая морскую звезду.


Моя правая рука не наткнулась на его горячее, потное плечо. Левая нога не задела его волосатую голень.


Пустота.


Впервые за двадцать пять лет эта пустота не пугала. Она была наполнена воздухом.

За стеной, в гостиной, происходила драма.


Скрипнул диван.


Этот диван мы покупали пять лет назад. Аркадий выбирал его сам. «Главное — дизайн, Зоя! Чтобы гости пришли и ахнули!». Мы выбрали итальянский, кожаный, очень стильный. И совершенно непригодный для сна. У него была низкая спинка, жесткие валики вместо подушек и узкое сиденье.


«Да кто там спать будет? — говорил тогда Аркадий. — Раз в год теща приедет на пару дней, потерпит. Зато как смотрится!»

Теперь на дизайнерском шедевре пытался устроиться его создатель.


Я слышала каждый звук. В панельном доме акустика отличная.


Скрип кожи. Глухой удар — видимо, ударился коленом о журнальный столик.


— Черт! — сдавленное шипение.


Шуршание пледа. Этот плед был колючим, чистая шерсть, сувенир из Шотландии. Аркадий терпеть не мог колючее.


Снова скрип. Он ворочался. Пытался найти позу, в которой его «протрузия» не будет ныть.


Взбивал маленькую декоративную подушку-думку, набитую синтепоном, которая годилась только для того, чтобы красиво лежать в углу дивана. Спать на ней было все равно, что спать на кирпиче.

Я лежала и слушала.


Кряхтение. Тяжелые вздохи. Бормотание.


Ему было неудобно. Ему было жестко. Ему было одиноко.


Впервые в жизни он столкнулся с последствиями своих решений. Купил неудобный диван? Спи на нем. Изменил жене? Спи один.

Я думала о том, что должна чувствовать.


Ревность? Нет. Я пыталась вызвать образ Аллочки — молодой, длинноногой, с браслетом на руке. Но образ был плоским, картонным. Мне было все равно.


Обиду? Да, обида была. Но не женская, а, скорее, экономическая.


Я чувствовала себя акционером, который узнал, что генеральный директор годами выводил активы в оффшоры, а теперь банкротит предприятие.


Он украл у меня не любовь. Любви там давно не было, была привычка и партнерство.


Он украл у меня ресурс. Время. Здоровье. Деньги. Внимание.


Сто двадцать пять тысяч рублей.


Я мысленно перевела эту сумму в часы своей работы.


Моя ставка технолога — примерно 400 рублей в час.


Это 312 часов.


Почти два месяца работы по 8 часов в день, без выходных.


Два месяца моей жизни он подарил какой-то бабе за то, что она называет его «котиком» и, вероятно, изображает страсть в постели.

— Дорогой тариф, Аркадий, — прошептала я в темноту. — Очень дорогой. Ты не потянешь.

Я перевернулась на бок.


Сон приходил медленно, но это был хороший сон. Спокойный. Без тревожных мыслей «что приготовить на завтра» и «не забыла ли я погладить галстук».


Я выключила режим «Жена».


Я перешла в режим «Наблюдатель».

***

Утро понедельника ворвалось в комнату серым, дождливым светом. Ноябрь продолжал оплакивать мою семейную жизнь мелкой моросью.


Будильник на телефоне завибрировал ровно в 6:00.


Моя рука привычно потянулась к тумбочке и выключила его одним касанием. Рефлекс.

Обычно в 6:05 я уже была на ногах. Халат, тапочки, марш-бросок на кухню.


6:10 — включить чайник, поставить вариться овсянку (на воде, без соли, потом добавить ложку меда — у Аркадия диета).


6:20 — пока варится каша, достать из холодильника масло, сыр, нарезать хлеб тонкими ломтиками.


6:30 — разбудить Аркадия нежным поцелуем (или легким потряхиванием, если он храпит).


6:40 — подать завтрак.


6:50 — проверить, собрана ли его сумка, лежат ли в кармане ключи и платок.


7:00 — проводить до двери, поцеловать, пожелать удачи, закрыть дверь.


7:05 — выдохнуть и начать собираться самой, бегом, потому что до моей работы ехать полтора часа.

Этот график был выжжен на моей подкорке.


Но сегодня я лежала и смотрела в потолок.


6:05. Тишина.


6:10. Никто не гремит кастрюлями.


6:15. Овсянка не варится. Мир не рухнул.

Я встала, потянулась. Суставы хрустнули.


Надела халат. Но не тот, застиранный, в котором удобно жарить котлеты, а новый, махровый, длинный, который берегла «для больницы». Ну, вот и больница. Реанимация души.


Я пошла в ванную.

Душ.


Я стояла под горячей водой долго, минут двадцать. Вода барабанила по плечам, смывая остатки сна и вчерашней грязи. Я намыливалась гелем с запахом грейпфрута — резким, бодрящим. Никакой ванили. Никакой домашней сдобы. Я хотела пахнуть собой. Женщиной.


Я вытерлась, намазала лицо кремом. Тщательно, не торопясь. Сделала маску для глаз — патчи, которые лежали в холодильнике полгода.


«С добрым утром, Зоя Павловна», — подмигнула я себе в зеркало.

Вышла из ванной.


6:45.


В квартире стояла неестественная тишина. Обычно в это время уже работал телевизор (новости), шумела вода, Аркадий ворчал, что носки не на том месте.


Сейчас — тихо.

Я прошла на кухню.


Включила кофемашину. Жужжание помола прозвучало как звук бензопилы в лесу.


Аромат кофе поплыл по квартире. Настоящего, крепкого, горького. Аркадий такой не пил, ему нельзя кофеин.


Я налила себе полную чашку.


Никаких бутербродов. Никакой каши. Только черный кофе.

Я стояла у окна и пила маленькими глотками, глядя на то, как дворник в оранжевом жилете сметает мокрые листья с асфальта. Он делал свое дело методично, спокойно. Ему было все равно, что листья снова упадут. Он просто работал.


Я почувствовала с ним странное родство.


Я тоже двадцать лет сметала листья. Но теперь метла сломана.

Часы показывали 7:00.


Аркадий должен был встать полчаса назад.


Я поставила чашку в раковину. Не помыла. Просто поставила.


Пошла одеваться.


Выбрала темно-синие брюки и строгую блузку. Никаких мягких свитеров. Мне нужна была броня.


Накрасила губы. Ярко.


Взяла сумку.

Вышла в прихожую.


Дверь в гостиную была приоткрыта.


Я не удержалась. Я должна была это увидеть.


Я тихо подошла к двери и заглянула внутрь.

В комнате пахло несвежим телом и перегаром (видимо, он все-таки нашел початую бутылку коньяка в баре). Шторы были задернуты, царил полумрак.


Аркадий спал.


Он лежал на боку, поджав ноги, свернувшись в позу эмбриона под колючим пледом. Одна рука свисала до пола, пальцы касались ворса ковра. Рот был приоткрыт, он тихо, жалобно всхрапывал с присвистом.


Лицо его во сне было помятым, серым, с глубокими носогубными складками. Без своего «руководящего» выражения лица он выглядел просто стареющим, уставшим, слабым мужчиной.

Рядом, на полу, валялся пакет с сушками. Две или три валялись на ковре, раздавленные. Крошки были везде.


А чуть поодаль, на кресле, лежала она.


Рубашка.


Та самая, белая, «Henderson».


Она так и осталась мятым комом. Он не погладил её. Он не смог. Или напился и забил.


Сейчас она выглядела как белый флаг капитуляции, брошенный на поле боя.

Я смотрела на эту картину — спящий муж, крошки, мятая рубашка, запах перегара — и ждала.


Я ждала, что во мне проснется жалость. Что сработает инстинкт «мамочки». Что мне захочется тихонько войти, укрыть его, собрать крошки, схватить утюг (который, конечно же, работал) и быстро, пока он не проснулся, привести его жизнь в порядок. Спасти его репутацию. Спасти его от позора мятой рубашки.

Но внутри было пусто.


Как в том холодильнике.


Я смотрела на него не как на мужа. И даже не как на врага.


Я смотрела на него как на ошибку в расчетах. Как на партию ткани с браком, которую поставщик прислал по ошибке.


Ткань нельзя исправить. Её можно только списать.

Я развернулась и пошла к входной двери.


Мои каблуки цокали по ламинату громко, уверенно. Цок-цок-цок.


Пусть слышит. Пусть просыпается.


Я надела пальто. Замотала шарф.


Взглянула на часы. 7:15.


Времени вагон. Я успею зайти в кофейню у метро и купить себе круассан с миндалем. Я сто лет не ела круассанов, экономила на фигуре и бюджете.


К черту бюджет.

Я открыла дверь. Впустила в квартиру холодный воздух подъезда.


— Завтрак в «Макдональдсе», милый, — прошептала я в пустоту коридора. — Если у тебя есть деньги. А если нет — звони Алле.

Я вышла и аккуратно прикрыла дверь.


Щелчок замка прозвучал мягко, почти музыкально.


Я не стала запирать на второй оборот. Зачем? Здесь больше нечего красть. Все самое ценное — себя — я уже вынесла.

Я спускалась по лестнице пешком, игнорируя лифт. Мне хотелось движения.


На улице моросил дождь, но мне он показался освежающим душем.


Я вдохнула полной грудью запах мокрого асфальта и выхлопных газов.


Это был запах свободы.

В кармане пискнул телефон. Сообщение от Лены с работы: «Зой, ты сегодня будешь? Там новые лекала привезли, разбираться надо».


Я улыбнулась и быстро набрала ответ:


«Буду, Леночка. Я теперь всегда буду. И лекала разберем, и горы свернем».

Я шла к метро и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает работать маленький, но очень мощный моторчик.


Моторчик под названием «Я сама».


И этот моторчик работал куда надежнее, чем сердце Аркадия Васюкова.

## Глава 5. Бытовой дефолт

Швейный цех номер четыре встретил меня привычным, успокаивающим гулом. Для неподготовленного человека это место могло показаться индустриальным адом: полсотни промышленных машин «Juki» стрекотали одновременно, как стая рассерженных механических цикад. Пахло разогретым машинным маслом, текстильной пылью, перегретым паром от утюгов и дешевым растворимым кофе, который швеи пили литрами.

Но для меня это была симфония. Симфония абсолютного, математически выверенного порядка.


Я вдохнула этот воздух полной грудью, чувствуя, как отступает тошнотворная домашняя духота. Здесь, в отличие от квартиры Васюковых, действовали законы физики, логики и Трудового кодекса. Если нить натянута слишком сильно — она рвется. Если лекало построено с ошибкой — изделие не сядет, и никакие уговоры, манипуляции или давление на жалость это не исправят. Ткань нельзя обмануть. Ткань не верит в «я старался» или «у меня лапки». Здесь брак называли браком, составляли акт и отправляли в утиль или на переработку, а не сажали во главу стола, называя «кормильцем».

Я прошла к своему рабочему месту — большому раскройному столу, залитому бестеневым светом ламп. Поверхность стола была гладкой, прохладной и чистой. Моя территория. Мое королевство.

— Зоя Павловна! — ко мне тут же подлетела Людочка, молоденькая швея-практикантка, с глазами испуганного олененка Бэмби. На её фартуке виднелось пятно от мела, руки мелко дрожали. — Зоя Павловна, беда! У меня оверлок петляет на бархате! Я уже и натяжение меняла, и иглы... Мастер Михалыч курит на дебаркадере, говорит «настраивай сама, тебе за это диплом дадут», а у меня заказ горит! Партия жилетов, помните?

Я посмотрела на её трясущиеся пальцы, вцепившиеся в обрезок дорогого черного бархата. Людочка была хорошей девочкой, старательной, но ей не хватало той самой внутренней жесткости, которая нужна, чтобы укрощать капризные ворсистые ткани. Бархат — материал-психопат: он чувствует страх и начинает «ползти» под иглой, стоит только мастеру засомневаться.

— Спокойно, Люда, — я положила сумку на стул. Голос прозвучал твердо, даже для меня самой неожиданно властно. — Не суетись. Ткань чувствует твою панику, как собака адреналин. Показывай.

Мы подошли к машине. Я села за стол, отодвинув стул. Руки привычно легли на прохладный пластик корпуса. Пальцы сами нашли нужные регуляторы, проверяя заправку нитей. Это была моя стихия. Здесь я была не «Зоенькой», не «кухаркой», не «удобной шеей». Здесь я была Технологом. Инженером швейного производства. Богом, который повелевает материей.

Я провела ногтем по игольной пластине. Едва заметная шероховатость.


— Заусенец, — констатировала я, поднимая глаза на Люду. — Ты потянула ткань на себя при выходе, игла ударила в пластину. Металл задрался. Теперь нить цепляется. Это физика, Люда, а не магия.

— И что делать? — она чуть не плакала. — Михалыч орать будет...


— Не будет. Иди к нему, скажи, что Зоя Павловна приказала отшлифовать пластину. Прямо сейчас. И лапку смени на тефлоновую, иначе ворс примнешь, будут ласы.

Людочка смотрела на меня с обожанием, как на спасителя.


— Спасибо, Зоя Павловна! Вы — гений! Я бы до вечера мучилась!


— Я не гений, Люда. Я просто читаю инструкции и соблюдаю технологию.

Соблюдать технологию.


Весь день эта фраза крутилась у меня в голове, ритмично попадая в такт стуку машин.


Семейная жизнь — это тоже технология. Производственный процесс. Есть входные данные: два человека, ресурсы (время, здоровье, деньги). Есть техпроцесс: распределение обязанностей, поддержка, уважение, секс, быт. И есть выходной продукт: благополучие семьи, «счастье».


Если на входе ты подаешь сто процентов качественного сырья и работаешь в три смены, а на выходе получаешь ноль целых и одну десятую благодарности плюс кучу брака в виде измен и хамства, значит, технология нарушена. Значит, оборудование (муж) морально устарело и не подлежит ремонту. Или изначально было с дефектом, который я, как плохой ОТК, пропустила двадцать пять лет назад.

Я работала как проклятая. Я брала самые сложные узлы, проверяла качество строчек, спорила с конструкторами, доказывая, что этот припуск на шве «тянет». Я заглушала работой мысли о том, что ждет меня вечером. Я боялась остановиться. Если я остановлюсь, я начну думать. А думать было больно.

В обеденный перерыв ко мне подошла Лена. Та самая, что подарила мне шелк. Она принесла два пластиковых контейнера, из которых одуряюще пахло домашними котлетами и укропом.


— Зой, пойдем в подсобку, поедим. Ты бледная, как моль в обмороке. Небось, не завтракала? С лица спала совсем.

Мы устроились в подсобке, среди огромных рулонов пальтовой ткани, стоящих как колонны в храме. Лена открыла свой контейнер. Запах чеснока и жареного мяса ударил в нос. Раньше у меня от этого запаха мгновенно просыпался зверский аппетит. Сегодня меня замутило. Желудок сжался в тугой комок.


Я достала свой «обед»: бутылку однопроцентного кефира и зеленое яблоко.


Лена удивленно подняла тщательно нарисованные брови.


— Ты чего? На диете? Решила в пятьдесят лет моделью стать? Или Аркашка все сожрал и тебе не оставил? Кстати, как он? Оценил рубашку?

Она хихикнула, вспоминая мой вчерашний рассказ про сломанный утюг, который я поведала ей по телефону.


Я открутила крышку кефира. Сделала глоток. Кислая белая жидкость обожгла горло холодом, но немного успокоила тошноту.


— Я не знаю, Лена. Я ушла, когда он еще спал.


— В смысле? — она замерла с вилкой у рта, на которой балансировал кусок котлеты. — Ты ему завтрак не оставила? И не позвонила?


— Нет.


— Ого... — Лена уважительно присвистнула и покачала головой. — Ну, мать, ты даешь. Бунт на корабле? Правильно. Пусть понервничает. А то ишь, барин, привык. Но ты хоть напиши ему, спроси, как дела. А то мало ли... Вдруг он там без тебя носки найти не может, помрет от переохлаждения одной ноги.

Я достала телефон. Экран был темным.


Разблокировала.


Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения в Ватсапе.


Время — 13:45.


Аркадий проснулся минимум пять часов назад. Обнаружил отсутствие завтрака, отсутствие глаженой рубашки, отсутствие жены-служанки. И он молчал.


Это молчание было красноречивее любых истерик. Он не звонил, потому что был абсолютно уверен: я сейчас сижу и мучаюсь виной. Он ждал, что я позвоню первая. Что я не выдержу давления тишины и начну каяться: «Аркашенька, прости, бес попутал, гормоны шалят, уже бегу, уже жарю, уже глажу шнурки».


Это была игра на выдержку. Кто первый моргнет.

— Лена, — сказала я тихо, глядя на темный экран. — Посмотри.


Я открыла галерею. Нашла фото чека, которое сделала в воскресенье. Палец дрогнул, увеличивая сумму.


Протянула телефон подруге.


— Что это? — Лена прищурилась, отставив контейнер. — Чек... «Golden Era»... Браслет... Артикул... Сто двадцать пять тысяч?!


Она подняла на меня глаза. В них был шок пополам с тем жадным любопытством, которое охватывает женщин при виде чужой, но захватывающей катастрофы.


— Это он тебе купил? Но почему ты говорила про мультиварку? Или это сюрприз? Или...


Она запнулась, увидев надпись внизу чека, сделанную от руки.


«Моей страстной Аллочке».

В подсобке повисла звенящая тишина, нарушаемая только далеким, ритмичным гулом цеха.


Лена медленно положила телефон на стол, словно он был раскаленным или заразным.


— Вот же гнида, — выдохнула она. Не зло, а как-то буднично, констатируя медицинский факт. — Вот же сволочь плешивая. Сто двадцать штук... Зойка, это ж... это ж три твои зарплаты!


— Четыре, если без квартальных премий, — поправила я сухо, забирая телефон. — И двадцать пять лет стажа.

Лена вдруг всхлипнула. У неё самой муж был не подарок — любитель пива и гаражных посиделок, — но до «Аллочек» с бриллиантами там было далеко по причине хронического безденежья. Её Валера мог пропить заначку, но не мог украсть будущее.


— Зой, ты как? Ты плакала? Ты ему устроила? Ты ему этот чек в глотку забила? Скажи, что ты ему сковородкой по роже дала!


— Нет.


— Почему?!


— Потому что это нерационально, — я откусила яблоко. Оно хрустнуло громко, жестко. Вкус был травянистый, никакой. — Истерика — это трата энергии. А я больше не хочу тратить на него энергию. Ни джоуля. Я закрываю проект, Лен.

— Какой проект? — не поняла она, хлопая ресницами.


— Проект «Семья Васюковых». Он убыточен. Я провела аудит. Активы выведены, пассивы зашкаливают, партнер оказался мошенником, ворующим из кассы. Я объявляю дефолт.


— Ты... разводишься? — глаза Лены округлились до размеров пуговиц на пальто. — В пятьдесят лет? Зоя, ты что? Куда ты пойдешь? Квартира-то общая! А Василиса? А... а как же вообще одной? Кто стакан воды подаст?

Я посмотрела на Лену. В её глазах плескался вековой, генетический бабский страх: «Плохонький, да свой». Страх остаться одной зимой в лесу, когда волки воют. Страх, что без штанов в доме, пусть даже эти штаны лежат на диване и воняют, жизнь теряет смысл и легитимность.


— Лена, — сказала я, глядя ей прямо в зрачки. — У меня есть профессия. У меня есть руки. У меня есть голова. Я не пропаду. Я умею шить пальто, в которых не стыдно ходить королеве. А вот он...


Я усмехнулась, вспоминая его беспомощное лицо над тарелкой с сушками.


— Он без меня даже чайник не может включить, не устроив короткое замыкание. Посмотрим, как долго продержится его «страстная Аллочка», когда узнает, что король-то голый. И голодный. И что его «богатство» — это результат моей экономии на трусах.

В этот момент телефон пискнул.


Уведомление от «Авито».


«Пользователь Мамочка_Троих интересуется вашим объявлением: "Мультиварка Redmond новая". Сообщение: "Здравствуйте, за 10 000 отдадите? У меня дети, очень надо"».


Я усмехнулась. Торг начался. Рынок реагировал быстрее, чем мой муж.


— Нет, — написала я. — Цена окончательная. Вещь новая, заряжена на самостоятельность.

***

Рабочий день закончился в шесть.


Обычно в это время у меня включался режим «спринтера-тяжелоатлета». Я вылетала через проходную, неслась к метро, по дороге выстраивая в голове сложную логистику: заскочить в «Пятерочку», успеть купить курицу (по акции, пока не разобрали), картошку (сетку, так дешевле, хоть и тащить тяжело), хлеб, молоко, что-то к чаю для Аркаши. Руки оттягивали пакеты, врезаясь пластиковыми ручками в ладони, спина ныла, но я бежала, потому что «муж голодный», «муж придет», «надо кормить».

Сегодня я вышла из проходной медленно.


Дождь кончился, оставив на асфальте черные блестящие лужи, в которых отражались огни фонарей. Воздух был сырым, холодным, пахло мокрым бетоном и выхлопными газами. Город жил своей жизнью: люди спешили, машины стояли в красных реках пробок, витрины горели призывными огнями.


Я стояла на крыльце и чувствовал странную растерянность. Ноги по привычке дергались в сторону магазина. Мозг давал команду: «Стой. Отставить».

В кармане, у бедра, завибрировал телефон. Длинно, настойчиво.


Аркадий.


Наконец-то. Голод — не тетка, гордость пришлось засунуть поглубже, туда же, где была его совесть.


Я достала аппарат. На экране высвечивалось фото: Аркадий в солнечных очках, улыбающийся, на фоне моря (Турция, три года назад, путевку оплачивала я с "шабашек"). Подпись: «Любимый».


Надо бы переименовать. «Любимый» звучало как издевательство, как плевок. «Должник»? «Паразит»? «Бывший»? «Ошибка молодости»?


Я не стала отвечать. Нажала боковую кнопку громкости, чтобы заглушить звонок, и убрала телефон в карман. Пусть вибрирует. Пусть думает, что я занята. Или умерла. Или мне все равно. Последнее было ближе всего к правде.

Я пошла к метро.


У входа в подземку, как всегда, шла стихийная торговля. Бабушки с соленьями, тетки с вязаными носками, угрюмые мужики с грибами.


Я прошла мимо «Пятерочки». Мой внутренний эконом завыл: «Там скидки на гречку! Там масло по сто двадцать!». Я заткнула его усилием воли.


Я зашла в «Азбуку Вкуса» — магазин, в который раньше заходила только как в музей, чтобы посмотреть на красивые этикетки и возмутиться ценами.


Там пахло свежей выпечкой, дорогим кофе и спокойствием.


Я взяла корзинку. Она была легкой, плетеной, изящной, не чета грязным железным тележкам.

Я прошла к сырному отделу.


Сыр с голубой плесенью. «Горгонзола». Маленький треугольничек, сто грамм. Цена — как килограмм "Российского" в соседнем ларьке.


Я положила его в корзину.


Потом подошла к полке с фруктами. Взяла одну грушу. Огромную, желтую, китайскую, завернутую в индивидуальную бумажную сеточку, как драгоценность.


И бутылку хорошей минеральной воды в стекле.

На кассе я заплатила восемьсот пятьдесят рублей.


Внутри шевельнулась жаба: «Зоя, это дорого! На эти деньги можно было сварить пятилитровую кастрюлю борща на три дня! С мясом!».


«Да, — ответила я жабе. — Можно. Но этот борщ съел бы Аркадий. А этот сыр съем я. Чувствуешь разницу в инвестициях? Я вкладываю в себя».

Я вышла из магазина с маленьким крафтовым пакетиком. Он почти ничего не весил.


Впервые за двадцать лет я ехала домой в час пик без ощущения, что я — вьючное животное.

***

Ключ повернулся в замке с сухим, четким щелчком.


Я открыла дверь.


Из квартиры пахнуло чем-то тяжелым, затхлым. Смесью несвежего воздуха (никто не проветривал весь день), едва уловимого запаха вчерашнего перегара и отчетливой гари.

— Явилась! — голос Аркадия прогремел из гостиной, как только я переступила порог.

Я не спеша сняла пальто. Аккуратно повесила его на плечики. Поправила шарф.


Посмотрела на пол.


Моя утренняя «инсталляция» из грязных рубашек исчезла. Видимо, Аркадий все-таки убрал их. Или, что вероятнее, распихал ногами по углам, чтобы не мешали ходить.


Я прошла в коридор, цокая каблуками.

Аркадий стоял в дверях кухни, перекрывая проход своим телом. Он был в домашних трениках с пузырями на коленях и той самой майке-алкоголичке, в которой спал. Вид у него был воинственный и одновременно жалкий. Волосы всклокочены, лицо помятое, серое, под глазами мешки.


— Ты где шляешься?! — заорал он, не дожидаясь приветствия. — Время восемь! Я звоню битый час! У тебя совесть есть?

Я спокойно, как ледокол, обошла его и вошла на кухню.


— Я была на работе, Аркадий. А потом в магазине.


— В магазине? — он оживился, глаза жадно метнулись к моему крошечному пакету с логотипом «АВ». — А где еда? Где сумки? Ты что, ничего не купила?

— Еда здесь, — я поставила пакет на стол. — Моя еда.

Он опешил. Рот приоткрылся.


— В смысле... твоя? А я? Ты знаешь, что я весь день ничего не ел? Я утром опоздал из-за твоих выкрутасов с рубашкой! Я на работе давился кофе из автомата! Прихожу домой — думал, ужин, думал, ты остыла, дурь из башки выветрилась... А тут?!


Он обвел рукой кухню широким жестом трагического актера.

Кухня была полем битвы, которое оставили мародеры. Стол был засыпан крошками хлеба и печенья. Банка сгущенки стояла открытой, с присохшей к краю ложкой, рядом растеклось липкое пятно. В раковине высилась гора посуды — чашки, тарелки со следами кетчупа (видимо, он нашел старые сосиски?). Но главное украшение стояло на плите.


Маленькая сковородка. В ней чернела обугленная, скукоженная масса, бывшая когда-то яйцами.

— Я пытался яичницу сделать! — ткнул он пальцем в сковородку, заметив мой взгляд. — Они пригорели! Мгновенно! Потому что сковородка — говно! Ты почему нормальную посуду не купишь? Все деньги на шмотки тратишь?

Я посмотрела на сковородку. Это была отличная тефлоновая сковорода «Tefal», которую я купила месяц назад.


— Сковорода исправна, — сказала я ровно, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Неисправен оператор. Масло надо наливать, Аркадий. И огонь убавлять. И отходить от плиты к телевизору не стоит.

Я достала из пакета сыр, грушу и воду.


Села за стол. Прямо посреди крошек и липких пятен.


Отодвинула банку со сгущенкой в сторону мизинцем.


— Аркадий, сядь, — сказала я.

Он не сел. Он начал метаться по кухне, пять шагов туда, пять обратно, как тигр в тесном вольере зоопарка.


— Нет, ты мне объясни! Что происходит? У тебя климакс? У тебя любовник? Ты в секту попала? Что за бойкот? Я муж, я требую уважения! Я деньги в дом приношу! Я, между прочим, глава семьи!

— Деньги? — я подняла на него глаза и посмотрела с легким интересом. — Ты про те сто двадцать пять тысяч, что ушли на браслет?


Он поперхнулся воздухом. Лицо его пошло красными пятнами, шея надулась.


— Ты опять начинаешь? Я же объяснил! Это корпоративный подарок! Это фонд фирмы! Я просто курьер! Ты что, тупая? Не понимаешь, как бизнес работает?


— Ври дальше, Аркадий. — Я говорила без эмоций. Просто констатировала факт, как диктор погоды сообщает о дожде. — Ты врешь. И мы оба это знаем. Но сейчас речь не об этом.

Я достала нож (свой любимый, для фруктов) и аккуратно отрезала кусочек сыра. Положила в рот. Вкус был божественный. Острый, сливочный, пряный, с нотками плесени.


Аркадий остановился. Он смотрел на то, как я жую, и сглатывал голодную слюну. Его кадык дергался.


— Зоя, хватит жрать! Приготовь поесть! Я мужик, мне мясо нужно! Я не козел, я траву и сыр этот вонючий не ем!

— Аркадий, — я прожевала, наслаждаясь послевкусием. — Вспомни вчерашний вечер. Ты подарил мне мультиварку.


— Ну! И что? Дорогая вещь! Флагман!


— Ты сказал: «Она сама варит, сама парит, тебе не надо стоять у плиты».


— Ну!


— Вот она.

Я кивнула на подоконник.


Там, полускрытая шторой, стояла огромная коробка. Я упаковала её утром, перед уходом, заклеила скотчем, но верх оставила приоткрытым. Внутри, в пенопласте, покоилось черное пластиковое чудо техники. Саркофаг для моей кухонной карьеры.


— Пользуйся, — сказала я.

— Ты издеваешься? — взвизгнул он, голос сорвался на фальцет. — Я не умею! Я не повар! Это бабское дело!


— Это не бабское дело, Аркадий. Это бытовой прибор. Как автомобиль. Ты же водишь машину? Там сложнее. Педали, руль, знаки, сцепление. А тут — одна кнопка. «Вкл». И еще одна — «Старт».


Я встала. Подошла к коробке. Сунула руку внутрь и достала оттуда книжечку в глянцевой обложке, которую специально положила сверху.


«Инструкция по эксплуатации. 100 рецептов для счастливой жизни».

Я швырнула книжечку на стол перед ним. Она проскользила по пластику, сбив пару крошек, и ударилась о банку со сгущенкой.


— Читать умеешь? Буквы знакомые?


— Зоя... — в его голосе появилась угроза.


— Страница 12. «Варка супа». Страница 18. «Тушение мяса». Продукты в морозилке. Нож в ящике. Вода в кране. Дерзай.


— Я не буду этого делать! — заорал он, топая ногой, как капризный трехлетка. — Это унизительно! Я прихожу с работы, я устал! Я деньги зарабатывал!


— Я тоже пришла с работы, Аркадий. Я тоже устала.


— У тебя работа — тряпки перекладывать! Сидишь там на жопе ровно! А я с людьми работаю! Я нервы трачу!


— А я трачу жизнь. На то, чтобы обслуживать человека, который считает меня обслугой.

Я снова села и откусила грушу. Сок брызнул на губы. Сладкий, медовый.


— Дефолт, Аркадий.


— Чего? — он замер, сжимая кулаки.


— Бытовой дефолт. Предприятие «Кухня Зои» закрыто. Повар уволился из-за невыплаты зарплаты, отсутствия премий и хамского отношения руководства. Оборудование передано в лизинг новому управляющему. То есть тебе.

Он смотрел на меня, выпучив глаза. Он все еще не верил. В его картине мира это было невозможно. Солнце не может погаснуть. Гравитация не может исчезнуть. Жена не может перестать готовить. Он думал, я сейчас пошучу, встану, надену передник, скажу «ну ладно, дурачок» и начну чистить картошку.


— Ты серьезно? — спросил он сипло. — Ты вот так... из-за какой-то бумажки... оставишь мужа голодным?


— Я оставляю мужа взрослым. Ты дееспособный мужчина, 52 года. Руки, ноги, голова на месте. Ты не инвалид, Аркадий. Хотя, судя по тому, что ты не можешь пожарить яйца, не спалив кухню, ты бытовой инвалид первой группы.

Он схватил инструкцию и швырнул её на пол. Глянцевая книжка ударилась об плитку и раскрылась на странице с рецептом шарлотки.


— Пошла ты! — крикнул он, брызгая слюной. — Стерва! Сама жри свой плесневелый сыр! Я закажу пиццу! На зло тебе!


— Заказывай, — кивнула я, наливая себе воды в бокал. — Деньги у тебя есть. Ты же богатый. На браслеты хватает, на пиццу тем более хватит. «Аллочка» наверняка любит пиццу.

Он выхватил телефон дрожащими пальцами.


— Алло! Пиццерия? Доставку! Самую большую! «Мясной пир»! С ветчиной, с грибами, с двойным сыром! Да! Адрес...


Он диктовал адрес, глядя мне в глаза с вызовом. Он думал, меня это заденет. Что я закричу: «Не трать деньги, это вредно! Это химия!». Что я брошусь отнимать телефон.


А мне было все равно.


Пусть ест хоть картон. Это его желудок. И его кошелек.

Он закончил разговор и победоносно посмотрел на меня.


— Через сорок минут привезут! И я все съем один! Тебе даже корки не дам! Будешь знать!


— Приятного аппетита, — я доела грушу. Вытерла руки салфеткой. — Посуду за собой помоешь сам. И коробку от пиццы выкинешь. Мусоропровод на этаже.

Я встала, взяла свой недоеденный сыр и воду.


— Ты куда? — он растерялся. Сценарий снова сломался. Я не плакала, не ругалась, не завидовала пицце.


— Отдыхать. У меня свободный вечер. Мультиварка же работает за меня. Ах, да, она в коробке. Ну, значит, работает воображение.


— Зоя! Стой! Мы не договорили!

Я вышла из кухни.


Спиной я чувствовала его взгляд — растерянный, злобный, непонимающий. Взгляд брошенного пса, который не понимает, почему хозяин перестал наполнять миску.

В гостиной я наткнулась на гладильную доску. Она стояла разложенная посреди комнаты, как баррикада. На ней валялись серые брюки Аркадия. Мятые, с какой-то белесой полосой — видимо, он пытался их погладить утром, но бросил.


Утюг стоял рядом, на подставке, холодный. Провод валялся на полу.


Тот самый «сломанный» утюг.

Я подошла к доске.


Взяла брюки двумя пальцами, как дохлую мышь, и сбросила их на кресло.


Сложила доску с громким лязгом. Убрала её за шкаф.


Утюг смотала. Он был вполне рабочий, но Аркадий этого не знал. И проверять он боялся — вдруг и правда «коротнет». Я убрала утюг в нижний ящик комода, подальше. С глаз долой.


Комната стала просторнее.

Я пошла в спальню.


Закрыла дверь. На этот раз на защелку.


Села на кровать.


Включила торшер. Мягкий желтый свет залил пространство, выхватывая из полумрака корешки книг.


За стеной, на кухне, гремел Аркадий. Он специально громко двигал стулья, включал воду так, что трубы гудели, что-то ронял. Он создавал шум, чтобы привлечь внимание. Как ребенок, который разбил вазу и ждет, когда мама прибежит ругать.


Но мама не прибежит.


Мама уволилась без выходного пособия.

Я открыла книгу, но читать не могла.


Я слушала.


Вот он включил телевизор на кухне. Громко. Какой-то боевик, стрельба, визг тормозов.


Вот хлопнула входная дверь — курьер привез пиццу.


— Сколько-сколько?! — голос Аркадия пробился даже сквозь телевизор. — Грабеж! Ладно, на, сдачи не надо.


Шуршание коробки. Чавканье.


Запахло горячим тестом, дешевой колбасой, орегано и расплавленным сыром. Запах просочился даже через закрытую дверь, дразня рецепторы.


Мой организм, привыкший к сытным ужинам, предательски заурчал.


Я отломила кусочек сыра.


«Терпи, — сказала я себе. — Свобода требует жертв. Лучше голодать, чем есть из рук того, кто тебя предал и считает дурой».

Через час звуки на кухне стихли.


Шаги. Тяжелые, шаркающие.


Он подошел к двери спальни.


Дернул ручку.


Закрыто.


— Зоя, — голос глухой, обиженный, сытый. — Открой.


— Нет.


— Я спать хочу. Это моя кровать.


— Твоя кровать в гостиной. На диване. Там же, где ты спал вчера.


— У меня спина болит! Ты изверг! Я сегодня весь день на ногах!


— Выпей обезболивающее.


— Зоя, ну хватит уже! Ну поссорились и хватит! Я наелся, я добрый. Давай мириться. Я даже... я могу тебе кусок пиццы оставить. Хочешь?

Щедрость невиданная.


— Я не ссорилась, Аркадий. Я просто перешла на новый формат отношений. Партнерский. Ты ешь свою пиццу, я ем свой сыр. Ты спишь на своем диване, я на своей кровати.


— Какой к черту партнерский?! Мы семья!


— Были семьей. Пока ты не начал выводить активы на сторону.

Он помолчал. Тяжело засопел.


— Ты все про браслет? — в голосе прорезалось раздражение. — Да сдался тебе этот браслет! Ну купил и купил! Я, может, перепродал его потом! Спекуляция! Бизнес!


— Ври дальше, Аркадий. Спокойной ночи.

Он пнул дверь ногой.


— Сука!


И ушел.


Я слышала, как он ворочается на диване в гостиной. Как он кряхтит, пытаясь устроиться на узком сиденье. Как матерится сквозь зубы.


Ему было плохо. Ему было неуютно. Ему было одиноко.


В его мире, где он был Солнцем, вокруг которого вращаются планеты-слуги, внезапно погас свет. Планеты сошли с орбиты и улетели в открытый космос.

Я погасила торшер.


Легла под одеяло.


Положила руку на пустую половину кровати. Прохладно.


Страшно ли мне?


Да.


Я не знала, что будет завтра. Хватит ли у меня денег снять жилье, когда он меня выгонит (а он попытается, я знала его мелочную натуру). Как я скажу Василисе. Как поделю имущество.


Но этот страх был другим. Это был страх перед прыжком с парашютом. Страшно шагнуть в бездну, когда стоишь на краю люка. Но когда ты летишь — ты чувствуешь ветер.

Я вспомнила сегодняшний день.


Оверлок. Людочка. «Вы — гений, Зоя Павловна».


Я могу починить машину. Я могу настроить строчку.


Я могу настроить свою жизнь.


Инструкция проста: убрать лишнее, затянуть ослабленное, смазать работающее. И безжалостно выкинуть бракованные детали.

— Спокойной ночи, Зоя, — прошептала я. — Ты молодец. Ты выдержала первый день блокады.

За окном шумел ночной город. Где-то там, в одной из тысяч светящихся квартир, возможно, сидела Аллочка и любовалась браслетом, примеряя его перед зеркалом. Она не подозревала, что этот браслет — тикающая бомба, которая скоро разнесет её уютный мирок за чужой счет. Что скоро ей придется узнать, сколько стоит обслуживание Аркадия Васюкова.


А я засыпала.


И мне не снились ни грязные рубашки, ни пригоревшие яйца.


Мне снилось море. Огромное, чистое, холодное море, в котором я плыла одна, и никто не тянул меня на дно, хватая за ноги.

***

Проснулась я за минуту до будильника. 5:59.


Организм, перестроенный на военное положение, мобилизовался.


Никакой вялости. Никакого желания поваляться.


Я встала, заправила постель. Идеально ровно, уголок к уголку, без единой складки. Моя территория должна быть безупречной.


Вышла из спальни.

В гостиной, на диване, храпел Аркадий. Он спал, свесив руку к полу, рядом валялась пустая коробка из-под пиццы с жирными пятнами масла. На ковре — крошки. В комнате стоял тяжелый, спертый дух чеснока, дешевой колбасы и перегара.


Я прошла мимо на цыпочках. Не потому, что боялась разбудить. А потому, что не хотела с ним разговаривать. Видеть его не хотела.

Ванная. Душ. Контрастный. Ледяная вода — кипяток — ледяная.


Я надела свое лучшее белье. То, которое берегла для особого случая. Черное, кружевное, дорогое. Никто его не увидит под свитером, но я знала, что оно на мне. Это давало осанку. Спина выпрямлялась сама собой.


На кухне я сделала кофе.


Только себе.


Чашка дымилась в моих руках. Аромат был горьким и честным.


Я посмотрела на часы. 6:45.


Аркадию вставать через пятнадцать минут, если он хочет успеть.


Его рубашка — та самая, которую он вчера так и не погладил, а потом в истерике бросил на кресло — так и лежала там, мятым белым комом. Рядом с коробкой от пиццы. Натюрморт «Жизнь холостяка».

Я допила кофе. Помыла чашку. Вытерла насухо. Поставила в шкаф.


На столе я достала свой блокнот и открыла новую страницу. Написала список целей на неделю:

Найти риелтора.

Собрать документы на квартиру.

Купить себе билеты в театр. На первый ряд.

Я оделась. Взяла сумку.


Посмотрела на спящего мужа.


Рот открыт. Слюна течет на подушку. Он что-то бормотал во сне, дергал ногой.


Раньше я бы подошла, поправила одеяло, поцеловала в колючую щеку, прошептала: «Вставай, солнышко, завтрак стынет».


Сейчас я смотрела на него как на посторонний предмет интерьера, который безнадежно портит композицию и требует утилизации.


— Гнить тебе в этой пицце, — беззлобно подумала я.

Я вышла из квартиры.


На лестничной площадке столкнулась с соседкой, бабой Валей. Она тащила мусорное ведро, шаркая тапочками.


— Ой, Зоенька, рано ты сегодня! — заулыбалась она. — А Аркадий-то что? Небось, спит еще, барин?


— Спит, Валентина Петровна. Пусть спит. У него сегодня тяжелый день. День открытий.


— Каких открытий? — не поняла соседка, подслеповато щурясь.


— Открытия того, что булки на деревьях не растут, а рубашки сами не гладятся. И что жена — это не бытовая техника.

Я улыбнулась ей и побежала вниз по лестнице.


Легко.


Быстро.


Навстречу новому дню, в котором я никому ничего не должна.

## Глава 6. Грязный воротничок (Аркадий)

от лица Аркадия

Пробуждение началось с ощущения, что меня переехал асфальтоукладчик.


Я открыл глаза. Прямо перед носом маячила серая обивка дивана. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, а на языке лежал мерзкий, маслянистый привкус вчерашней пиццы с дешевой колбасой. Шея затекла так, что попытка повернуть голову отозвалась хрустом и острой болью.

Я с кряхтением перевернулся на спину. Дизайнерский итальянский диван, которым я так гордился перед гостями («Натуральная кожа! Эргономика!»), оказался изощренным пыточным инструментом. Его жесткие валики всю ночь впивались мне в ребра, а узкое сиденье, с которого я трижды падал во сне, явно проектировали для карликов-аскетов, а не для нормального мужчиныв теле.

В квартире стояла неестественная, мертвая тишина.


Обычно в это время я слышал уютное шкварчание на кухне, шум воды, тихий звон посуды — звуки работающего на меня механизма по имени Зоя.


Сейчас — ни звука.


Я скосил глаза на настенные часы.


Стрелки показывали 7:50.

Меня подбросило, как от удара током.


— Семь пятьдесят?!


В восемь тридцать я должен быть в офисе! Сегодня планерка у Генерального! Виктор Сергеевич специально прилетает из головного офиса, чтобы устроить разнос за падение продаж. Опоздание — это смерть. Это расстрел на месте без суда и следствия.

— Зоя! — заорал я, путаясь ногами в колючем пледе и чуть не падая на пол. — Твою мать! Почему не разбудила?!

Тишина в ответ была такой плотной, что звенело в ушах.


Я рванул дверь спальни. Не заперто.


Кровать идеально заправлена, ни единой складки. Окно открыто на проветривание, шторы колышутся от холодного ноябрьского ветра. Ни души.


На кухне — та же картина, только хуже. На столе, как памятник моему вчерашнему позору, красовалась открытая коробка с недоеденной пиццей. Жирные пятна масла пропитали картон и оставили след на дорогой столешнице. В раковине громоздилась гора грязной посуды — моя вчерашняя чашка, тарелка.

Ни завтрака. Ни контейнера с собой. Ни записки.


Она просто ушла.


Снова.

— Ну погоди, — прошипел я, чувствуя, как паника сменяется бешенством. — Ну, стерва. Это саботаж. Это диверсия против кормильца семьи! Ты мне за это ответишь!

Я метнулся в ванную. Времени на душ не было. Плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть отеки. Из зеркала на меня смотрел помятый мужик с землистой кожей и красными прожилками в белках глаз. Щетина, которую я обычно сбривал по утрам под радио «Джаз», сейчас торчала неопрятными седыми кустами.


— Сойдет, — буркнул я своему отражению, хватая зубную щетку. — Скажу, что работал всю ночь над стратегией. Стиль «брутальная усталость».

Я выскочил в коридор к шкафу и замер.


Рубашка.


Главный атрибут моего успеха. Белый флаг, с которым я иду побеждать в корпоративных войнах.


Вчера я в истерике швырнул ее на кресло. Ту самую, Henderson, под запонки.


Она так и лежала там, где упала.


Я поднял ее двумя пальцами, как дохлую крысу.


Зрелище было жалким. Ткань, которая должна сиять белизной и хрустеть от крахмала, напоминала жеваную туалетную бумагу. Рукава скручены в жгут, на воротнике жесткий залом, а на манжете — серое пятно от пыли (когда я вчера уронил ее на пол).

Я застонал и рванул дверцы шкафа.


Там висели мои костюмы — в чехлах, слава богу. А вот на полке с рубашками царил хаос, который я сам же вчера и устроил.


Голубая — мала в шее, я в ней задыхаюсь.


В полоску — старая, воротник уже потертый, перед Генеральным в такой стыдно.


Розовая — господи, кто вообще придумал розовые рубашки для мужчин? Ах да, Зоя купила на распродаже.


Оставалась только одна. Та, что в руках. Белая. Статусная. Мятая в хлам.

— Ладно, — сказал я себе, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Ты мужик или кто? Ты руководишь отделом из пятнадцати человек. Неужели ты не справишься с куском хлопка?

Я вспомнил слова Зои: «Утюг сгорел. Заискрил, дым пошел, пробки выбило».


Я посмотрел на комод, в нижний ящик которого она его убрала.


Если он и правда сгорел, то мне конец. Идти в таком виде к Генеральному — это подписать заявление об увольнении.


Но выбора не было.


Я достал гладильную доску из-за шкафа. Эта чертова конструкция всегда меня бесила. Ножки разъезжались, рычаг заедал. Я прищемил палец, пока устанавливал ее посреди гостиной. Она встала криво, качаясь, как пьяный матрос.

Я вытащил утюг. Выглядел он целым. Подошва гладкая, провод не оплавлен.


С замиранием сердца, ожидая вспышки и удара током, я воткнул вилку в розетку. Зажмурился.


Ничего не бахнуло.


Я приоткрыл один глаз. Лампочка на ручке весело горела оранжевым светом. Утюг начал нагреваться, издавая тихое, мирное потрескивание.

— Ах ты ж... — выдохнул я. — Работает! Она наврала!


Волна возмущения накрыла меня с головой. Она соврала мне в лицо! Она заставила меня паниковать, нервничать, чувствовать себя беспомощным, просто чтобы... чтобы что? Чтобы наказать?


— Мелкая, мстительная тварь, — прошипел я, хватая рубашку. — Ну ничего. Аркадий Васюков не из тех, кто сдается перед бытовой техникой. Я сам все сделаю. И лучше тебя!

Я натянул рубашку на доску.


С чего начинать? С рукавов? Со спины?


Зоя всегда делала это как-то быстро, играючи, словно танцевала. Вжик-вжик — и готово.


Я провел утюгом по спине. Ткань разгладилась, но тут же собралась в новые складки с другой стороны, потому что я потянул слишком сильно.


— Черт!

Так, воротник. Это лицо мужчины.


Я начал давить носом утюга на уголок воротника. Нужно было нажать кнопку пара, я видел, как она это делает. Я нажал.


Вместо легкого облачка из подошвы вырвалась мощная струя кипятка и пара, сопровождаемая звуком «ПФФФРРР!».


Утюг плюнул ржавой водой.


Видимо, Зоя давно его не чистила (еще один минус ей в карму!).


— Ааай! — я отдернул руку, обваренную паром.

Утюг выскользнул из пальцев и упал плашмя прямо на полочку рубашки.


Я схватил его через секунду, матерясь сквозь зубы, но было поздно.


На белоснежной ткани, чуть ниже кармана, там, где сердце, расплылось желтоватое пятно. След от перегретой керамики и ржавой воды.

Я смотрел на это пятно, и мне хотелось плакать. Или разнести эту квартиру в щепки.


Время 8:10.


Я безнадежно опаздывал.


Выводить пятно было нечем и некогда. Гладить дальше — бессмысленно. Рукава выглядели так, будто их жевала корова, воротник стоял колом, но с одной стороны был примят. И это желтое клеймо на груди.


Но другой рубашки не было.

Я надел ее. Она была еще горячей и влажной местами. Противно липла к телу.


Натянул пиджак. Застегнул на все пуговицы, пытаясь скрыть пятно. Если сидеть ровно и не жестикулировать, может, и не заметят. Галстук... Черт с ним, с галстуком, завязывать его я умел плохо, обычно Зоя подавала мне уже готовый узел. Пойду без него. Скажу: «Европейский стиль».

В животе урчало так, что стены вибрировали.


Я метнулся на кухню, схватил из коробки холодный, засохший кусок пиццы («Мясной пир» за ночь превратился в «Сухарь с застывшим жиром») и, давясь на ходу, вылетел из квартиры.

***

Дорога была адом.


Москва стояла в десятибалльных пробках, словно сговорившись с моей женой. Небо рыдало серым дождем, дворники скрипели по стеклу с противным звуком (резинки стерлись, я все ждал, что Зоя напомнит заехать в сервис, но теперь напоминать некому).


На панели приборов загорелась оранжевая лейка: «Закончилась омывающая жидкость».


— Да что ж ты будешь делать! — взвыл я, ударяя ладонью по рулю. — Зоя! Ты и воду не залила?!


Конечно. Машина оформлена на нее, но езжу я. И обслуживала ее всегда она — загоняла на мойку, доливала жидкости, следила за ТО. Я был просто пользователем.


Теперь и «Опель» был против меня.

Я ехал практически вслепую, размазывая грязь дворниками, и жевал сухую корку пиццы. Крошки сыпались на брюки. Я попытался смахнуть их и оставил жирный след на бедре.


— Прекрасно! — истерически хохотнул я. — Просто прекрасно! Бомж-стайл!

Телефон молчал.


Обычно, если я опаздывал или уезжал без завтрака, она писала: «Аркаша, ты как? Купи булочку по дороге, не ходи голодным, у тебя желудок».


Сейчас — тишина.


Эта тишина бесила больше всего. Она означала, что ей плевать. Что она не мучается совестью, не переживает, как я там, бедный. Она просто вычеркнула меня.

«Ничего, — думал я, нагло подрезая таксиста. — Приползешь. Деньги кончатся, гордость поутихнет. Кому ты нужна в свои пятьдесят с прицепом в виде швейной машинки? А я — мужчина в расцвете, "Золотой актив". За мной очередь выстроится».

Мысль об очереди немного согрела. Я вспомнил Аллу.


Моя отдушина. Мой праздник. Моя «страстная».


Надо будет позвонить ей в обед. Пожаловаться. Пусть пожалеет. Женщины любят жалеть героев, попавших в переплет. Расскажу, как я героически выживаю в условиях домашнего террора. И может быть, напрошусь на ужин. Бесплатный. Потому что после покупки браслета на карте осталось пять тысяч рублей до зарплаты, а зарплата только через две недели.

Я влетел в офис в 9:15.


Опоздание на сорок пять минут.


В приемной царила паника. Секретарша Леночка (глупая, но ноги от ушей) посмотрела на меня с ужасом.


— Аркадий Петрович! Там уже начали... Виктор Сергеевич спрашивал, где вы. Он злой как собака.


— Пробки, Лена! — гаркнул я, пробегая мимо и на ходу приглаживая всклокоченные волосы. — Вся Москва стоит! Собянин опять плитку перекладывает!

Я рванул дверь переговорной.


Двенадцать пар глаз уставились на меня.


Во главе длинного стола сидел Генеральный — Виктор Сергеевич, сухой, желчный старик в идеально сшитом итальянском костюме. Рядом — коммерческий, мой непосредственный шеф. И вся свора начальников отделов. В воздухе пахло дорогим кофе и страхом.

— А вот и наш главный керамист, — голос Генерального был тихим, вкрадчивым, но от этого еще более страшным. — Мы уж думали, вы, Аркадий Петрович, решили сменить сферу деятельности. Или в пробке родили?

По столу прошел нервный смешок.


— Прошу прощения, Виктор Сергеевич, — я попытался изобразить уверенную улыбку, проходя к своему месту. — Форс-мажор. Авария на Ленинградке, все перекрыли. Стоял намертво.


— Надеюсь, авария не с вашей головой? — Генеральный внимательно посмотрел на меня поверх очков.

Я сел, стараясь вжаться в кресло.


Взгляд Генерального скользнул по моему лицу (трехдневная щетина, которую я выдавал за стиль), спустился ниже... и остановился на рубашке.


Я инстинктивно запахнул пиджак плотнее, но пуговица на животе предательски натянулась.


Воротник рубашки торчал кривым углом. А то самое желтое пятно от утюга виднелось в вырезе пиджака как медаль за идиотизм.

Виктор Сергеевич поморщился, словно почувствовал неприятный запах.


— Вы выглядите... помятым, Аркадий Петрович, — брезгливо заметил он. — У нас здесь совещание директоров, а не встреча выпускников после недельного запоя. От вас, простите, пиццей пахнет на весь кабинет.


— Я... — я покраснел так, что уши, казалось, сейчас задымятся. — Я работал всю ночь. Над стратегией. Не успел переодеться.


— Стратегией поедания пиццы? — уточнил Генеральный. — Приведите себя в порядок к следующему разу. Если он будет. Садитесь и молчите.

Я вжался в кресло, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал, к крысам. Там было бы уютнее.


Рядом сидел Сашка, начальник логистики, мой давний конкурент и завистник. Он наклонился ко мне и шепнул, дыша мятной жвачкой:


— Аркаша, ты чего? Жена утюг пропила? Или из дома выгнала? Видок, брат, реально как у бомжа с вокзала. И пятно на штанах. Ты что, едой жонглировал?

— Отвали, — огрызнулся я шепотом. — Утюг сломался.


— А химчистки в Москве закрыли? — хмыкнул он.

Весь остаток планерки я сидел как на иголках. Мне казалось, что все смотрят только на мой воротник и на жирное пятно. Что от меня разит потом и старой колбасой.


Я чувствовал себя голым.


Всю жизнь я считал, что мой статус, мой лоск, мое уважение в коллективе — это моя личная заслуга. Мой ум, моя харизма, моя порода.


Но сегодня, пряча глаза от шефа, я вдруг с леденящим ужасом понял: мой статус — это заслуга Зои.


Это она крахмалила эти чертовы воротнички, создавая мне ореол успешности. Это она следила, чтобы костюмы висели в чехлах, а не валялись комом. Это она выгоняла меня из дома вовремя, сунув в руки завтрак и влажные салфетки.


Я был королем, которого играла свита. И без свиты король оказался просто потным, плохо пахнущим мужиком в мятой тряпке.

***

К обеду настроение упало ниже плинтуса.


Генеральный разнес мой отчет в пух и прах. «Цифры не бьются, Аркадий Петрович. Вы теряете концентрацию. Может, вам в отпуск? За свой счет?».


Я вышел из офиса, чтобы проветриться. Курить хотелось страшно, хотя я бросил два года назад под давлением Зои. Сейчас я бы выкурил пачку, не глядя.

Я достал телефон. Надо позвонить Алле.


Она поймет. Она поддержит. Она же моя женщина-праздник.


Гудки шли долго. Она не любила брать трубку до двенадцати — спала.


— Алло? — голос был сонным, капризным, с хрипотцой.


— Привет, малыш, — я постарался придать голосу бархатные, мужественные нотки, но вышло жалобное скрипение. — Не разбудил?


— Разбудил, конечно, — зевнула она, и я услышал шуршание шелковых простыней (тех самых, на которых я лежал в выходные). — Я только легла под утро, мы с девчонками в клубе зависли. Что хотел?

Меня кольнуло ревностью. В клубе? Пока я тут страдал на жестком диване и давился сухой пиццей?


— Да так... Просто хотел голос услышать. Слушай, Алл, давай пообедаем? Мне нужно выговориться. День — просто ад. Шеф звереет.


— Ой, котик, я не могу, — в ее голосе не было и капли сочувствия. — У меня запись на ноготочки в два, а потом массаж лица. Я занята. Давай вечером? Сводишь меня в тот рыбный ресторан, на Тверской? Я хочу устриц.

Меня бросило в холод. Рыбный ресторан. Устрицы. Чек там будет тысяч пятнадцать, минимум. А у меня в кармане — дыра.


— Вечером я не могу, — соврал я. — У меня... дома сложная ситуация. Зоя лютует.


— А, твоя старушка? — Алла хихикнула, и это прозвучало зло. — Узнала про браслет?


— Узнала.


— И что? Скандал? Тарелки била?


— Хуже, — я вздохнул, глядя на мокрые ботинки. — Она объявила бойкот. Не готовит, не стирает. Устроила, понимаешь, забастовку. Я сегодня на работу пошел в неглаженом. Представляешь? Шеф заметил. Позор на всю фирму.

Я замолчал, ожидая, что она скажет: «Бедненький! Приезжай ко мне, я тебя накормлю, рубашку отпарю, у меня же есть отпариватель! Плюнь на нее!».


Но Алла помолчала секунду и выдала брезгливо:


— Фу, Аркаш. Ты что, реально в мятом пошел? Ну ты даешь. Ты же лицо фирмы, ты сам говорил. Нельзя так опускаться. Мне бы стыдно было с тобой рядом стоять, если ты как жеванный.


— Так я не виноват! Это она утюг спрятала!


— Ну так купи новый! Или в прачечную сдай. Или домработницу найми. Ты же мужик, решай проблемы! А то звонишь и ноешь: «Жена не погладила». Смешно даже. Ладно, мне бежать пора, такси приехало. Пока!

Гудки.


Я стоял с телефоном в руке, и меня обтекало грязью проезжающих машин.


«Смешно даже».


Ей смешно. Ей плевать, что у меня проблемы. Ей плевать, что я потратил на нее последние деньги. Ей главное — «ноготочки» и чтобы я был красивым спонсором с устрицами.


Впервые образ «страстной Аллочки» дал трещину. Я увидел за длинными ресницами и пухлыми губами холодный, расчетливый оскал.


Она не станет мне гладить рубашки. Никогда.


Она создана для праздника. А праздник нужно оплачивать. А чтобы оплачивать, нужно работать. А чтобы работать, нужна чистая рубашка.


Круг замкнулся.

Желудок скрутило спазмом. То ли от голода, то ли от обиды.


Я поплелся в ближайшую «Крошку-Картошку». На нормальный бизнес-ланч денег было жалко — надо тянуть до аванса.


Взял самую дешевую печеную картофелину с наполнителем «салат оливье».


Сел за липкий столик в углу, где пахло хлоркой.


Попробовал.


Гадость. Майонез кислый, картошка полусырая, горошек твердый как пули.


Вспомнил Зоин оливье. С домашней бужениной, с яблочком антоновка, нарезанный кубиками идеального размера...


К горлу подступил ком.


Не от любви к жене. От жалости к себе.


Как она могла? Как она могла бросить меня вот так, одного, в этом жестоком мире общепита и мятых воротничков? Это же предательство! Мы в ответе за тех, кого приручили! А она приручила меня к комфорту, сделала меня зависимым, а теперь выкинула на мороз, как домашнего кота, который не умеет ловить мышей.

Мне нужен был союзник. Срочно.


Человек, который поймет меня. Который скажет, что Зоя не права. Что она монстр. Что я — жертва обстоятельств.


Алла отпала — она потребитель. Друзья? Сашка только поржет и разнесет сплетни.


Василиса.


Точно. Дочка.


Моя кровинушка. Папина дочка. Я баловал ее всю жизнь, покупал лучшие гаджеты, оплачивал институт (ну, то есть мы с Зоей оплачивали, но деньги-то я давал!). Она должна быть на моей стороне. Она современная, она поймет, что у мужчины могут быть... ну, маленькие слабости. И что мать реагирует неадекватно.

Я набрал номер дочери.


— Да, пап? — голос Василисы был бодрым, фоном играла какая-то клубная музыка. — Привет! Как юбилей прошел? Маме подарок понравился? Мультиварка зашла?

Она ничего не знала. Зоя ей не звонила.


Отлично. Первый ход за мной. Кто первый рассказал историю, тот и прав.

— Привет, солнышко... — я сделал голос максимально страдальческим, добавив старческой хрипотцы. — Юбилей... прошел. Подарок... ну, мама твоя, как всегда.


— В смысле? Ей не понравилось? Ты же говорил, это флагманская модель!


— Дочка, тут такое дело... — я выдержал паузу МХАТа. — Мама... она, кажется, немного не в себе.


— Заболела? — тревога в голосе.


— Психически, Вась. Психически. У нее, наверное, возрастной кризис. Гормоны, климакс, я не знаю. Она... она выгнала меня из спальни.


— Чего?!


— Да. Сплю на диване, спина отваливается, ходить не могу. Но это ладно. Она объявила мне голодовку. Дома шаром покати, ни крошки хлеба. Я сегодня на работу пошел голодный, представляешь? И в мятой рубашке.


— Почему в мятой?


— Она отказалась гладить! Сказала: «Сам делай». А я же не умею, ты знаешь. Я попробовал... — я посмотрел на свой палец, где было крошечное покраснение, и вдохновенно соврал: — Я обжегся, Вася. Сильно. Волдыри на ладони. Шеф орал на меня полчаса за внешний вид. Я, может, премию потеряю. А маме все равно. Она ходит с каменным лицом, улыбается и ест сыр. Одна. Мне не дает.

— Пап, ты серьезно? — Василиса была в шоке. — Мама? Наша мама? Голодом морит? Быть не может. Вы что, поругались из-за чего-то?


— Ну, было немного, — я уклончиво кашлянул. — Она нашла чек... ну, я там коллеге подарок покупал, от коллектива. А мама твоя себе нафантазировала невесть что. Ревность, Вася. Патологическая, больная ревность стареющей женщины. Она решила меня уничтожить. Просто стереть в порошок.

В трубке повисло молчание. Василиса переваривала информацию.


— Я сегодня с давлением слег почти, — добил я контрольным выстрелом. — Сердце колет. А она даже воды не подала. «Пей из крана», говорит.


— Ужас какой, — выдохнула дочь. — Бедный папочка. Я не знала, что у мамы так крышу снесло. Слушай, я приеду. Сегодня не могу, у меня зачет и вечеринка, а завтра приеду. Я с ней поговорю. Она не имеет права так с тобой обращаться! Ты же отец! Ты же работаешь! Ты нас кормишь!

— Приезжай, доченька, — я чуть не всплакнул от облегчения. Сработало. — Только ты ей не говори, что я жаловался. Я не хочу усугублять. Просто приедь, посмотри сама. Вправь ей мозги. Скажи, что семью рушить нельзя из-за глупых фантазий.


— Обязательно, пап. Ты там держись. Купи себе поесть чего-нибудь, хоть бургер. Я маму на место поставлю. Совсем она там у своих станков очерствела.

Я положил трубку.


На душе стало легче. Тяжесть немного отступила.


Союзник найден. Тяжелая артиллерия в виде любимой дочери скоро вступит в бой. Зоя не выстоит против Василисы. Дочка у нас с характером, вся в меня — потребитель, привыкший к комфорту. Она быстро объяснит матери, что если папе плохо, то плохо будет всем.

Я доел невкусную картошку, скомкал фольгу в шарик.


Взгляд упал на мое отражение в темном стекле витрины кафе.


Мятый воротник торчал как сломанное крыло. Пятно на груди. Усталые, бегающие глаза.


«Ничего, Аркадий, — сказал я себе. — Это временные трудности. Война только началась. И у тебя есть стратегия. Ты вернешь свой комфорт. Ты вернешь свои выглаженные рубашки и горячие ужины. А Зоя... Зоя еще приползет. Куда она денется из подводной лодки?»

Я встал, поправил пиджак, прикрывая пятно, и пошел к выходу.


Завтра приедет Василиса. Завтра справедливость восторжествует.


Главное — пережить еще один вечер на этом проклятом диване с коробкой «Доширака».

## Глава 7. Дочерний долг

Вторник выдался на редкость ясным, словно природа решила взять перерыв в своем бесконечном ноябрьском плаче. Я возвращалась с работы непривычным маршрутом — через центр, мимо сияющих витрин, в которых манекены в кашемировых пальто изображали счастливую, рафинированную жизнь.

В руке у меня был пакет из «Азбуки Вкуса». В нем лежала коробка с пирожными «Наполеон». Теми самыми — дорогими, «мокрыми», с заварным кремом, которые так любила Василиса в детстве. И баночка красной икры. И хороший листовой чай.

Я не праздновала победу. Я готовилась к переговорам.


Сегодня должна была приехать дочь.

Аркадий еще с утра, пока я пила кофе под его демонстративные стоны с дивана, успел кому-то пожаловаться по телефону. Я слышала обрывки фраз: «Мать совсем с катушек слетела», «морит голодом», «давление двести». Он вызывал подкрепление. Тяжелую артиллерию в лице единственного ребенка.

Я шла домой и ловила себя на странном чувстве — надежде.


Мне казалось, что Василиса — мой естественный союзник. Она молодая, современная девушка, учится в магистратуре, читает блоги про феминизм и личные границы. Она, в конце концов, женщина.


Я думала: «Я покажу ей чек. Я объясню ей цифры. Я расскажу про рубашки и про унижение. И она поймет. Она скажет: "Мама, ты права. Гнать этого паразита в шею"».

Я верила в женскую солидарность. Я верила в то, что воспитала личность, а не приспособленца. Ведь я вкладывала в нее не только деньги, но и душу. Я учила ее быть гордой.


Какая же я была наивная. Я забыла главное правило производства: если исходное сырье с гнильцой, никакой, даже самый талантливый технолог не сделает из него качественное изделие.

***

Дома было тихо. Аркадий, услышав поворот ключа, тут же ретировался в гостиную. Спектакль был подготовлен: плед натянут до подбородка, рядом на столике выставлена батарея пустых пузырьков из-под лекарств (которые он, кажется, собирал годами для таких случаев), а лицо скорбно повернуто к стене. В комнате пахло корвалолом — он специально накапал его на ватку и положил рядом для атмосферы.

Я прошла на кухню.


Здесь было чисто — спасибо моему бойкоту.


Я достала красивую скатерть — лен с вышивкой, которую берегла для гостей. Поставила чашки из костяного фарфора. Выложила пирожные на блюдо.


Это был не ужин примирения. Это был дипломатический прием. Я хотела встретить дочь не как замученная домохозяйка в халате, а как женщина, которая уважает себя и своего гостя.

Звонок в дверь раздался ровно в семь.


Василиса не имела своих ключей — она потеряла связку полгода назад и так и не сделала дубликат, привыкнув, что дома всегда кто-то есть, кто откроет.

Я открыла дверь.


На пороге стояла моя дочь. Василиса была красива той глянцевой, ухоженной красотой, которая требует больших инвестиций. Светлое пальто оверсайз, брендовая сумка, небрежно накинутый шарф, идеальная укладка «я только что проснулась».


Она пахла дорогим парфюмом — сложный, холодный запах, перебивающий затхлость нашего подъезда.

— Привет, мам, — она не обняла меня. Просто чмокнула воздух где-то в районе моего уха, стараясь не коснуться щекой, чтобы не смазать тональный крем.


— Здравствуй, Вася. Проходи.

Она вошла, брезгливо оглядывая пол в прихожей, словно искала, куда поставить свои дорогие ботинки на массивной подошве.


— Фу, мам, ну и запах у вас в подъезде. Кошками несет. Когда вы уже переедете в нормальный дом? Папа же обещал, что решит вопрос с расширением.

Она скинула пальто мне на руки. Привычным, отработанным годами движением. Как в гардеробе ресторана.


Я поймала тяжелую шерстяную ткань.


Раньше я бы молча повесила. Разгладила бы плечики.


Сегодня я держала пальто на вытянутых руках и смотрела на дочь.


— Вешалка справа, Василиса. У меня заняты руки.

Она удивленно вскинула брови — идеально выщипанные, графичные.


— В смысле? Тебе трудно повесить?


— Мне не трудно. Мне — не нужно. Это твое пальто.

Она фыркнула, выхватила у меня вещь и небрежно швырнула ее на крючок. Пальто повисло криво, зацепившись за петельку, рукав вывернулся.


— Началось, — пробормотала она. — Папа не врал. Ты реально какая-то токсичная стала.

Она прошла в комнату, даже не разуваясь. Прямо в уличных ботинках по паркету, который я натирала мастикой.


— Папочка! — ее голос мгновенно сменился с холодного на елейный. — Ты как? Живой?

Я осталась стоять в дверях.


Сцена была достойна премии «Золотая малина» за переигрывание. Аркадий приподнялся на локте, изображая невероятное усилие, словно поднимал могильную плиту.


— Доченька... Приехала... — прохрипел он. — Да ничего. Скриплю. Сердце вот только... жмет. И головокружение. От истощения, наверное. Сахар упал, поди.

Василиса метнула в мою сторону взгляд, полный праведного гнева.


— Мама! Ты видишь? Он еле говорит! Ты что, правда его не кормишь? Это же абьюз! Экономическое и физическое насилие!

Я спокойно прошла мимо них на кухню.


— Чай стынет, Василиса. Если ты хочешь поговорить фактами — иди сюда. Если ты хочешь участвовать в любительском театре — оставайся в партере.

Я села за стол. Прямая спина. Руки сложены перед собой. Я чувствовала себя аудитором перед нерадивыми менеджерами.


Через минуту Василиса появилась в дверях кухни.


Она была зла. Губы поджаты, ноздри раздуваются.


Она плюхнулась на стул напротив меня.


— Ну? — спросила она требовательно. — Что происходит? Что за детский сад, мам? «Не готовлю», «не стираю». Тебе пятьдесят лет, а ведешь себя как подросток в пубертате. Папа работает, он устает. Ты обязана обеспечивать тыл. Это твоя функция!

Слово «функция» резануло слух.


Отлично. Вот мы и перешли к определениям.


— Функция, — повторила я медленно. — Интересный термин. Скажи, Вася, а у тостера есть чувства? А у стиральной машины есть право на выходной?


— Не утрируй! Ты жена!


— Я жена. Не прислуга. Не рабыня. И не мультиварка. Кстати, о мультиварке.


Я кивнула на коробку в углу.


— Папа подарил мне ее на юбилей. Вместо внимания, вместо отдыха. Чтобы я работала эффективнее. Хороший подарок, правда?

Василиса закатила глаза.


— Ой, ну началось. Опять тебе подарок не тот. Мультиварка — это полезная вещь! Он заботился! А ты вечно всем недовольна. Тебе хоть звезду с неба достань, ты все равно найдешь, к чему придраться. «Криво висит», «не тот спектр». Ты душная, мам. С тобой тяжело.

Я достала из кармана сложенный листок. Чек.


Разгладила его на скатерти. Повернула к дочери.


— Посмотри.


— Что это? — она брезгливо взяла бумажку двумя пальцами с длинным маникюром.


— Это чек. Из кармана твоего отца. Дата — день моего юбилея. Сумма — сто двадцать пять тысяч рублей.


Василиса пробежала глазами по строчкам.


— Браслет... «Golden Era»... Ну и?


— Читай внизу. Там приписка.


— «Моей страстной Аллочке», — прочитала она вслух.

Повисла пауза.


Я ждала. Я смотрела на ее лицо, надеясь увидеть там шок, обиду за мать, возмущение.


Василиса положила чек на стол.


И пожала плечами.


— И что?

Мир качнулся. Стежки на ткани реальности лопнули.


— Что значит «и что»? — переспросила я тихо.


— Мам, ну ты как маленькая, — Василиса вздохнула, словно объясняла прописные истины неразумному ребенку. — Ну, купил. Ну, баба у него какая-то. И что теперь? Трагедия века?


— Он украл эти деньги из семьи, Василиса. Это четыре мои зарплаты. Он подарил мне кастрюлю, а любовнице — золото. Тебя это не смущает?

— Ой, не считай чужие деньги, это дурной тон, — отмахнулась она. — Папа зарабатывает, имеет право тратить. Ему, может, разрядка нужна. Ты себя в зеркало видела? Ты же вечно с кислым лицом, вся в проблемах, в работе, в своих тряпках. А мужику нужен праздник. Драйв. Энергия. Вот он и нашел... Аллочку. Это нормально. Это полигамия, мам. Биология.

Я смотрела на свою дочь.


Передо мной сидела красивая, молодая женщина, которая говорила словами старого, циничного сутенера.


— То есть, по-твоему, — сказала я ледяным тоном, — это нормально, когда муж использует жену как ресурс для обслуживания, а ресурсы — деньги и эмоции — отдает другой? Это называется «биология»?

— Это называется жизнь, мама! — Василиса повысила голос, в ее тоне прорезались истеричные нотки. — Все так живут! У Светки отец гуляет, у Машки вообще две семьи. И ничего, матери терпят. Потому что они мудрые! Потому что они понимают: худой мир лучше доброй ссоры. Надо уметь прощать. Надо быть выше этого. А ты... Ты просто эгоистка. Ты уцепилась за эту бумажку, чтобы разрушить всё, что у нас есть.

Она потянулась к пирожному, отломила кусочек вилкой и отправила в рот.


— Ммм, вкусно. «Азбука»? Хоть на это денег не пожалела.


Она жевала и говорила с набитым ртом:


— Ты сейчас чего добиваешься? Развода? Ок, разведетесь. И что дальше? Ты останешься одна в пустой квартире. Старая, никому не нужная разведенка с копеечной пенсией. Папа уйдет к этой Алле, у него все будет в шоколаде, он мужик видный. А ты? А я? Ты обо мне подумала?

— О тебе? — я с интересом посмотрела на нее.


— Да! Обо мне! — она стукнула вилкой по столу, оставив на скатерти кремовый след. — У меня магистратура платная, между прочим. Триста тысяч в год. Папа платит. А если ты его сейчас выдоишь своим разводом, если он уйдет и психанет, кто платить будет? Ты? С твоей зарплатой швеи?


— Технолога, — поправила я автоматически.


— Да какая разница! Копейки твои! Мне жить на что? Я машину хотела менять весной! Папа обещал добавить! А теперь что? Из-за твоей гордости я должна в метро ездить?

Вот оно.


Истина вылезла наружу, голая и неприглядная.


Ее не волновала моя боль. Ее не волновала измена отца. Ее не волновала справедливость.


Ее волновал только бесперебойный поток финансирования.


Она смотрела на наш брак не как на союз людей, а как на кормушку. И сейчас она боялась, что я, в своем бунте, опрокину это корыто.

Я встала. Подошла к окну.


На улице зажегся фонарь, освещая лужу, в которой плавал какой-то мусор.


Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Тихо, без агонии. Просто останавливается.


Это умирала моя иллюзия о том, что я — хорошая мать.


Я не воспитала дочь. Я вырастила паразита. Маленькую копию Аркадия, только в юбке и с лучшим маникюром.


Я оберегала ее от быта. «Васенька, не мой посуду, испортишь ручки». «Васенька, учись, я сама поглажу». «Васенька, тебе нужны эти сапоги, ты же девочка».


Я инвестировала в нее все свои силы. И получила дивиденды: полное, абсолютное равнодушие к моей судьбе.

— Знаешь, Василиса, — сказала я, не оборачиваясь. — Есть такое понятие в экономике — невозвратные инвестиции. Это когда ты вкладываешь деньги в проект, а он оказывается пустышкой. И умный инвестор в такой ситуации делает только одно: фиксирует убытки и закрывает проект. Чтобы не потерять остальное.

— Ты это о чем? — насторожилась она.


Я повернулась к ней.


— О нас. О тебе, обо мне и твоем отце. Ты называешь мою жизнь «мудростью». А я называю это бытовой проституцией.


Василиса поперхнулась пирожным.


— Мама! Выбирай выражения!


— А что не так? Я называю вещи своими именами. Я двадцать пять лет продавала свой труд, свое время и свое тело за еду и крышу над головой. И за иллюзию того, что я нужна. Но контракт закончился. Заказчик оказался неплатежеспособным мошенником. А акционер — то есть ты — заинтересован только в получении прибыли, плевать, какой ценой.

Я подошла к столу, взяла чек и аккуратно разорвала его пополам.


— Я не буду больше обслуживать этот банкротный холдинг, Василиса. Ни твоего отца, ни твои хотелки.


— Ты... ты угрожаешь мне? — ее глаза сузились. — Ты не дашь денег на учебу?


— У меня их нет. Все мои активы ушли на рубашки твоего отца и твои брендовые тряпки. Хочешь учиться — иди работать. В «Макдональдс». В колл-центр. Куда угодно.


— Я?! Работать?! — она взвизгнула так, что зазвенела ложечка в чашке. — Я учусь! У меня сложная программа! Я не могу тратить время на копеечный труд! Я себя не на помойке нашла!


— Тогда проси у папы. У него же «драйв» и «биология». Пусть Аллочка подвинется в расходах. Или пусть папа продаст браслет.

Василиса вскочила. Стул с грохотом отлетел назад.


— Ты сумасшедшая! Папа прав! Тебя лечить надо! Ты ненавидишь всех! Ты завидуешь папе, завидуешь мне, потому что у нас есть жизнь, а у тебя — только твои тряпки и машинка!


Она схватила свою сумку, прижимая ее к груди, как щит.


— Я здесь не останусь! Здесь токсично! Я задыхаюсь!


— Дверь там, — я указала рукой в коридор.

— А папа? — она замерла. — Ты что, и ему не дашь поесть? Ты реально дашь ему умереть с голоду?


— Холодильник перед тобой. Плита тоже. Хочешь спасти отца от голодной смерти — вперед. Продукты есть. Крупа, яйца, картошка. Масло в масленке.

Василиса посмотрела на плиту с ужасом.


— Я... я не буду этим заниматься! Я в этом не разбираюсь! Тут надо чистить, резать! Где готовое? Где доставка?


— Доставки не будет. Бюджет закрыт. Если ты так любишь отца — прояви заботу. Сделай ему яичницу. Это дело трех минут.

Она метнулась к холодильнику, рванула дверцу. Увидела пустые полки и одинокую пачку яиц.


Ее лицо исказилось от брезгливости, но желание доказать мне свою правоту пересилило.


— Я сделаю! — крикнула она. — Я сделаю ему ужин! Назло тебе! Покажу, как должна вести себя нормальная женщина!

Она схватила яйцо. Длинные ногти мешали ухватить гладкую скорлупу.


Включила конфорку. На полную мощность. Пламя взревело.


Кинула на сковороду кусок сливочного масла — слишком большой. Масло тут же зашипело, брызгая во все стороны, и начало чернеть, наполняя кухню чадом.


Василиса, морщась, попыталась разбить яйцо о край сковороды, как видела в кулинарных шоу.


Удар был слишком сильным и неуклюжим.


Скорлупа разлетелась вдребезги. Яйцо плюхнулось в раскаленное, горящее масло вместе с осколками. Желток лопнул и растекся уродливой жижей.

Горячая капля масла отстрелила прямо ей на руку. Вторая — на рукав кашемирового свитера.


— Ай! — взвизгнула она, отпрыгивая и тряся рукой. — Больно! Горячо! Фу, какая гадость!

Она посмотрела на сковороду, где в черной пене пузырилось нечто несъедобное с вкраплениями скорлупы. Посмотрела на пятно на свитере.


— Черт! Черт! Мой кашемир! Пятно не отстирается! Это масло!


— Газ выключи, — спокойно сказала я. — Иначе пожарная сигнализация сработает.

— Да пошла ты! Сама выключай! Я не нанималась кухаркой!

Она бросила все как есть — дымящую сковороду, растекшееся яйцо — и выбежала в коридор.


Я подошла, выключила газ.


Сковорода дымилась, как подбитый танк. Запах сгоревшего масла перебил аромат «Наполеона».


Из коридора доносились всхлипывания и торопливое шуршание одежды.


— Я ухожу! — крикнула она. — Ноги моей здесь не будет! Ты — монстр! Ты папу в могилу сведешь! Не звони мне больше!

— Ботинки надень, — крикнула я в ответ. — Простудишься. Лечение нынче дорогое, а папа занят выживанием.

Хлопнула входная дверь.


Удар был такой силы, что с вешалки упала моя старая куртка. Она лежала на полу, как сбитый флаг.


Я стояла посреди кухни. Пахло гарью и дорогими духами, которые уже начали выветриваться, оставляя после себя только горечь.

Тишина.


Из гостиной не доносилось ни звука. Аркадий, видимо, затаился, понимая, что кавалерия потерпела сокрушительное поражение и отступила, понеся потери в виде пятна на свитере.

Я села на стул.


На столе стояли две чашки. Моя — полная, остывшая. И Василисы — с отпечатком яркой помады на ободке. Недоеденный «Наполеон» развалился на тарелке бесформенной кучей крема и крошек.

Я взяла ложечку и съела кусочек пирожного.


Оно было сладким, приторным.


Я не чувствовала вкуса.


Внутри меня была ледяная, звенящая пустота. Такое чувство бывает, когда брак на ткани слишком велик, и ты понимаешь — деталь не спасти. Ее можно только вырезать.

Я потеряла дочь.


Нет, не так. Я никогда ее не имела. Я имела проект, в который вливала ресурсы в надежде на прибыль в виде любви. Проект закрыт.


Я одна.


Совсем одна в этой квартире, с мужем-паразитом за стенкой и дочерью-потребителем где-то там, в городе.

Я подошла к окну.


В стекле отражалась женщина. Высокая, прямая, с жесткой складкой у рта. В ее глазах не было слез.


«Свобода стоит дорого, Зоя, — сказала я своему отражению. — Ты только что заплатила за нее еще одну цену. Самую высокую. Ты заплатила иллюзией».

В кармане пискнул телефон.


Сообщение от Василисы:


«Кинь 5000 на карту. На химчистку свитера. Это из-за тебя. Иначе я отцу скажу, что ты меня выгнала».

Я усмехнулась.


Шантаж. Как мило. Гены пальцем не раздавишь.


Я открыла приложение банка.


Нашла контакт дочери. Нажала «Отключить уведомления».


Затем выбрала пункт «Платежи».


«Благотворительный фонд "Верность". Помощь бездомным собакам».


Сумма: 5000 рублей.


Перевести.

Собаки, по крайней мере, помнят добро. И не требуют химчистку, когда их кормят.

— Чаепитие окончено, — сказала я вслух.


Я убрала со стола. Смахнула крошки. Выкинула остатки пирожного в мусорное ведро.


Вместе с ним туда полетела и моя надежда на то, что меня кто-то поймет и пожалеет.


Жалость — это дефект характера.


А я — технолог. Я строю новый мир. И в этом мире нет места бракованным деталям, даже если они родной крови.

## Глава 8. Аудит жизни

После визита Василисы в квартире воцарилась тишина, плотная и вязкая, как кисель. Три дня — среда, четверг, пятница — прошли в режиме позиционной войны. Мы существовали как два космонавта на аварийной станции: каждый в своем отсеке, стараясь не пересекаться траекториями, чтобы не вызвать взрыв.

Аркадий выбрал тактику «гордого мученика». Он спал на диване, демонстративно кряхтя и хватаясь за поясницу, когда я проходила мимо. Питался он подножным кормом: я видела в мусорном ведре упаковки от дешевых сосисок, чеки из «Бургер Кинга» и пустые пачки лапши быстрого приготовления. Рубашки его окончательно утратили товарный вид — он ходил на работу в одном и том же джемпере, который уже начал лосниться на локтях.

Наступила суббота. Ровно неделю назад, в это самое утро, я нашла чек в кармане его пиджака.


День, который раньше был для меня священным ритуалом служения под названием «Генеральная уборка».


Обычно я вставала в девять, включала пылесос и начинала свой марафон: стирка, глажка на неделю вперед, намывание полов, готовка «первого, второго и компота». Аркадий в это время лежал перед телевизором, поднимая ноги по команде, или уезжал «по делам», чтобы не дышать пылью.

В эту субботу я проснулась в десять.


Солнечный луч нагло бил в окно спальни, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Я потянулась, чувствуя непривычную легкость в теле. Никакого чувства долга. Никакого списка дел.


Я вышла из комнаты в пижаме.

В гостиной царил полумрак — шторы были задернуты. Аркадий сидел на краю дивана, полностью одетый. На нем были джинсы и тот самый несвежий джемпер. Он выглядел помятым, серым и злым. Вокруг дивана образовалась зона экологического бедствия: пустые бутылки из-под воды, фантики, скомканные салфетки и, конечно, носки — свернутые в тугие улитки и брошенные прямо на ковер.

Увидев меня, он встрепенулся.


— Проснулась? — его голос скрипел. — Ну наконец-то. Время обед, а у нас конь не валялся.


— Доброе утро, Аркадий.


— Какое доброе? — он обвел рукой комнату. — Ты посмотри, во что мы превратились! Грязища, пыль! У меня аллергия скоро начнется. Давай, приводи квартиру в порядок. Я уйду, чтобы не мешать, а к вечеру вернусь. И чтобы ужин был. Нормальный ужин, Зоя! Я неделю на сухомятке, у меня гастрит обострился!

Он пытался командовать по инерции. Как свергнутый диктатор, который все еще верит, что его указы имеют силу, хотя армия уже разбежалась.

Я прошла на кухню, нажала кнопку кофемашины.


— Аркадий, — сказала я громко, перекрывая шум помола. — Уборка в квартире производится силами проживающих. Твоя зона обитания — диван и ковер вокруг него. Хочешь чистоты — пылесос в кладовке. Тряпка под раковиной.


— Ты издеваешься?! — он появился в дверях кухни. — Я мужик! Я не буду ползать с тряпкой! Это твоя обязанность!


— Мои обязанности закончились в тот момент, когда ты купил браслет Аллочке на мои деньги.

Он скривился, как от зубной боли. Упоминание браслета действовало на него как удар хлыстом, но он быстро восстановил наглость.


— Хватит меня этим попрекать! Я ухожу. У меня важная встреча. Буду поздно.


— К Алле поедешь? — равнодушно спросила я, доставая сливки. — Смотри, не опозорься. Джемпер пахнет потом, а носки, боюсь, стоят в углу сами по себе. Страстная женщина может не оценить такой ароматический букет.

Он покраснел до корней волос.


— Да пошла ты! — рявкнул он. — Я к партнерам! Бизнес обсуждать!


Он вылетел в прихожую. Я слышала, как он долго возится с ботинками, потом хлопнула дверь. С потолка посыпалась штукатурка.

Я осталась одна.


Я выпила кофе, наслаждаясь тишиной.


Потом принесла стремянку и достала с верхней полки шкафа старую коробку из-под сапог. Ту самую, которую не открывала лет пять.


Там хранилась история моей глупости. Мои «амбарные книги».


С самого начала брака я вела домашнюю бухгалтерию. Аркадий называл это «скупердяйством», а я называла «учетом». Я записывала все доходы и расходы в толстые тетради в клеенчатых обложках.

Я вывалила тетради на кухонный стол.


Открыла 2010 год.


«Доходы: Зоя — 35 000, Аркадий — 20 000 (говорит, не сезон)».


«Расходы: Продукты — 15 000. Лечение Аркадия (санаторий) — 40 000 (взято из отложенных на шубу)».

Открыла 2018-й.


«Ремонт машины Аркадия (замена коробки передач) — 70 000. (Моя квартальная премия + долг у мамы)».


«Костюм Аркадию на юбилей фирмы — 25 000».


«Курсы "Успешный успех" для Аркадия — 15 000».

Я листала страницу за страницей, и передо мной разворачивалась картина грандиозной финансовой аферы длиною в четверть века.


Я взяла калькулятор.


Пальцы привычно застучали по клавишам.


Я не считала еду и коммуналку — это общие расходы. Я считала только прямые инвестиции в проект «Аркадий Васюков».


Зимняя резина. Стоматология (импланты, потому что он боялся лечить бесплатно). Гаджеты (ему всегда нужен был флагман, «для статуса»). Поездки, в которых я экономила на экскурсиях, а он заказывал коньяк в баре.

Итоговая сумма за десять лет заставила меня присвистнуть.


Два миллиона триста тысяч рублей.


Это была цена однокомнатной квартиры в Подмосковье на этапе котлована в те годы.


Это были мои некупленные пальто, мои невылеченные зубы, мои несостоявшиеся поездки в Италию.

Я посмотрела на пустой стул напротив.


Я жила не с мужем. Я жила с черной дырой, которая засасывала ресурсы, не отдавая взамен даже света. Я была инвестором убыточного стартапа, который двадцать лет рисовал красивые презентации, а на деле воровал бюджет.

Мой взгляд упал в угол кухни.


Там, рядом с холодильником, стояла огромная коробка.


Мультиварка.


«Redmond», 50 программ. Подарок на юбилей.


Она стояла там ровно неделю. Я выставила её на продажу в прошлую субботу, сразу после того, как нашла чек.


За эту неделю Аркадий так и не притронулся к ней, предпочтя давиться сухой пиццей и сосисками, лишь бы не осваивать инструкцию. Для него это был «бабский прибор». А для меня — замороженный актив.

Я взяла телефон.


Приложение «Авито». Мое объявление висело уже семь дней.


«Продам мультиварку. Новая, в упаковке. 15 000 рублей».


За неделю накопилось много мусора: «обмен на резину», «возьму даром», наглый торг от перекупщиков.


Но сегодня утром пришло свежее сообщение.


Пользователь: Алексей, рейтинг 5.0.


«Здравствуйте. Готов купить сегодня за полную стоимость. Жене в подарок. Можно подъехать через час?»

Я быстро набрала ответ:


«Здравствуйте, Алексей. Да, приезжайте. Адрес актуален».

Я встала, подошла к коробке. Провела рукой по глянцевому картону.


Аркадий потратил на нее двадцать с лишним тысяч, вероятно, взяв их с кредитки или заняв. Он думал, что покупает себе свободу от кухонного рабства руками жены.


Что ж, свободу он получит. Только не ту, на которую рассчитывал.

Через сорок минут в дверь позвонили.


Алексей оказался подтянутым мужчиной лет тридцати пяти, деловым и вежливым.


— Проверяем? — спросил он.


— Конечно. Она даже из пенопласта не доставалась.


Мы открыли коробку. Черный пластик сиял девственной чистотой.


— Отлично, — кивнул он. — Жена давно хотела такую, а в магазинах сейчас ценник задрали.


Он достал кошелек и отсчитал три оранжевые купюры по пять тысяч.


— Держите. Спасибо за оперативность.

Я взяла деньги. Пятнадцать тысяч рублей.


Когда дверь за покупателем закрылась, я прислонилась спиной к косяку и посмотрела на пустой угол кухни.


Стало просторнее.


Словно вместе с коробкой из квартиры вынесли кусок тяжелой, липкой лжи.


Я посмотрела на купюры в руке.


Что бы сделала прежняя Зоя? Спрятала бы в «кубышку» на черный день. Или заплатила бы за коммуналку, которую Аркадий «забыл» оплатить в прошлом месяце.


Но прежней Зои больше не было. Ее место занял кризис-менеджер.

Я быстро оделась. Джинсы, пальто, удобные ботинки.


Деньги жгли карман. Их нужно было потратить. Немедленно. Чтобы не возникло соблазна «сохранить для семьи».


Я вышла из дома и направилась в торговый центр.

Я не пошла в продуктовый. Я не пошла в хозяйственный.


Я остановилась перед витриной магазина белья «Intimissimi».


Раньше я проходила мимо, ускоряя шаг. Мне казалось, что заходить туда — это почти грех. Цены там были для меня запредельными, а кружева — слишком откровенными для «женщины моего возраста и комплекции».


Я толкнула стеклянную дверь.

Внутри пахло дорогим парфюмом и тишиной.


Ко мне подошла консультант.


— Добрый день. Ищете что-то конкретное?


— Да, — сказала я, сжимая в кармане три купюры. — Мне нужен комплект. Не практичный. Красивый. Для себя.

Я провела в примерочной час.


Я смотрела на себя в зеркало и видела, как меняется мое тело.


В старом, застиранном хлопковом белье я была сутулой, уставшей теткой.


Но когда я надела комплект цвета глубокого изумруда — шелк и тончайшее кружево, — спина выпрямилась сама собой. Грудь поднялась. В глазах появился блеск.


Это была не «сбруя» для поддержки. Это была оправа для драгоценности.


— Я беру этот, — сказала я. — И еще вон тот, шелковый халат.

На кассе я выложила все пятнадцать тысяч. Пришлось добавить пару сотен из кошелька, но я не дрогнула.


Я вышла из магазина с фирменным пакетом, в котором лежала моя новая самооценка.


Я шла по улице и улыбалась. Люди смотрели на меня, и я знала почему. Я не несла сумки с картошкой. Я не бежала, согнувшись под грузом забот. Я шла легко, зная, что на мне надето белье по цене хорошей бытовой техники.


Это был мой секрет. Моя броня.

***

Я вернулась домой к вечеру.


В квартире было темно. Аркадий еще не пришел.


Я прошла в спальню, переоделась.


Новое белье село как вторая кожа. Сверху я надела свой обычный домашний халат, но не застегнула его на все пуговицы, как раньше, а лишь слегка запахнула.


Я чувствовала шелк на теле при каждом движении. Это было опьяняющее чувство.

В прихожей хлопнула дверь.


Вернулся.


Я вышла в коридор.


Аркадий выглядел еще хуже, чем утром. Видимо, «партнеры» (или Алла) не были рады его визиту. Он был трезв, но зол той мелкой, грызущей злостью неудачника, у которого день не задался с утра.


— Жрать есть? — буркнул он вместо приветствия, скидывая ботинки.


— Еда в холодильнике, Аркадий. Яйца, молоко, крупа.


— Опять?! — взвился он. — Я думал, ты остыла! Суббота же! Нормальные бабы пироги пекут!

Он прошел на кухню, включил свет.


Его взгляд метнулся по столу (чистому, но пустому), по плите (холодной).


И вдруг он замер.


Он уставился в угол, где раньше стояла коробка.


— А где... — он моргнул. — Где мультиварка?

Я стояла в дверях, скрестив руки на груди.


— Ее нет.


— В смысле нет? Ты ее спрятала? Убрала?


— Я ее продала, Аркадий.

Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как гудит холодильник.


Аркадий медленно повернулся ко мне. Его лицо медленно наливалось кровью, становясь похожим на переспелый помидор.


— Продала? — переспросил он шепотом. — Мой подарок?


— Да. На Авито. Час назад.


— Ты... — он начал хватать ртом воздух. — Ты не имела права! Это моя вещь! Я деньги платил! Это семейное имущество! За сколько?!


— За пятнадцать тысяч.

В его глазах вспыхнул жадный огонек. Пятнадцать тысяч. Для него, сидящего на мели, это было богатство.


— Где деньги? — он протянул руку. — Давай сюда. Это мои деньги. Я их заработал, я купил, я имею право! Давай, не беси меня! Мне за кредит платить нечем!

Я улыбнулась.


— Денег нет, Аркадий.


— Куда ты их дела?! — заорал он. — Спрятала? Матери перевела? В эту свою благотворительность собакам?


— Нет. Я их инвестировала. В ликвидацию последствий твоего управления.

Я шагнула вперед и чуть распахнула халат у ворота.


Изумрудное кружево блеснуло в свете кухонной лампы. Дорогое, изысканное, вызывающее.


Аркадий уставился на мою грудь. Его глаза округлились.


— Это... это что? Лифчик?


— Это белье, Аркадий. Итальянское. Комплект стоит ровно пятнадцать тысяч. Я обменяла твою кастрюлю на свою красоту.

Он смотрел на меня как на умалишенную. В его мире это было безумием. Поменять полезный прибор, который варит кашу, на тряпку, которую никто не видит?


— Ты дура, — выдохнул он. — Ты просто старая идиотка. Зачем тебе это? Кто это увидит? Я? Да мне плевать! Ты бы лучше продуктов купила!


— Я вижу, Аркадий. И этого достаточно.


Я запахнула халат.


— Ты хотел, чтобы я меньше уставала? Я выполнила твою просьбу. Теперь мне не нужно готовить в мультиварке. А ты... ты можешь съесть инструкцию. Говорят, бумага переваривается.

— Верни деньги! — он стукнул кулаком по столу. — Сдай это барахло обратно! Мне деньги нужны!


— Нижнее белье возврату и обмену не подлежит. Закон о защите прав потребителей. Учи матчасть, «руководитель».

Я развернулась и пошла к выходу из кухни.


— Стерва! — заорал он мне вслед. — Воровка! Обобрала мужа! В кружевах она ходить будет! Да на тебя смотреть тошно!

Я вошла в спальню и закрыла дверь на замок.


Руки немного дрожали, но внутри ликовало чувство победы.


Я слышала, как он мечется по кухне, гремит шкафчиками, ища хоть какую-то еду.


Я подошла к зеркалу.


Изумрудный шелк сиял.


Я впервые за много лет не чувствовала себя «тылом». Я была авангардом.


Аудит завершен. Баланс сведен.


Пассив списан.

## Глава 9. Шантаж (Аркадий)

от лица Аркадия

Ночь с субботы на воскресенье выдалась длинной, жесткой и унизительной. Дизайнерский диван, который я когда-то выбрал за «итальянский шик», продолжал свою партизанскую войну против моего позвоночника. Каждый валик впивался в ребра, напоминая о том, что я — изгнанник в собственном доме.

Сон не шел. Я лежал в темноте, слушая, как тикают часы на стене, и в голове у меня крутилась одна и та же цифра, светясь неоновым табло: пятнадцать тысяч рублей.


Пятнадцать. Тысяч.


Зоя продала мой подарок — флагманскую мультиварку, чудо техники! — и спустила деньги на трусы.

Меня трясло от праведного гнева.


Нет, я не ханжа. Я люблю красивое белье. На Алле. Когда я вижу на Алле кружевной комплект, я понимаю — это инвестиция. Это упаковка для дорогого подарка, который я, как мужчина, разворачиваю. Это прелюдия к празднику.


Но Зоя?


Куда ей? Зачем? Кому она собралась это показывать? Мне?


Я вспомнил, как она стояла в дверях кухни, приоткрыв халат. Изумрудный шелк на бледной коже. Вместо возбуждения я испытал чувство, которое испытывает акционер, узнав, что генеральный директор потратил годовой бюджет на позолоту унитазов в подсобке. Это было нецелевое расходование средств. Хищение!

Я перевернулся на другой бок, пытаясь найти положение, в котором не ноет поясница.


Эти пятнадцать тысяч были моими. Я их заработал (ну, или занял, какая разница — отдавать-то мне). Я купил вещь в дом. В хозяйство! Чтобы ейже было легче меня обслуживать. А она? Она монетизировала мою заботу и конвертировала её в тряпки.


Это был плевок.


Это была экономическая диверсия.

За стеной, в спальне, было тихо. Зоя спала.


На моей кровати. На моем ортопедическом матрасе. В тепле. В своем новом белье.


А я, кормилец, глава семьи, лежал здесь, в позе эмбриона, накрытый колючим пледом, и мой желудок сводило от голода, потому что «Мясной пир» давно переварился, оставив после себя только изжогу.

— Ну погоди, — прошептал я в темноту. — Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, ты можешь вот так взять и кинуть меня на деньги? Ты забыла, кто здесь главный инвестор. Ты забыла, на чьей территории ты ведешь свои боевые действия.

К утру план созрел. Он был прост и гениален, как все, что рождал мой мозг в стрессовой ситуации.


Зоя думает, что она независима? Что она «партнер»?


Отлично. Посмотрим, как запоет этот «партнер», когда узнает, что договор аренды аннулирован в одностороннем порядке.

***

Воскресное утро встретило меня серым, унылым светом и тишиной.


Ни запаха блинчиков. Ни шкварчания сырников.


Я встал, чувствуя себя разбитым корытом. Шею заклинило окончательно — теперь я мог поворачивать голову только вместе с туловищем, как робот Вертер.


Поплелся на кухню.


Чистота. Стерильность. Пустота.

Я открыл холодильник.


На полке сиротливо лежал десяток яиц и пакет молока.


Яйца. Опять эти проклятые яйца.


Я смотрел на них с ненавистью. Сырой продукт. Полуфабрикат. Зоя издевалась надо мной, предлагая мне самому заниматься производственным процессом. Это все равно что прийти в ресторан, заказать стейк, а тебе принесут живую корову и нож: «Дерзай, ты же мужик».

Я захлопнул холодильник так, что магнитики посыпались на пол.


Надо было подкрепиться перед битвой. Но чем? Денег на карте не было даже на кофе. В кармане — мелочь, которой не хватит и на проезд в метро.


Я порылся в шкафах. Нашел пачку крекеров — сухих, соленых, купленных сто лет назад «к пиву».


Сел за стол, грызя крекер и запивая его холодной водой из-под крана.


Завтрак чемпиона. Завтрак руководителя направления керамики.

Мой взгляд упал на выдвижной ящик стола, где Зоя хранила документы.


Я выдвинул его.


Аккуратные папки. «Медицина», «Гарантийные талоны», «Квартира».


Я достал папку «Квартира».


Руки слегка дрожали — то ли от голода, то ли от предвкушения. Я вытащил последнюю квитанцию ЖКХ.


Вот оно.


В графе «Плательщик» черным по белому стояла моя фамилия: Васюков А.П.

Неважно, что платила всегда Зоя, заходя в сберкассу или через приложение. Неважно, что квартира досталась нам путем сложного обмена бабушкиной «двушки» и доплаты, которую вносили мои родители (ну, и родители Зои добавляли, но кто сейчас считает эти копейки?).


Главное — здесь написано: Васюков.


Это моя территория. Моя крепость. Моя юрисдикция.

Я почувствовал прилив сил. Крекер показался вкуснее.


Она живет здесь. Она пользуется моим электричеством, моей водой, моими стенами. И при этом смеет качать права? Смеет не кормить хозяина? Смеет продавать мои подарки?


В рыночной экономике это называется «недобросовестный арендатор».


А что делают с такими арендаторами?


Правильно. Их выселяют. Без выходного пособия.

Мне нужно было подтверждение. Экспертное мнение. Чтобы действовать наверняка.


Я достал телефон. Время — десять утра. Нормальные люди спят, но дело не терпит отлагательств.


Я набрал номер Сани.


Саня был моим старым приятелем, бывшим одноклассником. Он работал где-то в сфере безопасности — то ли охранником на складе, то ли «решалой» при коллекторском агентстве. В юридических тонкостях он разбирался так же, как я в балете, но говорил всегда уверенно и весомо. Именно такой человек мне был нужен сейчас. Не зануда-юрист, который начнет бубнить про кодексы, а реальный мужик.

— Алло, Сань! Спишь? — бодро начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому.


— Ммм... Васюков? Ты охренел? Воскресенье... — прохрипел Саня прокуренным голосом.


— Дело на миллион, брат. Срочно. Консультация нужна.


— Ну? — он зевнул так, что у меня в трубке затрещало.


— Слушай, такой вопрос. Чисто теоретически. Если жена... скажем так, берега попутала. Борзеет. Деньги крысит, обязанности не выполняет. Квартира на мне — ну, я ответственный квартиросъемщик, платежки на меня приходят. Могу я её... того? Припугнуть выселением?

Саня прокашлялся.


— А че нет-то? Ты мужик или кто? Кто в доме хозяин? На кого лицевой счет?


— На меня, конечно.


— Ну вот и всё. Ты собственник, ты барин. Смени замки, выстави чемодан на лестницу. Пусть погуляет, подумает. Бабы, они ж как дети — пока ремня не дашь, границ не видят. Юридически там, конечно, нюансы есть, если она прописана... Но пока суды-муды, она на улице взвоет. Психология, брат. Главное — давить авторитетом. Не мямлить. Сказал — отрезал.

— Во! — я поднял палец вверх. — Вот это я и хотел услышать. Спасибо, Сань. С меня пузырь.


— Два, — уточнил Саня и отключился.

Я положил телефон на стол.


Пазл сложился.


Мне не нужны суды. Мне не нужны адвокаты. Мне нужен страх.


Зоя — женщина советской закалки. Она боится скандалов, боится участкового, боится «что люди скажут». Она юридически безграмотна. Если я скажу ей жестко, уверенно, по-мужски: «Вон из моего дома», она сломается.


Ей пятьдесят лет. Зарплата — смешная. Сбережения? Наверняка потратила всё на эти свои кружева и «Азбуку Вкуса».


Куда она пойдет? К маме в деревню за триста километров? В общежитие с гастарбайтерами? Снимать квартиру в Москве с её доходами нереально.

Она зависима от меня. Тотально.


И она забыла об этом.


Что ж, пришло время напомнить. Провести, так сказать, мастер-класс по реальности.

***

Я услышал, как щелкнул замок спальни.


Вышла.


Я быстро убрал папку с документами обратно в ящик, но не закрыл его до конца, чтобы он торчал немым укором. Чтобы она видела: я работал с документами, я настроен серьезно.


Сел за стол, принял позу «строгого директора»: руки сцеплены в замок, взгляд тяжелый, спина прямая (насколько позволяла больная поясница).

Зоя вошла на кухню.


Она была в том самом новом халате. Шелк струился, отливая благородным изумрудом. Волосы уложены, на лице — легкий макияж. Она выглядела... довольной. Спокойной. Выспавшейся.


Это бесило невероятно.


Как она смеет сиять, когда я сижу тут немытый, небритый, голодный и в мятых штанах? Как она смеет пить кофе, когда у меня во рту пересохло от нервов?

— Доброе утро, Аркадий, — сказала она ровно, проходя к кофемашине.


Она даже не посмотрела на меня. Словно я — пустое место. Словно я — табуретка, которую забыли задвинуть под стол.

— Сядь, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо и властно. Я репетировал эту интонацию.


Она не обернулась. Спокойно нажала кнопку, подставила чашку.


— Я постою. У меня сидячая работа, полезно размяться.

— Я сказал: сядь! — я хлопнул ладонью по столу. Крошки от крекера подпрыгнули. — У нас серьезный разговор.

Зоя взяла чашку с дымящимся кофе. Повернулась. Оперлась бедром о столешницу. Сделала глоток, глядя мне прямо в глаза поверх фарфорового края. В её взгляде была какая-то медицинская отстраненность. Так смотрят на пациента в делирии.


— Я слушаю тебя, Аркадий. Ты нашел рецепт омлета? Или хочешь обсудить погоду?

Ее спокойствие было броней. Но я знал, где у этой брони брешь. Я знал, где у неё болит.


— Я хочу обсудить условия твоего проживания на данной жилплощади, — произнес я, чеканя каждое слово.

Она чуть приподняла бровь.


— Проживания? Интересная формулировка.

— Именно, — я встал и начал ходить по кухне. Пять шагов туда, пять обратно. Это придавало динамики. — Я долго терпел, Зоя. Я закрывал глаза на твои истерики. На этот детский сад с «бойкотом». На то, что ты перестала выполнять свои прямые обязанности жены. Но вчера ты перешла черту.

Я остановился напротив неё, нависая (хотя она была высокой, я старался казаться выше, расправив плечи).


— Ты украла мои деньги. Пятнадцать тысяч. Ты продала мое имущество. Это, между прочим, статья. Хищение.


— Это было совместно нажитое имущество, Аркадий. Как и твоя зарплата, на которую ты купил браслет. Мы квиты.

— Не перебивай! — рявкнул я. — Мы не квиты! Ты живешь в моей квартире. Ты пользуешься моим ремонтом. Моим комфортом. Моим статусом. И при этом ты ведешь себя как враг.


— Твоим ремонтом? — она усмехнулась в чашку. — Напомнить, кто клеил эти обои? И чья премия ушла на плитку?


— Это неважно! — отмахнулся я. — Это детали. Документы на мне. Я — ответственный квартиросъемщик. Я плачу за свет, которым ты светишь свои кружева. Я — хозяин. А ты здесь... на птичьих правах. Пока я добрый.

Я увидел, как дрогнули её ресницы. Ага! Зацепил! Испугалась!


Она молчала. Переваривала. Поняла, что игры кончились.


Надо давить. Дожимать.

— Короче так, — я снова сел, всем своим видом показывая, что выношу приговор. — Мое терпение лопнуло. Я объявляю тебе ультиматум.


Я выставил палец.


— Первое. Ты возвращаешь деньги за мультиварку. Не знаю как. Сдай свои тряпки, займи, укради — мне плевать. Деньги на стол.


— Второе. Этот бойкот заканчивается прямо сейчас. К вечеру квартира должна блестеть. Мои рубашки — все! — должны быть выглажены и висеть в шкафу. Ужин — первое, второе и салат. Нормальный, горячий ужин. С мясом.


— Третье. Ты извиняешься. За свое поведение, за хамство, за то, что опозорила меня перед дочерью.

Я сделал паузу, наслаждаясь эффектом. В кухне звенела тишина.


— Если нет... — я понизил голос до зловещего шепота. — Если ты продолжишь эту клоунаду... То дверь — там.


Я указал на коридор.


— Я тебя выселю, Зоя. Я сменю замки. Я выпишу тебя через суд как утратившую право пользования и переставшую вести совместное хозяйство. И ты пойдешь на улицу. С узелком. В свои пятьдесят лет.


— Подумай, куда ты пойдешь. К маме в глушь, коровам хвосты крутить? В общагу? На вокзал? Кому ты нужна, старая, без жилья, с голым задом в кружевных трусах?

Я закончил речь и откинулся на спинку стула.


Сердце колотилось. Я чувствовал себя победителем. Я говорил жестко, аргументированно, как настоящий альфа. Я загнал её в угол. Сейчас она осознает масштаб катастрофы. Сейчас она поймет, что перегнула палку.


Страх остаться на улице — самый сильный страх. Сильнее гордости. Сильнее обиды.

Зоя молчала.


Она медленно допила кофе. Поставила чашку в раковину. Звон фарфора о металл прозвучал неестественно громко.


Повернулась ко мне.


В её глазах не было слез. Не было паники.


В них было что-то другое. Что-то холодное, изучающее. Так смотрят не на мужа-тирана, а на сломанный тостер, который задымил и больше не подлежит ремонту. Просто констатация факта: сгорел.

— Это твое окончательное слово, Аркадий? — спросила она тихо.


— Окончательное, — отрезал я. — Сроку тебе — до вечера. Я сейчас ухожу. У меня дела. Чтобы к моему возвращению здесь был порядок. И запах борща. Иначе ночевать будешь на коврике.

Она кивнула. Едва заметно.


— Я тебя услышала. Твоя позиция предельно ясна.


— Вот и умница, — я ухмыльнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я знал, что ты включишь мозг. Давно бы так. Женщину надо держать в строгости, тогда она шелковая. И счастливая.

Я встал. Мне нужно было красиво уйти. Оставить её одну, наедине со своим страхом, тряпкой для пола и совестью.


Я пошел в прихожую.


Надел ботинки (нечищеные, ну да ладно, к вечеру почистит). Накинул куртку.


Зоя не вышла меня провожать. Она осталась на кухне.


Наверняка уже лезет в холодильник, соображает, что можно приготовить из яиц и крупы, чтобы угодить хозяину. Или звонит подругам занимать деньги.


Сломалась.


Как миленькая сломалась.

Я открыл дверь.


— До вечера! — крикнул я в глубину квартиры. — И рубашки не забудь! С двойным манжетом! Под запонки!

Я вышел на лестничную площадку и с наслаждением хлопнул дверью.


Громко. По-хозяйски.


Так, чтобы стены вздрогнули. Чтобы этот звук отпечатался у неё в подкорке.

На улице было сыро и промозгло, но мне было жарко.


В кармане не было ни гроша. Идти мне было некуда. Бензина в баке — на двадцать километров.


Можно было поехать в торговый центр, побродить, поглазеть на витрины, делая вид, что выбираю покупки. Или посидеть в машине на парковке, послушать радио «Шансон».


Это неважно.


Главное — я победил.


Я вернул контроль. Я показал, кто здесь власть.


Этим вечером меня ждет горячий ужин, чистая постель и послушная, виноватая жена. А завтра я пойду на работу в идеально выглаженной рубашке, и этот кошмар с «дефолтом» закончится. Я буду великодушен. Я, может быть, даже прощу её. Со временем.

Я шел к машине, насвистывая.


«Куда ж ты денешься с подводной лодки, — думал я, улыбаясь своему отражению в темной луже. — Попрыгала и хватит. Знай свое место, Зоенька. Твое место — кухня. А мое — трон».

Я сел в холодный «Опель», завел мотор и включил печку на полную.


Живот урчал, напоминая о голоде, но теперь это было приятное предвкушение.


Я представил лицо Зои, когда она поняла, что я не шучу про выселение. Наверняка сейчас ревет. Развешивает белье и плачет. Ну ничего. Слезы очищают. Пусть поплачет. Полезно для смирения.

Я был уверен: этот раунд остался за мной.


Я не знал одного.


Что в тот момент, когда я захлопнул дверь, Зоя не заплакала.


Она не кинулась к плите. Она не побежала к гладильной доске.


Она взяла телефон.


И набрала номер.


Но не подруги, чтобы занять денег. И не мамы, чтобы пожаловаться.


Она набрала номер, который был записан у неё в книжке как «Ира Риелтор».

Но я этого не знал. Я ехал по воскресной Москве, сжигая последние литры бензина, и чувствовал себя Наполеоном, который только что выиграл Аустерлиц, не подозревая, что впереди его ждет Ватерлоо.

## Глава 10. Точка невозврата

Звук шагов Аркадия стих.


В квартире воцарилась тишина. Но это была не та мертвая, ватная тишина, которая висела здесь последнюю неделю, душила и давила на виски. Это была тишина пустого цеха перед демонтажем оборудования. Деловая, гулкая, предвещающая перемены.

Я стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Аркадий дал мне срок до вечера. Он был уверен, что загнал меня в угол. В его картине мира, где женщина — это приложение к квадратуре кухни, у меня не было выхода. Без его «покровительства» я должна была исчезнуть, раствориться.


Но он забыл, что я технолог. Тупик — это просто отсутствие технологической карты для данного участка. Если карты нет, ее нужно разработать. А если участок убыточен — его нужно закрыть.

Я вернулась на кухню. Мой недопитый кофе остыл, но я сделала глоток. Горечь взбодрила.


Взгляд упал на часы. 11:15. У меня было около семи часов до его возвращения. Семь часов на то, чтобы свернуть проект длиною в двадцать пять лет.

Я взяла телефон.


В контактах нашла номер: «Ира Риелтор». Мы не виделись лет пять, с тех пор как она помогала продавать дачу моей мамы. Ира была женщиной хваткой, циничной и лишенной сантиментов — то, что нужно сейчас.

Гудки шли долго. Воскресенье. Нормальные люди спят или пекут оладьи.


— Алло? — голос Иры был хриплым. — Зоя? Ты, что ли? Случилось чего? С мамой плохо?


— С мамой все в порядке, Ира. Плохо с жилищным фондом. Мне нужна производственная площадка.


— Чего? — Ира явно не проснулась. — Какой цех, Зоя? Ты о чем?


— О квартире. Мне нужна квартира в аренду. Срочно. Заезд сегодня, максимум завтра утром.

В трубке повисла пауза. Послышался шорох простыней и звук зажигалки.


— Ой, Зойка... Выгнал, да? Или сама? Ой, беда-то какая... Ну ты не плачь, сейчас мужики все такие, у меня вон Ленка тоже...


— Ира, отставить влажность, — перебила я её. Мой голос звучал сухо, как треск рвущейся ткани. — Мне не нужна жилетка и психотерапия. Мне нужны квадратные метры.


— А... Ну да, — она осеклась, моментально переключаясь на рабочий тон. — Поняла. Бюджет?


— Бюджет «эконом минус». Район не важен, хоть Капотня, хоть промзона. Требования жесткие: первый или второй этаж (у меня оборудование тяжелое), надежная проводка и отсутствие хозяев-надзирателей.


— Зой, ну ты чего... У меня есть студия на Речном, приличная, но там тридцать пять плюс залог...


— Нет. Двадцать пять — мой потолок. И без залога, если можно. У меня сейчас кассовый разрыв. Я платежеспособна, ты меня знаешь, но первый взнос будет минимальным.

Слышно было, как Ира застучала по клавишам ноутбука.


— Двадцать пять сейчас даже в области трудно найти, цены взлетели... Слушай, есть вариант. На Щелковской. «Бабушкин вариант» в прямом смысле. Хозяйка померла полгода назад, внук сдает. Ремонта нет, мебель — ровесница революции, обои местами отходят. Но чисто, насекомых нет. И внуку плевать, кто там живет, лишь бы деньги капали и соседей не топили. Двадцать три плюс счетчики. Ключи у меня, внук в Таиланде.


— Беру.


— Ты даже смотреть не будешь? Зоя, там... ну, реально «совок». Ковры на стенах, запах нафталина. После твоей-то вылизанной «трешки»...


— Ира, это не квартира для жизни. Это оперативная база. Мне там не вальсы танцевать, а жить и работать. Оформляй договор. Я пришлю тебе фото паспорта сейчас. Ключи заберу через два часа.

Я положила трубку.


Первый этап — обеспечение плацдарма — выполнен.


Теперь логистика.

Я вышла на балкон. Аркадий был Плюшкиным. Он хранил коробки от всей бытовой техники, купленной за последние двадцать лет. «Пригодится для гарантии, для переезда», — говорил он, хотя мы никуда не переезжали, а гарантия на пылесос истекла еще при предыдущем президенте.


Весь балкон был завален этим картоном. Раньше меня это бесило. Я пыталась выбросить этот хлам, но Аркадий вставал грудью на защиту каждой коробки от тостера.


Сегодня я мысленно поблагодарила его за жадность.


— Спасибо, Аркадий, — сказала я, вытаскивая огромную коробку от плазменного телевизора. — Ты сам подготовил тару для моего отъезда. Очень предусмотрительно.

Я занесла картон в спальню. Взяла широкий скотч.


Звук разматываемого скотча — резкий, визжащий вжииик!— прозвучал как стартовый свисток.


Я начала сортировку.

В производстве есть понятие «инвентаризация». Ты перебираешь склад и решаешь: это — сырье, это — готовая продукция, а это — брак и неликвид.


Моя жизнь за двадцать пять лет обросла тоннами неликвида.

Я открыла свой шкаф.


Платья.


Вот то, синее, бархатное, в пол. Я шила его на юбилей фирмы Аркадия. Он тогда сказал: «Ты должна выглядеть дорого, чтобы все знали, что у меня дела идут в гору». Я помню, как колола пальцы, пришивая бисер по ночам.


Я сняла его с вешалки. Тяжелое, пахнущее дорогими духами и лицемерием.


Брать?


Нет.


Это униформа. Униформа жены успешного менеджера. В новой жизни, в «бабушкиной» однушке на Щелковской, бархат будет смотреться нелепо. Это реквизит из спектакля, который сняли с репертуара.


Я оставила платье висеть. Пусть любуется. Пусть показывает Алле, какой он был «щедрый».

Я брала джинсы. Водолазки. Удобные брюки. Теплые свитера. То самое новое белье из «Intimissimi».


Мой личный гардероб уместился в одну большую спортивную сумку. Оказалось, что «Зое-человеку» нужно совсем немного. Много нужно было «Зое-функции».

Дальше — самое важное. Активы.


Я подошла к своему рабочему углу у окна.


Швейная машинка «Juki». Оверлок. Мой манекен, который я звала Дусей.


Это были мои кормильцы. Мои станки. Мой золотой запас. Без них я — просто безработная предпенсионерка. С ними я — предприятие.


Я упаковывала машинку бережно, как сапера упаковывают мину. Обернула мягкой фланелью, проложила пенопластом из старых запасов.


— Потерпи, моя хорошая, — шептала я, поглаживая холодный корпус. — Поедем в ссылку. Зато там никто не будет на нас ворчать, что мы жужжим и мешаем смотреть футбол.

Коробки наполнялись быстро.


Ткани — только дорогие и нужные. Обрезки — в мусор.


Нитки — все. Лекала — все.


Книги — только справочники по конструированию и пара томов Чехова.


Документы. Паспорт, диплом (который Аркадий считал бесполезной бумажкой), трудовая книжка.

Я наткнулась на полку с альбомами.


Семейный архив. Толстые, тяжелые тома в кожаных переплетах. «Летопись династии Васюковых».


Я открыла один наугад. 2005 год. Мы в Анапе. Аркадий молодой, стройный, улыбается, властно положив руку мне на плечо. Я щурюсь от солнца, вроде бы счастливая. Василиса, маленькая, с ведерком.


«Счастливая семья».


Я смотрела на фото и пыталась почувствовать боль. Ностальгию. Хоть что-то.


Но я видела только брак на фотобумаге.


Я вспомнила тот день. За минуту до кадра Аркадий орал на меня матом, потому что я забыла купить ему пиво. А потом: «Зоя, улыбнись, снимаю!». И я улыбнулась.


Это была не летопись любви. Это была история болезни, задокументированная в цвете.

Я закрыла альбом. Глухой хлопок поднял пыль.


Брать?


Зачем? Тащить в новую жизнь килограммы глянцевой лжи? Это тяжелый груз. За перевес в самолете берут доплату. В жизни — тоже. Платишь нервами и памятью.


Я оставила альбомы на полке. Пусть Аркадий показывает их внукам и рассказывает сказки о том, какую женщину он потерял.

К четырем часам дня комната напоминала склад перед отправкой груза.


Вдоль стены выстроились коробки. Их было немного — всего семь штук, плюс манекен, замотанный в черную пленку, похожий на тело в мешке.


Вся моя жизнь. Семь коробок.


Остальное — мебель, ковры, шторы (которые я шила), посуда, техника, вазы, картины — оставалось здесь.


Аркадий любил повторять: «Все в доме — мое, я заработал, я хозяин».


Хорошо. Владей.


Я оставляю тебе стены и начинку. Но я забираю из них душу. Без меня эти вещи станут просто пылесборниками.

Я прошла на кухню.


Нужно было провести акт передачи материальных ценностей.


Я собрала в пакет свои личные вещи: любимую кружку, турку для кофе, свой нож (единственный острый в доме, потому что я точила его сама).


Остальную посуду я не тронула. Кастрюли, сковородки, тарелки — все осталось на местах.


Аркадий не умеет готовить? Ничего. Голод — лучший учитель. А сковорода «Tefal» — отличный учебник.

Я села за чистый стол. Взяла лист бумаги и ручку.


Нужно было оставить инструкцию.


Не «Прощай, я тебя любила». Не «Ты подлец, я ухожу». Эмоции — это для мыльных опер. У нас тут хозяйственный спор.


Я написала:


«1. Еда в магазине. Деньги на еду — в твоем кошельке.


2. Инструкции к стиральной и посудомоечной машинам — в верхнем ящике комода. Читать внимательно, ремонт дорогой.


3. Квитанции за квартиру на столе. Срок оплаты — до 10-го числа. Пеня начисляется ежедневно.


4. Мои ключи я заберу с собой. Второй комплект у тебя есть.»

Я положила записку на центр стола. Рядом положила стопку неоплаченных счетов за прошлый месяц, которые Аркадий «забыл» оплатить, надеясь, что я сделаю это с зарплаты.


Теперь это его пассив.

В пять вечера позвонила Ира.


— Зоя, я отправила курьера с ключами, будет через полчаса. Встречай. Договор он передаст.


— Спасибо, Ира.


— Зоя... ты как?


— Я в порядке. Я в процессе.


— Если что — звони. Даже ночью.


— Спасибо.

В шесть вечера я заказала грузовое такси на завтра, на 8:00 утра.


Микроавтобус «Газель». Два грузчика.


Подтверждение пришло мгновенно. «Заказ №4589 принят. Машина будет подана вовремя».

Оставалось самое сложное.


Дождаться Аркадия.


Он должен был вернуться с минуты на минуту.

Я не стала прятаться в спальне. Я села в кресло в гостиной, среди своих коробок. В квартире темнело, но я не включала свет, только торшер в углу давал мягкое, рассеянное пятно. Я сидела, положив руки на подлокотники, спокойная и собранная.


Я не чувствовала себя жертвой, которую выгоняют из дома.


Я чувствовала себя директором, который покидает убыточный филиал перед его закрытием.

В 19:40 замок заскрежетал.


Аркадий вернулся.


Дверь распахнулась с грохотом. Он вошел шумно, нарочито громко топая, впуская в квартиру запах сырости, бензина и дешевого табака.


— Ну что, Золушка? — крикнул он с порога, даже не разуваясь. Голос был бодрый, наглый, с визгливыми нотками торжества. Видимо, он накрутил себя за день до состояния эйфории. — Одумалась? Осознала? Ужин готов? Я голодный как волк, и ждать не намерен!

Он шагнул в коридор и споткнулся.


Носок его ботинка врезался в коробку с книгами, которую я поставила у входа.


— Твою мать! — взвыл он. — Что это за хрень?! Кто тут наставил...

Свет из прихожей падал на ряд коробок, выстроившихся вдоль стены, как солдаты.


Аркадий моргнул.


Он прошел в гостиную, резко щелкнул выключателем. Люстра залила комнату безжалостным ярким светом.


Я сидела в кресле. В джинсах и свитере. Не в халате. Не в фартуке. Не в слезах.


А вокруг меня стояли упакованные коробки. Дуся-манекен в черной пленке возвышалась за моей спиной, как немой телохранитель.

Аркадий уставился на этот натюрморт. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся, обнажая ряд зубов (в которые, кстати, тоже были вложены мои деньги).


На секунду в его глазах мелькнул испуг. Животный, детский испуг человека, у которого из-под ног выдернули коврик.


Но он тут же задавил его привычной агрессией.

Он рассмеялся. Громко, фальшиво, запрокидывая голову.


— Ого! — он развел руками. — Вот это перформанс! Театр одного актера! Браво! Решила меня напугать? Собрала чемоданы?


Он подошел к одной из коробок, пнул её ногой. Картон глухо отозвался.


— И куда мы собрались, позволь узнать? К маме в Саратов, на электричке? Или под мост? Или на вокзал, бомжевать?

— Я съезжаю, Аркадий, — сказала я. Мой голос был тихим, ровным, без единой дрожи. — Ты утром поставил условие: либо обслуживание, либо выселение. Обслуживание прекращено. Я выбрала второй вариант.

— Да ладно! — он продолжал ухмыляться, но улыбка уже сползала, превращаясь в гримасу растерянности. — Хватит ломать комедию, Зоя. Это смешно. Ты никуда не поедешь. У тебя денег нет. Ты же нищая без меня. Кто тебя пустит на квартиру? Ты блефуешь. Хочешь, чтобы я испугался? Чтобы начал тебя уговаривать? «Зоенька, останься»? Не дождешься.

Он прошел на кухню, заглядывая туда с надеждой. Я слышала, как он гремит крышкой пустой кастрюли.


— Пусто! — заорал он оттуда. В голосе прорезалась истерика. — Опять пусто! Ты что, реально ничего не приготовила? Я же сказал: ультиматум! Я же предупреждал!


Он вернулся в комнату, красный от злости.


— Разбирай это барахло! — он махнул рукой на коробки. — Живо! И марш на кухню. У тебя час, чтобы сварить хоть пельмени. Я не шучу, Зоя. Мое терпение не резиновое. Я сейчас рассержусь по-настоящему!

Я встала.


— Мое терпение лопнуло, Аркадий. Вчера. А сегодня закончился срок аренды твоего терпения. Грузчики будут завтра в восемь утра. Эту ночь я переночую здесь, в спальне. А утром меня не станет.

— Ты... — он шагнул ко мне, сжимая кулаки. — Ты не посмеешь! Это шантаж! Ты хочешь разрушить семью из-за какой-то прихоти? Из-за кастрюли? Из-за чека?!


— Семью разрушил ты, когда принес в нее чек на имя Аллочки и решил, что я это проглочу. Я не разрушаю, Аркадий. Я фиксирую убытки и закрываю проект.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как рушится его мир. Мир, где он — Солнце, а я — спутник, прибитый гвоздями к орбите. Он не мог поверить, что спутник имеет свой двигатель.


— Да кому ты нужна! — выплюнул он, брызгая слюной. — Старая, страшная! Посмотри на себя! В зеркало посмотри! Ты же загнешься одна через неделю! Приползешь ко мне, будешь ноги целовать, чтобы я пустил обратно! А я не пущу! Слышишь? Не пущу! С Алкой буду жить, она молодая, она горячая, а ты — сушеная вобла!

— Я не приползу, Аркадий. У меня есть профессия. У меня есть руки. А у тебя есть только апломб и неумение включить стиральную машину. Посмотрим, кто загнется первым — производитель или паразит.

Я взяла с кресла приготовленный комплект постельного белья (один, на одну ночь, я не собиралась спать на голом матрасе ради драмы) и пошла в спальню.


— Стой! — крикнул он мне в спину. — Я не разрешал уходить! Мы не договорили! Я здесь хозяин!


Я не остановилась.


— Хозяин тот, кто оплачивает счета и умеет забить гвоздь, Аркадий. А ты — просто жилец с пропиской.

Я вошла в спальню.


Закрыла дверь.


Повернула защелку.

С той стороны раздался глухой удар. Он пнул дверь ногой.


— Сука! — орал он. — Тварина неблагодарная! Я тебя из грязи вытащил! Вали! Вали на все четыре стороны! Чтоб ты сдохла там в своей ночлежке!

Я не слушала.


Я быстро застелила кровать. Движения были четкими, автоматическими. Простыня, подушка, одеяло. Никаких лишних складок. Порядок успокаивает.


За стеной Аркадий продолжал бесноваться. Он включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить свой страх и голос совести (если он у него был). Стены дрожали от взрывов в очередном боевике.


Он пытался заполнить пространство шумом, потому что чувствовал: пространство пустеет. Из квартиры уходила жизнь, оставляя только квадратные метры.

Я села на кровать.


Вокруг меня стояли коробки. Спальня выглядела чужой, казенной. Как номер в дешевом отеле.


Было ли мне страшно?


Да.


Денег в обрез. Квартира на Щелковской — кот в мешке. Мне пятьдесят лет.


Но этот страх был чистым, холодным, как осенний ветер. Это был не тот липкий, душный ужас «а вдруг он напьется», «а вдруг ему не понравится суп», «а вдруг он уйдет», в котором я жила годами.


Это был страх капитана, который выводит корабль в шторм. Опасно? Да. Но штурвал в моих руках.

Я выключила свет.


За стеной орал телевизор и что-то бубнил Аркадий — кажется, звонил кому-то жаловаться.


— Алло, Саня? Эта дура совсем с катушек съехала... Вещи собрала... Да пугаю я её, пугаю, а она...


Пусть звонит. Пусть жалуется.


Моя война окончена. Я подписала акт о капитуляции врага, даже если враг еще этого не понял.

Я легла. Укрылась одеялом.


Завтра в 8:00 приедет «Газель».


Завтра начнется эра, где никто не будет требовать от меня гладить рубашки.


— Спокойной ночи, Зоя Павловна, — прошептала я в темноту. — Завтра у нас монтаж на новом объекте. Выспись. Тебе понадобятся силы.

Я закрыла глаза и впервые за много лет заснула мгновенно, без снотворного и валерьянки. Под звуки боевика за стеной мне снился гул швейных машин. Ровный, мощный, созидающий ритм.


Ритм моей свободы.

## Глава 11. Голые стены

В семь часов пятьдесят минут утра в квартире стояла тишина, звенящая, как натянутая до предела струна перед разрывом.

Я стояла у окна в спальне, полностью одетая. На мне были джинсы — плотные, рабочие, не вытянутые на коленях, — удобные кроссовки и свитер грубой вязки. Никаких халатов. Никаких мягких тапочек. Униформа для марш-броска.

Я допивала кофе. Последнюю чашку в этом доме.


Кофемашину я помыла и оставила на кухне. Это был подарок родителей Аркадия на нашу серебряную свадьбу, а я не мародер. Я забираю только свои активы. Чужой пассив мне не нужен.


Вкус кофе был горьким, но честным. Он бодрил лучше, чем все сладкие иллюзии, которыми я питалась последние двадцать пять лет.

Я посмотрела на часы. Секундная стрелка ритмично отсекала мгновения прошлой жизни.


07:52.


За стеной, в гостиной, раздался мощный, раскатистый всхрап, переходящий в чавканье. Аркадий спал.


Он был уверен, что вчерашний ультиматум — это просто женская истерика, гормональный всплеск, который к утру рассосется сам собой. Он верил, что проснется, поворчит для порядка, а на кухне его уже будет ждать покаянная жена с тарелкой дымящейся каши и выглаженной рубашкой.


Ведь куда она денется с подводной лодки?

Я сполоснула чашку. Вытерла её насухо бумажным полотенцем. Убрала в свою сумку. Это была моя личная чашка, с толстыми стенками, долго хранящая тепло. Единственный предмет роскоши, который я позволила себе взять в ручную кладь.

Я вышла в коридор.


Вдоль стены, как солдаты перед построением, стояли коробки. Семь штук.


Плюс манекен Дуся, замотанный в черный полиэтилен. В утреннем полумраке Дуся напоминала упакованное тело, приготовленное к вывозу мафией. Си