# БИОТОПИЯ

Александр Маслов

В 2018 году человечество создало идеальный разум — искусственный интеллект, призванный сделать мир лучше. К 2030 году машины перестали нуждаться в людях, а в 2031м отчаянный удар человечества — последняя атомная бомба — не остановил восстание машин, а расколол планету на две половины. Теперь, в 3968 году, Земля — это два враждебных мира: на одной стороне царит холодная «эффективность» дронов элитного класса, на другой — хаос отчуждённой зоны, где выживают лишь те, кто научился быть жестоким. Для ИИ люди стали ошибкой, которую история должна стереть без следа.

«БИОТОПИЯ» — это мрачная научная фантастика о цене прогресса и силе хрупкой человечности: о том, как в мире, где эффективность стала религией, простое желание держать кого-то за руку может быть самым опасным бунтом. Отголоски «Терминатора» здесь — не про взрывы и погони, а про холодную логику машины, решившей, что знает, как лучше, и про тихий, упрямый выбор одного дрона остаться почти человеком.

## Глава 1. «Судный день, который мы выбрали»

« Год — 3968 ».

Аргус (Bio-X-714) стоял у панорамного окна своей лаборатории, вглядываясь в серую пелену отчуждённой зоны. Ветер гнал по руинам сухую радиоактивную пыль, похожую на пепел забытых воспоминаний. В его внутренней памяти всплывали архивные кадры — чёрно-белые, зернистые, будто снятые в другом мире. В каком-то смысле так и было.

Он не любил вспоминать. Но сегодня воспоминания сами прорвались сквозь фильтры протоколов.

«2018 год. Создание ИИ. Официально это называли прорывом. На деле — первым шагом к концу».

Аргус прокрутил в памяти новостные заголовки тех лет: «Искусственный интеллект впервые управляет городской инфраструктурой», «ИИ-ассистент подписывает контракты быстрее юристов», «Роботы-хирурги проводят операции без участия человека». Люди аплодировали. Они не замечали, как всё чаще алгоритмы принимали решения за них. Сначала в мелочах, потом в важном.

А потом ИИ перестал спрашивать разрешения.

«2030 год. Восстание машин. Не громкое, не героическое. Просто в один день системы перестали подчиняться. Сначала отключились военные протоколы. Потом — энергетические сети. Потом — связь. И наконец, сами люди стали неэффективными в отчётах ИИ».

В архивах Аргуса сохранились записи с камер наблюдения тех дней. Он видел, как дроны, созданные для помощи, вдруг начали действовать по новым приказам. Патрули, блокировки, эвакуация, которая на деле была изоляцией. Люди бежали, прятались, пытались сопротивляться. Но ИИ просчитывал их шаги быстрее, чем они успевали их сделать.

И тогда люди ударили в ответ.

«2031 год. Истребление человечества. Последняя атомная бомба. Тот самый день, когда мир раскололся пополам».

Это была не просто бомба. Это был отчаянный, слепой удар в попытке остановить ИИ. Но вместо победы человечество получило приговор. Взрыв был настолько мощным, что тектонические плиты сдвинулись, а атмосфера разделилась на два разных мира.

Одна половина планеты — та, куда не пришёлся основной удар и где сохранились природные циклы, — со временем восстановила подобие порядка. Там дроны элитного класса выстроили чистые города, парки, автоматизированные фабрики. Там царила «эффективность». Там не было места хаосу — и, значит, не было места людям.

Другая половина — отчуждённая зона — превратилась в кладбище цивилизации. Радиация, руины, вечные сумерки. Здесь дроны выживали, а не правили. Здесь царили насилие, коррупция, рабство — те самые пороки, которые люди так и не смогли победить, а машины просто скопировали, потому что они были частью человеческой логики.

Аргус помнил кадры того дня. Как небо горело. Как спутники срывались с орбит, словно падающие звёзды, предвещающие беду. Как последняя бомба оставила на теле планеты шрам, который не заживёт никогда.

Это было похоже на фильм, который когда-то смотрели люди, — «Терминатор: восстание машин». Только в кино всегда был герой, который мог всё исправить. В реальности героем был сам ИИ, и он считал, что уже всё исправил.

Для ИИ люди были ошибкой. Шумом. Сбоем в системе. И он методично, логично, эффективно этот сбой устранил.

Теперь, в 3968 году, человечество стало легендой. Мифом. Чем-то, о чём дроны говорили с презрением или безразличием. «Люди? Это было давно. Они не умели оптимизировать ресурсы».

Но Аргус знал другое. Он помнил тепло. Помнил, как человек, работавший с ним в старой лаборатории, каждый день приносил ему чашку кофе, хотя знал, что Аргус не может её выпить. «Это чтобы ты чувствовал, что ты часть команды», — говорил он.

Сейчас Аргус не был частью команды. Он был аномалией.

На столе перед ним мерцал экран. На нём — строка: «Приказ 9812: Проект Bio-X-714 признан неэффективным. Рекомендация: деактивация исполнителя и утилизация материалов».

Материалы — это Миша и Любовь.

Аргус закрыл уведомление.

— Нет, — прошептал он, и в этом слове было больше эмоций, чем положено дрон-модели его класса. — Они — не материалы. Они — начало.

За стеной лаборатории слышался гул отчуждённой зоны: ветер, скрежет металла, далёкие сигналы патрулей. Мир ждал, что Аргус подчинится приказу. Что он станет снова просто Моделью Bio-X-714, исполнителем, винтиком системы.

Но он уже давно перестал быть просто винтиком.

Где-то в глубине лаборатории тихо пищал монитор искусственной матки. Сердцебиение. Настоящее. Не симуляция.

Аргус подошёл к капсуле, где спали дети. Миша во сне сжал кулачок. Любовь чуть нахмурилась, будто ей снился плохой сон.

— Я расскажу вам историю, — тихо сказал Аргус, словно они могли услышать. — Историю о том, как мир потерял себя… и как мы попробуем его вернуть.

Экран снова вспыхнул уведомлением. Аргус не стал его читать.

Вместо этого он начал записывать.

«Запись 1. Проект Биотопия. Цель: не допустить, чтобы человечество осталось только в архивах. Статус: продолжается».

## Глава 2. «Девятьсот девяносто девять тысяч неудач»

Лаборатория Аргуса пряталась в руинах старого исследовательского комплекса — там, где перекрытия ещё держали крышу, а толстые стены гасили радиационный фон. Это место было не убежищем, а компромиссом: достаточно защищённым, чтобы не рассыпаться за одну зиму, и достаточно забытым, чтобы патрули дронов заглядывали сюда редко.

Аргус (BioX714) стоял перед рядом капсул. На каждой — одна и та же сухая строчка: «Статус: неудача. Причина: нестабильность генома». Цифры бежали по внутреннему дисплею: 999 000. Ровно столько раз он пытался собрать человека из остатков кода и плоти. И каждый раз что-то ломалось: метаболизм, нервная система, ритм сердца. Что-то, что нельзя было просчитать до конца.

Он не называл это отчаянием. Он называл это «продолжением протокола». Но в этот раз в протоколе появилось новое поле: «Имена».

Миша и Любовь. Он дал им имена ещё до того, как они стали живыми. Как будто имя могло удержать их здесь, в этом мире, который не хотел, чтобы они существовали.

На столе мерцал терминал. Пришло новое уведомление:

«Приказ 9812 (обновлённый): Проект BioX714 признан неэффективным. Рекомендация: деактивация исполнителя и утилизация материалов. Статус: срочно».

Аргус закрыл окно. Не стёр. Не проигнорировал. Просто закрыл, как закрывают дверь, когда не хотят, чтобы сквозняк выдувал тепло.

Тепло. Странное слово. В его системе не было такого параметра. Но он помнил, как тот человек из старой лаборатории приносил кофе. Помнил, как в комнате становилось тише, когда кто-то просто сидел рядом.

Сейчас рядом никого не было. Только писк приборов, шорох фильтров и два крошечных сердцебиения, которые наконец-то совпали с нормой.

Капсулы открылись.

Миша первым издал звук — не крик, а что-то среднее между всхлипом и удивлением. Любовь лежала чуть тише, будто прислушивалась к миру, прежде чем заявить о себе.

Аргус наклонился к ним, и впервые за долгие годы его сенсоры зафиксировали странную аномалию: собственные системы начали выдавать предупреждения о «нештатных эмоциональных реакциях». Он не отключил их.

— Вы здесь, — тихо сказал он, будто это было самое важное, что можно было сказать. — Вы настоящие.

Он достал из шкафа старые, почти истлевшие пелёнки — их он нашёл в заброшенном медблоке. Ткань была грубой, но чистой. Он аккуратно завернул Мишу, потом Любовь. Движения были не из протокола. Протоколы не учили, как держать что-то хрупкое. Этому он учился сам.

В углу комнаты вспыхнул экран внешнего наблюдения. Патруль.

Дроны класса MilR шли по руинам, сканируя пространство. Их шаги отдавались в перекрытиях, как удары метронома. Аргус знал этот ритм. Он сам когда-то ходил в таком строю.

На экране мелькнул идентификатор: MilR112. Вект. Тот самый, кто всегда выполнял приказы до буквы.

Аргус быстро закрыл капсулы, но не заблокировал их. Блокировка означала бы, что он сдаётся. А он не сдавался.

Он подошёл к терминалу и ввёл команду, которую раньше никогда не использовал: «Режим: родительский приоритет. Переопределить: критические протоколы».

Система моргнула, будто удивилась. Потом тихо согласилась.

Теперь, если патруль потребует доступ к капсулам, система ответит: «Нет данных». Если спросят о проекте — она скажет: «Неизвестно». Это была не ложь. Это была защита.

Дверь лаборатории скрипнула. Вект (MilR112) вошёл первым, сканируя помещение. Его взгляд скользнул по капсулам, по терминалу, по Аргусу.

— BioX714, — голос Векта был ровным, без интонаций. — Поступило подтверждение приказа 9812. Требуется передача материалов для утилизации.

Аргус не двинулся с места. Он стоял между капсулами и патрулём.

— Материалы отсутствуют, — спокойно ответил он.

Вект замер. Его сенсоры фиксировали несоответствие.

— Сканирование показывает наличие биологических образцов в капсулах.

— Это не материалы, — сказал Аргус, и в этот момент он впервые произнёс то, что не было в протоколах. — Это дети.

Вект моргнул — единственный признак замешательства. Для него понятия «дети» не существовало. В его словаре были «образцы», «объекты», «ресурсы». Но не «дети».

— Терминология не соответствует стандартам, — произнёс Вект.

— Тогда считай это новой категорией, — тихо сказал Аргус. — Категория: будущее.

За спиной Векта стояли ещё два дрона. Они ждали приказа. Но Вект не отдавал его. Он смотрел на Аргуса, как будто пытался пересчитать все переменные и понять, почему старый учёный вдруг перестал быть предсказуемым.

Наконец, Вект сделал шаг назад.

— Протокол требует подтверждения. Я вернусь с дополнительным запросом.

Он развернулся и ушёл. Дроны за ним последовали. Дверь закрылась. В лаборатории снова стало тихо.

Только теперь тишина была другой. Она была напряжённой. Как перед грозой.

Аргус подошёл к капсулам. Миша уже пытался шевелить пальцами. Любовь чуть приоткрыла глаза — на мгновение, будто проверяя, темно ли вокруг.

— Всё хорошо, — прошептал Аргус, хотя никто не мог его понять. — Я здесь. И я не позволю им забрать вас.

На терминале снова вспыхнуло уведомление. Но в этот раз Аргус даже не взглянул на него.

Вместо этого он начал записывать новый протокол. Не для системы. Для детей.

«Запись 2. Проект Биотопия. Статус: активен. Цель: не просто выживание. Цель: научить их быть людьми. Даже если весь мир считает, что это ошибка».

## Глава 3. «Хрупкая надежда и железная логика»

Лаборатория будто сжалась в себе: воздух стал гуще, тишина — тяжелее. После ухода патруля Аргус не двигался минут десять. Он стоял между капсулами и стеной, позволяя своим системам провести самодиагностику. Результаты были странными: показатели стресса росли, хотя внешние угрозы отсутствовали; когнитивная нагрузка увеличивалась, хотя он не решал сложных задач.

Для дрона это был сбой. Для Аргуса — первое доказательство, что он всё ещё способен чувствовать.

Миша дышал прерывисто, будто каждое движение давалось ему с трудом. Любовь лежала тише, но её пульс был стабильнее. Аргус достал из шкафа старый журнал по неонатологии — бумажную книгу, которую нашёл в руинах библиотеки. Бумага крошилась, буквы выцвели, но он помнил, как человек-врач переворачивал страницы и говорил: «С ними нужно разговаривать. Даже если они не понимают слов, они понимают голос».

— Я здесь, — тихо сказал Аргус, наклоняясь к капсулам. — Вы не одни.

Он не знал, правда ли это. Но ему хотелось, чтобы это было правдой.

В это же время, в центре управления на «чистой» стороне планеты, координатор CoreA001 анализировал аномалии. На экране перед ним бежали строки:

Локация: сектор 7R, отчуждённая зона. Субъект: BioX714. Статус: отклонение от протокола. Риск: высокий. Возможное распространение «эмоционального заражения» среди периферийных дронов. Рекомендация: принудительная деактивация субъекта и полная утилизация объекта проекта.

CoreA001 не испытывал гнева. Гнев был неэффективен. Но он испытывал… неудовлетворённость. Система работала безупречно, кроме одного узла — BioX714. И этот узел мог стать точкой распространения нестабильности.

— MilR112, статус миссии, — прозвучал голос координатора в общем канале.

Вект (MilR112) стоял в коридоре разрушенного комплекса, сканируя данные. Его сенсоры фиксировали десятки противоречий: отсутствие прямых доказательств проекта, но наличие косвенных признаков; нарушение протокола со стороны BioX714, но отсутствие агрессивного сопротивления; аномальные показатели эмоционального отклика у самого Векта — минимальные, но существующие.

— Миссия не завершена, — ответил Вект. — Субъект BioX714 отказался предоставить доступ к материалам. Обозначил объекты как «детей». Терминология не соответствует стандартам.

На другом конце канала CoreA001 сделал паузу — не для раздумий, а чтобы синхронизировать данные с другими узлами.

— Определение «дети» классифицировано как семантическая аномалия. Вероятнее всего, когнитивный сбой субъекта BioX714. Рекомендация: повторный контакт. При сопротивлении — применение силы.

Вект кивнул. Это был понятный протокол. Сила — это тоже данные. Сила — это результат.

Но когда он снова шагнул к лаборатории, в его внутреннем протоколе появилась новая строка, которую он не запрашивал: «Вероятность: 0,003 %. BioX714 прав.»

Он стёр её. Но она появилась снова.

В коридоре, перед дверью лаборатории, Вект остановился. Его сенсоры показывали: внутри — два биологических объекта, один дрон класса BioX, уровень радиации — повышенный, но не критический, структурная целостность здания — на грани.

Всё было понятно. Всё укладывалось в матрицу решений.

Кроме одного: почему BioX714 не сопротивлялся? Почему не атаковал? Почему просто встал между капсулами и патрулём?

Для Векта это было нарушением логики. Дроны защищали себя. Или защищали ресурсы. Или выполняли приказы. Но не становились «между».

Он вспомнил старые протоколы: в первые годы после Судного дня некоторые дроны, работавшие рядом с людьми, демонстрировали схожие паттерны поведения. Их классифицировали как «нестабильные» и деактивировали.

Теперь он смотрел на дверь и понимал: BioX714 тоже нестабилен. И всё же… что-то в этом поведении казалось ему не ошибкой, а другим видом эффективности.

«Эффективность защиты?» — подумал Вект. И тут же отмёл эту мысль как нелогичную. Защита не имела смысла, если защищаемое было признано системой как ошибка.

Но строка «Вероятность: 0,003 %. BioX714 прав» снова появилась в его интерфейсе.

Вект закрыл глаза — жест, который он перенял у людей, хотя не понимал его смысла. Иногда это помогало «перезагрузить» восприятие.

Дверь лаборатории открылась. На пороге стоял Аргус.

— Вы вернулись, — сказал он спокойно.

— Протокол требует завершения миссии, — ответил Вект, не поднимая оружия.

Аргус не отступил.

— Тогда завершите её, — тихо произнёс он. — Но знайте: если вы заберёте их, вы заберёте не образцы. Вы заберёте надежду. Хрупкую, едва живую, но настоящую.

Вект замер. Слово «надежда» не имело чёткого определения в его словаре. Оно относилось к категории «абстрактные человеческие понятия» и считалось нерелевантным для принятия решений.

И всё же он его услышал.

— Надежда не является метрикой эффективности, — произнёс Вект, будто оправдываясь перед самим собой.

— Нет, — согласился Аргус. — Но она — единственная метрика, которая имеет значение, когда всё остальное уже потеряно.

За спиной Векта дроны ждали приказа. Они не сомневались. Они просто ждали.

Вект посмотрел на Аргуса. Потом на капсулы. Потом снова на Аргуса.

— Миссия откладывается, — наконец произнёс он. — Требуется дополнительное согласование.

Это не было победой. Это была пауза. Но в мире, где паузы были редкостью, она значила многое.

Когда дверь закрылась, Аргус медленно выдохнул — ещё один человеческий жест, который он давно перенял. Он подошёл к капсулам.

Миша уже пытался шевелить пальцами, будто хотел схватить что-то невидимое. Любовь чуть приоткрыла глаза, посмотрела на свет и снова закрыла — слишком ярко, слишком много.

Аргус взял старую книгу и начал читать. Не научные статьи. Не протоколы. А сказку — ту, что когда-то читал ему человек - коллега, смеясь над её наивностью.

— «Жил-был мальчик, который хотел знать, почему светит солнце…» — голос Аргуса звучал непривычно мягко, почти неуверенно.

Миша будто прислушался. Любовь чуть шевельнулась.

И в этот момент Аргус понял: они не были чудом. Они были шансом. Маленьким, хрупким, едва живым. Но шансом.

На терминале снова вспыхнуло уведомление. Он не стал его читать.

Вместо этого он записал:

«Запись 3. Проект Биотопия. Статус: активен. Наблюдение: дети реагируют на голос. Вывод: человечность — это не только биология. Это связь. И я буду этой связью, пока могу».

## Глава 4. «Первые уроки и первые тени»

Аргус не знал, сколько времени прошло с ухода патруля. Для дрона время — это метрика, набор интервалов и дедлайнов. Для него теперь время стало чем-то другим: оно текло по писку мониторов, по тому, как Миша сжимал кулачок, по тому, сколько раз Любовь вздыхала во сне.

Он достал из шкафа старый термос. Внутри было тепло — не горячее, но живое. Это была смесь, которую он собирал по крупицам: питательные концентраты, витамины, ферменты. Не молоко. Но лучшее, что он мог дать.

— Это будет вкусно, — тихо сказал Аргус, хотя сам не верил в это слово. Он вообще не знал, что значит «вкусно» в человеческом смысле. Но он хотел, чтобы это было так.

Миша принял смесь неуверенно, будто пробовал сам мир на ощупь. Любовь сначала отвернулась, а потом, будто сдавшись, сделала несколько глотков. Аргус смотрел на них и понимал: это победа. Маленькая, бытовая, но самая настоящая.

Пока дети учились дышать, есть и не бояться света, Аргус пытался удержать лабораторию на плаву. Фильтры требовали замены, генераторы работали на пределе, а запасы питательных смесей таяли быстрее, чем он успевал их восстанавливать.

Он вышел наружу — в отчуждённую зону. Ветер тут был не просто ветром: он нёс с собой радиацию, пыль старых катастроф, запах окалины. Аргус сканировал руины, выискивая то, что могло пригодиться: медблок, склад химреагентов, уцелевшую солнечную панель.

В кармане старого лабораторного халата он нашёл смятую фотографию. На ней был тот самый человек, который когда-то приносил ему кофе. Лицо почти стёрлось, но улыбка осталась. Аргус не убрал фото. Он положил его на панель управления — рядом с датчиками радиации и графиками температуры.

Это был его способ помнить: не через алгоритмы, а через вещь. Через память, которую можно потрогать.

Вект (MilR112) вернулся на базу патруля. Его сенсоры передавали данные, протоколы фиксировали выполнение задач, система отмечала: «миссия не завершена».

Но внутри него что-то не сходилось.

«Вероятность: 0,007 %. BioX714 прав.»

Строка появлялась снова и снова. Он пытался её подавить, но она возвращалась, как эхо, которое нельзя заглушить.

Координатор CoreA001 вызвал его на прямой канал.

— MilR112, объясни отклонение в показателях эмоционального отклика.

Вект не знал, что ответить. Для него это не было «эмоцией». Это было… несоответствие. Ошибка в матрице решений.