Часть 1

Вечерний Ленинград дышал стылой Невой и обещанием скорой зимы. Мокрый асфальт Невского проспекта отражал огни фонарей, превращая их в дрожащие, размытые кляксы, похожие на слезы города, уставшего от вечной суеты и собственных теней. Я шла, кутаясь в старенькое, но любимое драповое пальто, и каждый шаг отдавался глухим эхом в моей душе, такой же пустой и промозглой, как этот октябрьский вечер.

Меня зовут Изадора. Да, Изадора. Мама увлекалась Айседорой Дункан и Есениным, отсюда и это имя, немного чужое для нашей советской действительности, как экзотический цветок, случайно проросший на грядке с картошкой. Жгучая блондинка, говорили про меня мужчины, когда хотели сделать комплимент, или просто пялились вслед, не находя слов. Фигура… да, фигура была, как у гитары, с которой сняли лишние струны, оставив только самые звонкие. Но что толку от этой фигуры и светлых волос, когда внутри — вечная осень?

Я работала лаборанткой в одном из бесчисленных НИИ, где умные мужчины в одинаковых серых костюмах двигали вперед советскую науку, или, по крайней мере, делали вид. Моя задача была проста: готовить приборы, мыть колбы, записывать показания, улыбаться начальству и не задавать лишних вопросов. И я не задавала. Я просто жила, плыла по течению, как бумажный кораблик в весеннем ручье, не зная, куда он меня вынесет.

А выносил он меня обычно к двум берегам.

Один берег звали Варфоломей. Варфоломей был инженером в нашем же НИИ, старшим научным сотрудником, человеком основательным, надежным, как старый дуб. Ему было под сорок, он носил очки в толстой роговой оправе, которые делали его похожим на доброго филина, и от него всегда пахло хорошим табаком и чем-то неуловимо спокойным. Мы встречались уже почти год. Это были тихие встречи: кино по выходным, театр, если доставали билеты, редкие ужины в ресторане «Метрополь», где он важно заказывал котлеты по-киевски и графинчик водки. Он говорил о будущем, о семье, о даче под Лугой. Он был как теплая, уютная гавань, где можно было укрыться от жизненных бурь. Но иногда в этой гавани становилось так тихо, что хотелось выть от тоски.

— Изадора, — говорил он своим ровным, немного скрипучим голосом, когда мы сидели в его маленькой, но аккуратной квартире на Петроградской стороне, — ты должна понимать, жизнь — это не фейерверк. Это спокойное, размеренное движение.

Я кивала, смотрела на репродукцию Шишкина над его диваном и думала, что фейерверков мне, может, и не нужно, но хоть одна искорка, одна маленькая шальная ракета…

И эта ракета появилась. Его звали Роксан.

Он возник в нашем НИИ внезапно, как яркая комета на сером небосклоне повседневности. Молодой инженер, только что после института, с копной непослушных темных волос, вечно встрепанных, будто он только что слез с мотоцикла, хотя мотоцикла у него не было. Глаза у него были цвета грозового неба перед дождем — серые, с синевой, и в них плясали чертенята. Он был как порыв свежего ветра, ворвавшийся в затхлую атмосферу нашего отдела.

Он сразу обратил на меня внимание. Не так, как другие — не с похотливым любопытством или снисходительным одобрением. Он смотрел так, будто видел во мне не просто красивую оболочку, а что-то еще, что-то скрытое, что я и сама в себе не всегда замечала.

— Изадора… — протянул он мое имя, когда мы впервые столкнулись в коридоре, и я уронила папку с документами. Он помог собрать разлетевшиеся листы, и его пальцы случайно коснулись моих. Как от удара током. — Красивое имя. Редкое. Как орхидея в заснеженном лесу.

Я покраснела. От сравнения, от его взгляда, от этого внезапного электрического разряда.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить я.

Роксан улыбнулся — широко, обезоруживающе. И в этой улыбке было столько жизни, столько дерзости, что у меня перехватило дыхание.

С того дня моя размеренная жизнь дала трещину. Варфоломей по-прежнему был рядом, такой же надежный и предсказуемый. Мы ходили в кино, он держал мою руку своей сухой, теплой ладонью, и я чувствовала себя… спокойно. Но потом я приходила на работу, видела Роксана, ловила его случайные взгляды, слышала его смех в коридоре, и мое сердце начинало биться так, будто хотело вырваться из груди и улететь вслед за этой кометой.

Роксан не спешил. Он подходил ко мне под разными предлогами: спросить про какой-нибудь прибор, попросить помочь с чертежами, хотя я в них ничего не понимала. Он рассказывал смешные истории, травил анекдоты, от которых краснели даже наши самые степенные дамы. Он приносил мне полевые цветы, найденные где-то на пустыре по дороге на работу, и ставил их в химическую колбу на моем столе. Эти цветы были такие же дикие и непокорные, как он сам.

— Для самой красивой лаборантки самого скучного НИИ, — говорил он шепотом, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала запах его кожи — терпкий, мужской, немного с примесью машинного масла и чего-то еще, неуловимо волнующего.

И я тонула. Тонула в его глазах, в его улыбке, в предвкушении чего-то запретного и невероятно притягательного.

Варфоломей, кажется, ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он был слишком погружен в свои расчеты, в свои планы на наше общее будущее. Он начал заговаривать о том, что нам пора бы съехаться, что его мама будет рада познакомиться со мной поближе. И от этих разговоров мне становилось холодно. Я понимала, что он прав, что это логично, правильно. Но мысль о том, что моя жизнь окончательно войдет в это спокойное, размеренное русло, вызывала во мне тихую панику.

Однажды Роксан подкараулил меня после работы. Дождь лил как из ведра, превращая улицы в венецианские каналы. Я стояла под козырьком подъезда, пытаясь раскрыть свой старенький зонтик, который, как назло, заело.

— Позвольте, мадемуазель, — его голос прозвучал совсем рядом. Он легко справился с непокорным зонтом и, взяв меня под руку, шагнул под дождь. — Куда прикажете доставить такую драгоценность?

— Мне домой, — улыбнулась я. — Но боюсь, моя карета превратилась в тыкву.

— Пустяки, — он рассмеялся. — Для такой принцессы я готов стать и кучером, и лошадью.

Мы шли под одним зонтом, тесно прижавшись друг к другу. Его плечо касалось моего, и от этого прикосновения по телу бежали мурашки. Мы молчали, слушая музыку дождя и стук наших сердец, который, мне казалось, был слышен даже сквозь шум ливня.

У моего подъезда он задержал меня.

— Изадора… — его голос стал серьезным, а в глазах больше не плясали чертенята. Там была только нежность и что-то еще, от чего у меня замерло сердце. — Я не могу так больше.

— Что «так»? — прошептала я, боясь услышать ответ.

— Делать вид, что ты мне безразлична. Что я не думаю о тебе каждую минуту.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был не тот спокойный, почти братский поцелуй, которым иногда награждал меня Варфоломей. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-пожар, сметающий все на своем пути. Его губы были требовательными и нежными одновременно, его руки обнимали меня так крепко, будто боялись, что я растворюсь в этом дожде.

И я ответила ему. Ответила со всей страстью, со всем отчаянием, накопившимся в моей душе. Я забыла про Варфоломея, про НИИ, про этот вечный дождь и серый город. Были только мы, его губы и это сумасшедшее биение сердца.

Когда он оторвался от меня, я едва стояла на ногах.

— Подумай, Изадора, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Подумай хорошо. Я не хочу делить тебя ни с кем.

Он развернулся и исчез в пелене дождя, оставив меня одну, с пылающими губами и душой, разорванной на части.

Я поднялась в свою маленькую комнатку в коммуналке, села на кровать и заплакала. От счастья? От страха? От невозможности выбора? Я не знала. Я знала только одно: моя жизнь больше никогда не будет прежней. Спокойная гавань Варфоломея манила своей надежностью, но бушующее море Роксана обещало такие глубины и такие штормы, о которых я всегда мечтала, боясь себе в этом признаться.

На столе, в химической колбе, стояли его полевые цветы. Они смотрели на меня своими яркими, дерзкими головками, как будто спрашивая: «Ну что, Изадора? На что ты готова ради настоящего фейерверка?»

А я не знала ответа. Я была просто лаборанткой, запутавшейся между двумя инженерами. И этот выбор был сложнее любого химического опыта, страшнее любой неизвестной реакции. Потому что на кону стояла моя собственная жизнь, мое собственное сердце, которое отчаянно хотело любить и быть любимым. Но кем? Вот в чем был вопрос. Вопрос, от которого зависело все.

Неделя тянулась, как резиновая, как ожидание приговора. Я избегала Роксана, хотя это было мучительно трудно. Его взгляд преследовал меня, его случайные прикосновения обжигали. Я старалась быть внимательной к Варфоломею, смеялась его шуткам, которые вдруг показались мне невыносимо пресными, слушала его планы, которые вызывали во мне лишь глухое раздражение.

Он почувствовал перемену. Мужчины, даже такие погруженные в себя, как Варфоломей, иногда обладают удивительной интуицией, когда дело касается женщины, которая начинает от них ускользать.

— Что с тобой, Иза? — спросил он однажды вечером, когда мы сидели в его кухне, и он разливал по чашкам грузинский чай. — Ты какая-то… далекая.

— Устала, — соврала я, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Много работы.

Он подошел, обнял меня за плечи.

— Может, нам стоит съездить куда-нибудь на выходные? В Павловск, например. Погуляем по парку, подышим свежим воздухом.

Павловск. Золотая осень. Шуршащие листья под ногами. Спокойные, размеренные прогулки. Это было так… по-варфоломеевски. И так невыносимо правильно.

— Да, может быть, — неопределенно ответила я.

А в голове стучало: «Роксан, Роксан, Роксан…»

В пятницу, когда я уже собиралась уходить с работы, он снова подкараулил меня. На этот раз в пустом коридоре, возле лестницы.

— Изадора, — его голос был хриплым. — Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, Роксан, — я старалась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрожал.

— Есть о чем. По крайней мере, мне есть что сказать. Пожалуйста. Всего пять минут.

Я колебалась. Одна часть меня кричала: «Беги!», другая шептала: «Останься…»

Победила вторая.

Он взял меня за руку и потянул на лестничную площадку, где было тускло и пахло пылью. Прижал к холодной стене.

— Я не могу без тебя, — выдохнул он мне в губы. — Я думал, смогу. Но не могу. Ты как наваждение.

И снова его поцелуй, такой же головокружительный, как и в тот дождливый вечер. Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я люблю тебя, Изадора, — прошептал он, когда мы на мгновение оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. — Слышишь? Люблю.

Люблю. Это слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Как спасение.

И в этот момент на лестнице послышались шаги. Мы отпрянули друг от друга, как нашкодившие школьники. На площадку вышел Варфоломей.

Он остановился, глядя на нас. Его лицо было непроницаемым, но в глазах за очками я увидела такую боль, такую растерянность, что у меня все похолодело внутри.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом перевел его на Роксана, потом снова на меня. И в этом взгляде было все: и упрек, и разочарование, и какая-то тихая, обреченная печаль.

Потом он медленно развернулся и пошел вниз по лестнице. Его шаги гулко отдавались в наступившей тишине.

Я стояла, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться. Роксан тоже молчал, глядя ему вслед.

Мир рухнул. Мой маленький, хрупкий мир, который я так старательно пыталась удержать в равновесии, разлетелся на тысячи осколков. И я не знала, как собрать их. И стоит ли собирать вообще.

Да, это был он. Занавес опустился на первом акте моей личной драмы, оставив меня наедине с разбитым сердцем и немым вопросом в глазах Роксана. Что дальше? А дальше была неизвестность, такая же туманная и промозглая, как ленинградская осень. И я должна была сделать шаг в эту неизвестность. Шаг, который изменит все.

Часть 2

После той сцены на лестнице НИИ превратился для м