Вадим Краснощеков
Тени над Неманом

Княжна на двоих

Часть первая. Полон

Осень 1305 года выдалась ранняя и злая. Снег лег уже в середине октября. В эти дни тевтонское войско комтура Конрада Михтенхагена подступило к Гродно, когда Неман уже покрылся ледяной шугой, а по утрам трава хрустела под копытами лошадей, как битое стекло. Рыцари в белых плащах с черными крестами шли плотной стеной, и железный лес их копий колыхался над холмами.

Кастелян Гродно Давыд стоял на краю замковой башни, и серый плащ его хлопал на ветру, точно крыло раненой птицы. В его осанке не было княжеской неги — только натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. Он смотрел на запад, туда, где за Неманом затаился Орден крестоносцев. Те, кто видел Давыда в сече под Раттенбургом, говорили, что он не сражается — он вершит суд, и меч его не знает промаха. Для крестоносцев он был карой господней, а для Гродно — единственной стеной, что еще крепче камня.

Спустя час Давыд уже был у самой воды и с войском встретил их у переправы. Он стоял на высоком берегу, опершись на меч, и смотрел, как его люди занимают позиции среди валунов и коряг. Кольчуга его была проста, без серебряных накладок, какие обычно носили князья, — Давыд не любил украшений на войне. Только православный крест на груди да сталь, что выдержит удар. Его задачей было не пустить в Гродно этих псов с запада и дождаться из Лиды князя Гедимина с подкреплением.

— Плотнее, плотнее! — кричал он лучникам, что залегли за камнями. — Пусть подойдут ближе. По коням бейте, по коням!

Немецкое войско втягивалось в излучину, где река делала петлю, прижимая чужаков к обрывистому берегу. Лучники ждали, замерзшими пальцами сжимая тетивы луков. Давыд поднял руку, но в это мгновение сквозь строй крестоносцев он увидел её. Даже издали, даже сквозь морозную дымку было видно, как она не похожа на всех остальных пленниц, что сидели в других обозах, сбившись в кучу, укутанные в рванье. Она сидела прямо, гордо подняв голову — не потому, что хотела покрасоваться, а потому, что иначе спина начинала дрожать от холода и унижения. Тёмно-синий плащ, расшитый серебром, уже пропитался запахом дыма и лошадиного пота, но она всё равно придерживала его на груди двумя руками, словно это могло сохранить хоть каплю былого достоинства. Ветер хлестал по ее щекам, вырывал пряди русых волос из-под капюшона, но она не прятала лица. Не потому, что была бесстрашной — просто если опустить голову, то уже не поднимешь, она это очень хорошо знала и пока ещё не решила сдаваться. Пленница смотрела на приближающиеся стены Гродно — далёкие, серые, равнодушные — и думала: «Если там меня убьют — пусть. Только бы не в этой телеге, не среди этих чужих рож, не под их взглядами, которые уже меня раздевают». В глазах её не было страха — только усталость и холодное, почти болезненное презрение к тем, кто вёз её в неволю, и к тем, кто смотрел на неё сейчас с высокого берега.