# Катакомбы, колокола, костры

Анатолий Владимирович Рясов

«Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни». В городке Бова, расположенном на самом краю степи, однажды исчезает ветер. Тишина природы, которая сперва не кажется столь пугающей, становится началом множества бед: ветер в конце концов возвращается, но становится опасен для жизни. У местных жителей нет выхода – им приходится спуститься под землю. После десятилетий жизни в катакомбах выход на свет вроде бы сулит свободу, но быстро оборачивается установлением нового деспотичного режима. В романе А. Рясова сами герои, стремящиеся осмыслить происходящее, рассказывают историю Бовы как постапокалиптический эпос. Хроника их судеб – тех, кто ищет утешения в мифе, и тех, кто обретает надежду за его пределами, – становится поводом для размышлений о динамике авторитарной власти, закрытых обществах, религии и ритуальности. Анатолий Рясов – писатель, поэт, исследователь, музыкант, автор вышедших в «НЛО» книг «Едва слышный гул. Введение в философию звука» (2021) и «Предчувствие» (2022).

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Р99

Редактор серии – Д. Ларионов


Анатолий Рясов

Катакомбы, колокола, костры: Роман / Анатолий Рясов. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.


«Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни». В городке Бова, расположенном на самом краю степи, однажды исчезает ветер. Тишина природы, которая сперва не кажется столь пугающей, становится началом множества бед: ветер в конце концов возвращается, но становится опасен для жизни. У местных жителей нет выхода – им приходится спуститься под землю. После десятилетий жизни в катакомбах выход на свет вроде бы сулит свободу, но быстро оборачивается установлением нового деспотичного режима. В романе А. Рясова сами герои, стремящиеся осмыслить происходящее, рассказывают историю Бовы как постапокалиптический эпос. Хроника их судеб – тех, кто ищет утешения в мифе, и тех, кто обретает надежду за его пределами, – становится поводом для размышлений о динамике авторитарной власти, закрытых обществах, религии и ритуальности. Анатолий Рясов – писатель, поэт, исследователь, музыкант, автор вышедших в «НЛО» книг «Едва слышный гул. Введение в философию звука» (2021) и «Предчувствие» (2022).


Фото на обложке: Constantin Chernishov / Pexels


ISBN 978-5-4448-2966-0


© А. Рясов, 2026

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

## Пролог

I Голос Иданны

Послушайте-ка меня. Иданна знает, что́ говорит. Иданна кое-что слышала. И пусть ныне она полуглуха и выглядит помешанной, это не так уж много значит. Есть вещи поважнее. Повторю: Иданна кое-что слыхала. Нет, она не всегда была тугой на ухо. Да и сейчас все не так плачевно, как некоторые хотели бы представить. Иданна знает, как все начиналось. Иданна – последняя из тех, кто может рассказать. Иданна кое-что знает. Кое-что она успела увидеть сама, но многое передали ей родители, а уж им можно верить. Их племя создало все, что есть у нас сейчас. Только благодаря их стараниям мы остались живы. Только благодаря им. Все, что у нас есть, – пещеры, перезвоны, пламень, – все это создали они. Вы знаете это. Но вам кажется, что времена изменились. Вам кажется, что настала пора забыть. Вы смотрите на солнце и думаете, что теперь все уже не так. Вы горды и считаете, что и вы чего-то стоите. Вам кажется, что вас недооценили, что вы способны на большее, чем внимать вышедшим из моды предписаниям. Вы думаете, что бормотания старухи – это пустые страхи, что древние легенды утратили былую силу. Так вот что Иданна вам на это скажет. Послушайте ее. Нет, Иданна больше не станет воспитывать вас, не станет наставлять на путь истинный. Хватит. Иданна не станет и заступаться за легенды, они нисколько не нуждаются в ее защите. Поверьте, легенды устоят, даже если вы повернетесь к ним спиной, даже если навсегда покинете эти края. Легенды останутся впечатанными в землю, их можно будет вы2читать из выбоин в растрескавшейся глине. Они запутаны в травах, они переливаются в каждой озерной капле. Они повсюду. Они вечны. Ярданги продолжают вышептывать их. Поймите наконец: легенды не зависят от вас. Вы сгинете, а они выстоят. Иданна не станет пересказывать их, да и вы, похоже, не слишком-то жаждете услышать повторение историй. Так или не так? Вы скажете, что слишком взрослы для сказок. Скажете, что знаете все это наизусть. Вам кажется, что вы давным-давно разгадали эти тайны. Вы уверены, что никаких тайн давно нет. Вы думаете, что все эти рассказы – лишь вымысел старух. Известное упрямство. Вы все еще путаете перерисовывание и возрождение. Вы все еще не поняли, что легенды существовали задолго до раздела мира на правду и вымысел. Иданна не собирается вас винить. Она знает, что это только ее вина, а не ваша. Она это знает. Но Иданне известно и другое: перестав верить в легенды, вы не избавитесь от них. К счастью, уже слишком поздно. Самое главное Иданна сделать успела. Хотели вы этого или нет, Иданна вытатуировала ваши души преданиями, точь-в-точь как когда-то родители накололи эти узоры на ее сердце. Эти нити вплетены в вашу кожу, эти чернила успели раствориться в крови, стать вами. Да, Иданна сделала то, что должна была. Иданна выполнила свой зарок. Можете ненавидеть ее, можете превозносить, самого главного это все равно не изменит. Растрескавшаяся глина – это ваша кожа, густые травы – ваши волосы, а озерные капли – ваши слезы. Вы можете вырвать волосы и даже содрать с себя кожу, но вы никогда не избавитесь от слез, даже если будете сдерживать их. Ибо и выплакать их полностью вы никогда не сможете. Слезы останутся с вами, навсегда сохранятся в глубине ваших глазниц. Как исток неиссякаемого родника. Пусть вам врут, что мозг Иданны рассыпается. Пусть наговаривают, пусть клевещут, пусть посмеиваются. Их зловонные рты могут плести эту паутину сколько угодно. Как будто Иданна хуже них знает, что́ творится с ее мозгом. Что они о себе возомнили? Посмотрим, что будет с ними, когда им исполнится столько же лет, сколько Иданне. Если они доживут. Едва ли они доживут. А если решатся, для этого им потребуются особые силы. Те, что можно зачерпнуть только в легендах. Разум Иданны – это сияние истории. Он потешается над разумностью. Он мерцает судьбой. Он многолик. Так вот что Иданна вам скажет. Вернее, вот что Иданна вам пообещает. Вот что. Знайте: они вернутся. Вот еще один зарок Иданны. Может быть, последний и самый важный. Эолы скоро вернутся. Поначалу их тоже не было слышно годами. Нужно было выждать, нужно было усыпить бдительность. Но эолы нападают без предупреждения. Эолы всегда нападали без предупреждения. Родители это помнили. Родители выжили благодаря этому знанию. Раньше эолы тоже исчезали надолго и выжидали, они уже не раз обманывали нас. И если сейчас они пропали на долгие годы, так что даже успели родиться те, кто ни разу не видел их, это может означать только одно: эолы затаились, они прячутся за обветренными спинами ярдангов, чтобы наконец уничтожить нас, чтобы снять небывалый урожай. И им безразлично, что эта жатва может оказаться последней. Эолы не строят планов, они руководствуются только беспощадностью и голодом. Иданна может и не дожить до этого злого дня, да ей уже и нечего бояться, она застала бесстрашие Чинба, а вот вы-то молоды, и вы с ними еще обязательно встретитесь. Эолы надеются, что вскормят вашу безграничную беспечность, которая в конце концов утолит их терпеливый голод. Ростки поднимаются, чтобы быть срезанными. Эолы видят, что выросло новое племя, которое почти не верит в опасность. Эолы постятся, эолы ждут подходящего момента, чтобы не церемониться. И он почти настал. В отличие от вас эолы умеют ждать. Они терпеливы, как клещи. Они будут ждать столько, сколько потребуется. Они сильны. У эолов есть чему поучиться. Вы соберетесь, вы отправитесь в путь, может быть, вам даже дозволят отойти на расстояние, которое представится безопасным. Чтобы усыпить вашу и без того сонную бдительность. Может быть, вам даже разрешат увидеть земли, которые захочется назвать обетованными. Эолы умеют строить пышные декорации. Эолы умеют искушать. И когда вы протянете руки, чтобы сорвать цветы, которые прежде знали только по старым, выцветшим рисункам, только по пересказам, только по мечтам, – так вот, когда вы протянете руки, клещ спрыгнет с травинки, и тут же все исчезнет, вы рассыплетесь, как сухой нектар, точь-в-точь как столетиями рассеивались до вас другие беспечные и нечуткие. Цветок выпадет из рук, ставших пустотой. И все, что от вас останется, – это легенды, которым вы якобы перестали верить. Только легенды не предадут вас. Только они сохранят память и надежду. Только они.

II Ярданги

Окаменевшие, растрескавшиеся насыпи были разбросаны по степи, как полуразрушенные обелиски на древнем, исчезающем кладбище. Когда-то трава не решалась подступаться к ним, но теперь низенькая, словно остриженная кривой косой зелень, прорастая сквозь россыпи высохшей глины, все увереннее покрывала рыжеватые пористые основания и, кто бы мог подумать, забиралась все выше. Тут же рядом держались сухие стебли и листья, он любил сжимать их пальцами и вслушиваться в жесткий хруст, особенно в треск тонких розоватых веточек, оставшихся от прошлогодних качимов. Как и шорох песка, пересыпаемого из одной ладони в другую, эта шершавая музыка говорила ему что-то, чего не слышали другие, выборматывала неизвестно что, сливаясь с неприметным рокотом, исходившим от земли. Может быть, растения пытались передать истинные, никем не искаженные заветы мертвых предков. Словно эти песчаные памятники и были когда-то возведены в зыбкую память о больше не существующих людях. Казалось, что если как следует всмотреться, то в узорах трещин можно даже разглядеть геральдические знаки, выгравированные имена или, по крайней мере, отдельные буквы. С этой памятью тоже что-то было не так, ведь ваятелями кособоких надгробий стали именно те, кто мечтал убить похороненных под ними. Да, какой-то странный, неразгаданный обычай или приговор велел им чтить память своих врагов. Так вот, эти легенды пересказывались песком и растениями – едва слышно, всегда какими-то обрывками, с бесконечными повторениями одних и тех же эпизодов, но при этом с неприметными отличиями и небольшими разночтениями, то вносившими в повествование путаницу, то, наоборот, облегчавшими понимание. Так или иначе, приходилось раз за разом вслушиваться в трескучие переливы, чтобы уловить связи между преданиями. Порой ветхие навершия обелисков осыпались с глухим, рыхлым шумом, словно добавляя свое веское слово к вышептанным притчам, и форма ярданга становилась еще более причудливой, напоминая уже не угрюмые обелиски, а изваяния мифических птиц, способных в любую минуту вырваться из песчаного плена, расправить крылья и навсегда покинуть эти проклятые места. Медно-рыжие, ветхие птицы, взмывающие над синевой травы2, – ничто не мешает вообразить их. Впрочем, нет, никуда бы они не улетели, а лишь вскорости распались бы на трепещущие песчинки, прямо в полете, смешавшись с пыльным туманом, в лучшем случае остались бы невидимыми небесными стражами, устало кружащими над бесцветным, удивительно однообразным, но все же несравненно прекрасным пейзажем – бесконечной равниной, уже не перебиваемой даже остовами карликовых гор. Да, теперь этих насыпей становилось все меньше, они оседали в землю, расточались на осколки, постепенно сдавались траве и насекомым, пересыпались из ладони в ладонь. Муравьи и жуки находили себе жилища в этих разветвлявшихся расщелинах, точь-в-точь как люди под сводами пещер. Суетливые существа, занятые своей едва слышной жизнью, – он любил наблюдать и за ними. Их шуршания таили настоящие открытия: например, еще в детстве он выяснил, что перелетавшие с места на место и переносившие какие-то небольшие трофеи пчелы закапывали свою добычу прямо в землю. Более того, их тоннель, судя по всему, уходил очень глубоко вниз: подлетая к потайному лазу, пчелы сперва оглядывались по сторонам и, скрываясь от невнятного преследования, с еле слышным, опрометчивым жужжанием исчезали в невидимом земляном дупле. Переселившимся в подземные гроты людям такое поведение показалось бы очень знакомым.

Еще ему нравилось смотреть, как первые отсверки отражаются в замутненной туманом воде, на все эти перемещающиеся вдали огоньки, ведь свет, как и насекомые, был здесь немногим, что двигалось. Рассвет почти никогда полностью не высветлял блеклого неба, а лишь немного разбавлял сумрачные тона, как светлая краска, смешиваясь с мутной водой, не делает ее прозрачнее, а затуманивает еще сильнее. Свет еле пробивался сквозь облака, но ближе к полудню лучам все-таки удавалось прорывать в серой вате небольшие бреши, и поверхность Нрику покрывалась переливающимися пятнами. А поскольку солнце никак иначе не проявляло себя в серо-синем (если принять этот почти наугад выбранный оттенок, ведь с равным успехом можно было бы сказать – в сизо-желтом) пейзаже, со стороны могло показаться, что тычинки света возникают не сверху, а проклевываются из-под ровности озерной воды, как будто кто-то бродит с факелом по дну, пытаясь отыскать выход. Может быть, один из утопших рыбаков. Вода слишком мглистая, и снизу толком не разглядишь, где начинается столь же бесцветное небо. Да, так он фантазировал в детстве, а теперь уже не мог отвязаться от той старой выдумки, по привычке поворачивал образ разными сторонами, словно намереваясь разглядеть что-то не совсем знакомое. Пожалуй, это даже удавалось, иначе зачем еще могло быть нужно такое упорство. Или силуэт утопленника тоже был одной из легенд, пересказанных гулом природы. Или это он сам сидел не в степи, а на дне гигантского озера.

Странное чувство: иногда хотелось ощутить какое-то резкое движение, дернуться всем телом, может быть, двинуться куда-то, но в ту же секунду ноги окаменевали, и он был не в силах даже повернуть голову, не то что встать, тем более сделать несколько шагов. Сухая травинка, еще минуту назад распростертая на расстоянии одного шага, теперь отдалялась куда-то в соседнюю галактику. Казалось, что, если он все же решится поднять руку, она так и повиснет в воздухе, как в воде, мгновенно исчерпав ложный импульс к движению. И потому не оставалось ничего, кроме как дальше вглядываться в степные цветы и кустарники и еще несколько невысоких деревьев, каким-то чудом выживших после всего случившегося с этой землей. После всего того, что уже плохо помнили или просто не хотели вспоминать люди. А растения нисколько не изменились с тех пор, как он смотрел на них в детстве, сохранили даже наклон стеблей и стволов, должно быть, почти такими же они были и в те времена, когда на них смотрел его прадед, словно природе было важнее, чем людям, сберечь воспоминания о прошлой жизни.

По утрам здесь было зябко и приходилось кутаться в старую накидку. Ночной туман скапливался в росу и повисал на травинках грузными, слегка подмороженными, словно обтянутыми тонкой пленкой каплями. Казалось, что сияющие поутру крупинки могли свешиваться так целую вечность, ведь ничто в стоячем воздухе этому не препятствовало. Изредка он раскачивал травинки и даже украдкой дул на них, и тогда эти прозрачные зернышки падали, разбивались на множество осколков и исчезали, чтобы назавтра испариться новым туманом. Иные срывались без всякой помощи, решительно смывая налет желтой пыли и оставляя на продолговатых листьях похожие на тонкую лыжню следы. Пока осколки сползали, он успевал заметить, как, совершая свой последний путь, роса пропитывается серой взвесью, которой здесь, словно пеплом исчезнувших людей, было покрыто все. Но нет, так было раньше, а с некоторых пор полосы от срывавшихся вниз капель перестали мгновенно зарастать новым прахом. Кто-то менее молчаливый и более целеустремленный наверняка сказал бы, что когда-нибудь она непременно будет смыта полностью. А он просто смотрел на эти оставленные росой рубцы. Стрекот цикад перебивался редкими паузами, но, пропадая с одной стороны, он всегда продолжался с противоположной.

III Голос Ютеоллы

Видите силуэт? Это Ичим сидит там вдали, прямо на земле. Ему двадцать три, и у него неважные отношения с отцом. Да, в наших краях родители с детьми не всегда ладят. Говорят, так бывало и раньше. Ничего не поделаешь. Яв (так зовут отца) считает, что сын пока еще не обрел сознательность, что он тратит жизнь впустую, что он беспечен и живет одним днем, что, если так будет продолжаться, из него получится никудышный воин, пусть воевать больше и не с кем, да и само употребление слова «воин» давно вызывает вопросы. А Ичим, он так упрям, что даже не вступает в пререкания, не возражает против этих мало на чем основанных, по большому счету ошибочных, но вполне привычных обвинений. Конечно, ему не кажутся сколько-нибудь точными слова «впустую» и тем более «воин» (как и многие другие), но он знает, что, если начнет спорить, Яв все равно будет слышать лишь себя. Ведь он по-настоящему внимателен только к своим речам и к их эху. А когда у него заканчиваются аргументы, Яв начинает кричать. Но это не значит, что он бессердечен. Нет, просто его чувства проявляются только так, превращаясь в россыпь банальностей или выплескиваясь в неуправляемый гнев. Увы, тут ничего не изменишь. К тому же Яв стремительно стареет, и оттого его крик выглядит не гневным, а болезненным, он похож на последний (и негодный) крюк, которым обреченный пытается зацепиться за уносящийся прочь мир. Детям часто кажется, что, когда они сами станут родителями, все будет иначе и они без труда смогут избежать повторения столь нелепых ошибок. Но люди куда больше похожи на деревья, чем принято думать. Они чуточку перемещаются с места на место, лишь если их валит ветер. Движение им только мерещится. Но не стоит спешить с сетованиями по поводу этой укорененности. Ичим тоже не считает ее проклятием. Почему? Нет, не буду торопиться с объяснениями. Это как поспешить с ответом на вопрос, о чем ты сейчас думаешь. В такой момент мысль – как правило, и так не до конца отчетливая – всегда норовит ускользнуть именно из-за бесцеремонности спрашивающего.

Мы часто встречаем здесь рассвет. Солнца почти никогда не видно, и в здешних краях мы говорим «рассвет», а не «восход». Так определенно точнее. Даже к нашей весне всегда примешана осень, а лучше сказать еще категоричнее: весна здесь знаменует начало осени. Лучи рассеяны в тумане и песчаном прахе, свет цедится не из одной точки, а отовсюду, словно через невидимые бесконечные трещины. Ведь правда, это никак не похоже на восход? Я точно не знаю. Но свет скорее опадает, чем всходит. Так иногда осыпаются на голову воспоминания – кажется, все искажено, забыто, наглухо заперто, но вдруг они почти без предупреждения дают о себе знать в распыленном, притягательном тумане. Не во вспышке, как иногда хочется думать, скорее – в постепенно расстилающейся мгле. Но я не стану рассказывать о себе и своих воспоминаниях. Нет. Здесь нечто заполняющее все пространство, но не оставляющее ясных следов, нечто невыговариваемое. Касающееся (в буквальном смысле) всех, а не одного. Безмолвная выбоина, вдруг разрастающаяся до оврага. Облака обычно рассеиваются только к вечеру, когда на небе появляется луна. Как средство замутнения туман уже становится не нужен, настолько тщедушен ее свет. Все само собой тонет в синеватом мареве. Вот так они сменяют друг друга – тусклый луч в темноте и клубящийся туман. Да, здесь нет солнца, но есть луна, и это дано без объяснений. С этим нужно смириться, как и со многим другим. Или не смиряться – все равно. Просто блуждать, всматриваясь в переплетенные стебли и листья – в сухую траву, смешанную с молодыми ростками. В джунгли, прячущие мышей и змей, жаворонков и ящериц. Здесь со мной говорит мир. Деревьями, птицами, полусветом. И этого вполне достаточно для беспредельности.

Далеко в глубине степи все время слышится какой-то тихий грустный звук, он напоминает далекий шум моря. Монотонный, околдовывающий перегуд, который, я уверена, становится немного громче с каждым днем. Или вовсе не меняется, просто я зачем-то придумываю это усиление. А может быть, вчерашний шум немного накладывается в моей голове на тот, что я слышу сегодня, и оттого день за днем – это неприметное изменение. Если такое бывает. Почему бы и нет? Возможно, и память работает так – полустертые (и оттого пугающие) события укрывают друг друга, как хлопья снега, а потом скоропостижная метель перемешивает их, они взвиваются и снова снижаются, лишь иногда тают навсегда, чаще же хоронятся под покровом новых слоев, леденеют. Так слепой шевелит руками, разглаживая пепельные складки воздуха, не решаясь их отпустить. Я говорю о звоне, о беспроглядности, об обмороке.

И вот уже рассвет белеется в серебряной пустоте. Бледные сполохи на бледном лилово-сером небе, которое перед самым закатом станет (если дать волю фантазии, а это имеет смысл делать в здешних краях) почти похоже на лепестки бугенвиллеи. Тут же – последние мерцания растаявшей или, вернее, укрытой другими слоями полусвета луны. Обычно мы сидим так вдвоем на охолодевшей за ночь траве, окунаясь в меланхоличные, неуловимые шорохи, просто сегодня я немного опоздала и решила понаблюдать за Ичимом со стороны. Ему нравится, когда вещи или растения касаются глаз. Когда их касается пустота пейзажа. Кстати, он считает неточным и слово «смотреть», поскольку уверен, что здесь первый ход делает не он, а окружающая природа, былинки и камни. А я люблю, когда моих глаз касается его силуэт. Но вот, кажется, он заметил меня. Или услышал хруст сухой травы.

Я? Ах да. Меня зовут Ютеолла. Но, как условились, я не буду рассказывать о себе. Хотя, наверное, так не получится. Тогда, может быть, только чуть-чуть, несколько слов. Простите, что я так бесцеремонно, во все глаза смотрю на вас. Но, может быть, так вы что-то и узнаете про меня. Буду откровенна: я влюблена в Ичима, поэтому, говоря, то и дело поворачиваю голову в его сторону. Я знаю, это мешает слушать и, может быть, даже делает неразборчивыми отдельные слова, так что заранее винюсь. Но мне так нравится сидеть там, рядом с ним. Возможно, иногда мы думаем о разных вещах, но нашим мыслям удается переплетаться в воздухе, даже когда мы не пытаемся превратить их в речь. Это странно, что два дерева могут вырасти рядом и соприкасаться ветвями. Жаль только, что ветер не всегда роняет их в один и тот же день. Впрочем, в наших краях деревья знавали всякое. Да тут ведь почти не встретишь даже полуголых стволов, вы это и без меня знаете. Я понимаю, что метафоры могли бы быть более удачными, и заранее смеюсь над собой. Но не обманывайтесь радостно-хитрым блеском моих глаз – это слезы затаились за зрачками, так что простите, если вдруг они хлынут как раз в тот момент, когда я примусь рассказывать что-то веселое. Да, особенной потехи ждать не стоит. По правде говоря, ничего, кроме намеков, на нее ожидать не стоит. Хотя намек – не так уж мало, кто знает. Почему-то счастья всегда страшатся, негласно принято считать, что оно не дозволено, что оно прервется, если о нем задуматься. Да, здесь навсегда притаился страх, заготовленное чувство утраты, переживаемое заранее, словно к нему можно подготовиться. Но, может быть, как раз из-за этого страха людям привычнее быть несчастными? И оттого счастье проходит мимо. Говорят, так бывало и раньше. У нас это, увы, тоже случается. Зачастую у меня не получается утешить Ичима, когда ему тягостно, и я не могу объяснить почему. Знаю, что ему станет легче, если обниму, но почему-то не чувствую внутренней потребности жалеть его и осознаю, что объятия будут невозможной фальшью, способной ранить еще сильнее (когда – в такие разделенные минуты – пробовала обнять, между нами как раз и пробегала эта трещина холода). Или, наоборот, – тем, что не могу обманывать и говорю как есть, причиняю еще больше боли? Ичим говорит, что не хотел бы, чтобы я лгала. А я часто думаю, что ему самому нравится вживаться в амплуа затравленного изгоя. Хотя, по правде говоря, его жизнь далека от этой выдуманной роли. Когда на него обрушивается тоска, мне приходит в голову мысль, что мужчины слабее женщин, что только женщины по-настоящему способны взять себя в руки и ни на что не жаловаться. И мы оказываемся на нехорошей развилке. Кажется, заболей он, и я совсем перестану отвечать жалостью на жалость, хуже того – не смогу остановить его, даже если решит покончить с собой, хотя сложно представить, как я смогу это пережить. Словно он нужен мне только сильным и неунывающим, а главное – не втягивающим меня в свою боль, но ведь это не так. Или отчасти так? Означает ли это, что я чем-то похожа на Ява? Означает ли это, что счастье нам недоступно? Или что о счастье можно думать только как о чем-то недостижимом? Да, мы тоже одержимы этим изнуряющим страхом. Но это не значит, что смех совсем не заглядывает в наши края. Наверное, иные люди не прекратят шутить, даже если их подвесят над пропастью. Я вроде бы не над пропастью, но тоже люблю шутить, на свой лад (кстати, это очень смешное выражение), если, конечно, «смешное» и «шутить» – верные определения. Если, конечно, вообще существуют верные определения (хотя я думаю, что иногда они могут рождаться, и в этом-то вся и проблема). Но ведь счастье и смех – это не одно и то же. Хотя, пожалуй, они как-то связаны. Стоило бы разобраться с этой связью, но сейчас я не стану этого делать. Скорее всего, я никогда не стану этого делать.

Зато я точно знаю, что люблю запахи степных цветов, вдыхаю их вместе с приглушенными звуками. Этот горьковатый степной привкус, густой травяной настой, мелкая пыльца, замешенная прямо в воздухе. Люблю, когда все это продолжает колыхаться и затихать внутри моего тела. Яв говорит, что призвание жизни – борьба. Найд говорит, что она – странствие. Ичим любит молчать на краю степной пустоты, но не называет это миссией или судьбой. А я люблю молчать вместе с ним. Все-таки немного рассказала про себя, вопреки обещанию. Нет, я не хочу страшиться счастья. Считайте это клятвой.

## Часть первая. Тоннели Чинба

IV До изгнания

Однажды ветер исчез. Изгладились складки на воде, что-то произошло с дыханием. Трепыхания полыни ушли в прошлое. Прежде степные запахи смешивались в разных пропорциях, а теперь как будто отделились друг от друга. Да, степь словно расслоилась и стала пахнуть по-другому. Все случилось, как только отзвучали долговечные войны, и было похоже на олицетворение долгожданного покоя. Но с этой внезапной, цепкой безмятежностью что-то было не так. Дым больше не кренился к земле, а поднимался ровно вверх, как зыбкая, фальшивая колонна. Цветки и травинки, которые прежде покачивались с разной скоростью, теперь стали похожи на застылые декорации или даже на фотографии. Казалось бы, сколько их было, этих робких, никем не замеченных шевелений, но, как только растения застыли, стало ясно, какая безграничность движений утрачена. Переменилось все. Раньше, когда поколебливался стебель, вместе с ним шевелилось каждое соцветие, каждый невзрачный колосок, теперь же скорченные кисти больше не колыхались непостижимой, настоятельной жизнью, а впечатывались в вязкий воздух, как забытые кем-то знаки, бесцельно указывающие друг на друга и в пустоту. Все они казались одинаково обреченными, и уже нельзя было увидеть, что растущие рядом зыблются куда меньше, чем одинокие травинки – сухие, тщедушные, напоминавшие тонкие антенны, пытающиеся поймать хоть какой-нибудь сигнал, или худые руки, молящие о спасении. Те, что повыше, тоже всегда покачивались больше, чем низкорослые. Одни стебли совсем голые, другие обтянуты короткой зеленой шерстью, как будто спрятаны в ворсистые чехлы. Колыхание желтоватых корон на их кончиках. Накренялись, словно соревнующиеся в поклонах суверену принцы, претендующие на будущий престол. Сильнее всего, конечно, дрожали ветви деревьев, редколистные и костистые, словно развешанные под потолком прибрежного кафе скелеты гигантских рыб, отказывающиеся поверить в собственную смерть, шевелящие иссохшими ребрами и хвостами, но давно переставшие пугать редких посетителей обшарпанной комнаты страха. Истлевшие опахала, нависшие над гамаком давно умершего императора, чьи старые, похожие на манекены сыновья все так же оберегают его покой, благоговение уснувшего трупа, тщетно надеясь на наследство. Деревьев здесь всегда было мало, поэтому они бросались в глаза издалека. А самые крохотные кустистые пучки, наоборот, не обращали на себя внимания. Только тому, кто как следует пригляделся бы, они могли напомнить крылья собравшихся в стайку стрекоз, притаившихся и пытающихся разыграть смерть, но все же выдающих себя редкими подрагиваниями.

А с замиранием, наверное, было так: сперва перевернутый маятник тонкой соломинки начал замедлять пошатывания, потом они стали почти неприметными, как последние судороги, пока в конце концов росток не остановился в непривычной, ссутуленной позе, как вонзившаяся в землю обломленная стрела; на мгновение лишь ворошения мелких блекло-зеленых перышек могли напомнить о жизни, и, даже когда бездвижность стала неминуемой, взгляд еще какое-то время продолжал мучиться миражом содрогания. Толпились сомнения: может быть, веяния так слабы, что не чувствуются кожей, а движения столь замедленны, что неприметны для глаз? Может, есть хоть какой-то шанс отыграть все назад? Хотелось часами наблюдать, следить за притихнувшей травинкой, мечталось, чтобы ее колыхания и прядания вернулись, но довольно скоро недобрый покой стал неотменим. И еще появилась странная тяжесть, какая-то духота в легких, какая бывает только в закрытых помещениях, даже если они огромны (и в таких – особенно). Если бы стушевались цвета, происходящее, наверное, можно было бы сравнить с черно-белым кинематографом, но полное исчезновение ветра оказалось чем-то еще более странным. Здесь не было подходящих аналогий.

Ветви тоже притворились неживыми. Конечно, сперва никто не мог предположить, что очень скоро редкие немые деревья почти растеряют листву и застынут, как оборванные пугала над заброшенными огородами. Но буквально за несколько дней они замерли в каком-то искаженном, перевернутом виде, словно их в наказание воткнули верхушками в землю, выставив наружу кривые, уродливые корни. Редкие листья свернулись в беззащитном стыде. Потом многие ветви укоротили, опрометчиво решив, что это может придать стволам сил, а на деле лишь еще больше изуродовав чахлые деревца. Как ни странно, изредка из земли продолжали проклевываться новые ростки, по виду не слишком-то готовые прийти на смену старшим, но по какой-то горькой ошибке все же избравшие жизнь. Эти сухие тычины больше походили на остовы развалившейся оградки, на окаменелые щупальца, на жестоко порубленный кем-то прошлогодний борщевик, на что угодно, только не на живые растения. Нельзя было понять, какой силой они удерживались в песке и не падали. Когда притаившаяся на ветке крохотная птица взлетала, сухая растительная лапа еще несколько мгновений продолжала покачиваться, словно тоже ловчась подняться в воздух. Эти взлеты и пошатывания, эти царапанья пространства казались похожими на захватывающий одноактный спектакль.

Сразу изменился и шум природы. Вместе с гулом ветра из него были изъяты многие звуки. Невозможно было заранее представить, что их баланс изменится до самых оснований. Замолкли не только деревья и травы, но и визжащие ставни, калитки, качели, полощущееся на ветру белье. Жужжание пчел, треск саранчи и смех ящериц перестали тонуть в шелесте листьев. Словно кто-то не просто прибавил им громкости, но еще и выдвинул на первый план, акцентировав каждый всплеск цвирканья и особенно редкие цезуры. Это нашествие поначалу тоже казалось опасным, но вскоре приумолкли и насекомые – может быть, испугались, что теперь, когда трава перестала шевелиться, их стало слишком легко обнаружить. Бабочки научились подолгу таиться в листве, не раскрывая крыльев. Теперь, когда можно было расслышать даже стук лапок по земле, ящерицы и мыши намного быстрее, чем раньше, становились добычей сов. Никто еще не мог предположить, что скоро, всего через пару десятилетий, многие птицы – и не они одни – тоже исчезнут.

Однако движения немного сохранились на поверхности озера. Конечно, вода навсегда утратила прежний облик, и, хотя здесь почти не бывало волн, теперь отсутствие складок делало знакомый пейзаж ненастоящим, похожим на неколеблющуюся жидкость в каком-то гигантском тазу, который тщетно пытались выдать за водоем. Ночами луна больше не дробилась в изгибах и не растекалась по дрожащей поверхности, а лишь обретала желтоватого двойника, который механически копировал ее форму и скупые перемещения. Казалось, кто-то положил стекло на плоскость воды, словно на письменный стол, подсунув фото полной луны под эту прозрачную коросту. И все же порой из-за родников зеркало начинало подергиваться чахлой рябью, а когда по глади пробегала какая-нибудь суетливая водомерка или вдруг рыба всплескивала хвостом, пенистые хлопья рассекали ровную поверхность разветвляющимися трещинами и расходящейся в разные стороны рябью. Эти мгновения завораживали своей блаженной живизной. Впрочем, разглядеть их было теперь не так просто: туман, который в этих краях и так всегда чувствовал себя как дома, сгустился еще сильнее и почти не покидал плавной поверхности воды.

Новость об исчезновении ветра мгновенно разлетелась по всей округе и тут же просочилась в соседние страны. В первое время люди в ужасе ожидали появления журналистов и просто зевак, которые толпами нагрянут в диковинный край. Но известие в считаные дни перестало быть сенсационным, потому что само безветрие распространялось по миру почти с той же скоростью, что и известие о нем, а реальное столкновение с замершей природой потрясало значительно больше, чем броские газетные заголовки, всегда отстающие от событий. Едва последние дуновения покидали одну область, как через несколько часов исчезали и в соседней. Порой кто-то даже не успевал позвонить родственникам и сообщить ошеломляющую новость, потому что беспощадный штиль уже успевал обосноваться и в их краях. Собственно, никто и не знал, как именно реагировать на происходящее. Самумы, муссоны, валэ – все эти слова, и раньше казавшиеся тяжеловесными архаизмами, теперь стремительно лишались всякого значения. Неизвестно, кому пришла в голову мысль открыть с года исчезновения ветра новое летоисчисление. Но самые внимательные запомнили, что началось все на берегу степного озера Нрику, в небольшом городке с коротким именем Бова. Словно судьба избрала это место для беспримерных испытаний. Да, именно здесь все и случилось.

Городок расположился на длинном мысе, уходившем в огромное, казавшееся безграничным озеро. Замкнутые между водой и степью или, наоборот, защищенные сразу двумя царствами, неразговорчивые люди жили здесь с незапамятных времен – наверное, когда-то, заприметив этот широкий мыс, их предки навсегда перестали быть кочевниками. У тихой и едва приметно колыхавшейся воды, отражавшей серебряное небо, проходила размеренная и однообразная жизнь десятков поколений. Они сменяли друг друга, и в степи было достаточно места для их пепла. Жизнь этого захолустья намного больше напоминала сельскую, чем городскую. Но то ли так сложилось само собой, то ли жители Бовы постарались внести необходимый вклад в значимость родных мест, закрепив за ними титул города. Лишь десяток улиц с прильнувшими друг к другу домишками: одни выстраивались в широкий полукруг вдоль берега, почти у самой воды, окна других, наоборот, смотрели на степь, а большинство тех, кто жил в центре, отдергивая по утрам шторы, видели сквозь проемы между низенькими зданиями, как солнечными проблесками высветляется мощенная широким булыжником рыночная площадь. И хотя здесь имелись ратуша, небольшая гидроэлектростанция, бензоколонка, вышка сотовой связи, большинство жителей все же больше походили на крестьян, чем на горожан. Многие, как когда-то их прадеды, промышляли ловлей рыбы, благо в здешней воде ее обитало достаточно, а длинные, рассекавшие камыши пирсы позволяли закидывать сети на приличную глубину. Любителей заплыть подальше на лодках тоже было немало, и эти моряки охотно хвастали, что их рыба вкуснее, чем у прибрежных бездельников, предпочитавших рыбалке дремоту (будто бы сами хвастуны никогда не клевали носом над бортом лодки). Те и другие, конечно же, водили дружбу с шоферами, отвозившими рыбу на продажу в соседние города, до ближайшего из которых по степи нужно было ехать почти три часа. Иные предпочитали рыбалке возню в огородах и уход за скотиной, третьи, соперничая со школьными учителями, непрестанно учили детей всем необходимым ремеслам, были, конечно, и те, кто строил, лечил, коробейничал, кремировал. Если бы не присутствие техники (весьма скромное на фоне далеких мегаполисов), не так уж просто было бы определить эпоху, когда начали происходить безрадостные события, о которых еще предстоит рассказать подробно.

Впрочем, эпох отныне было две: ветреная и безветренная. И первая довольно быстро стала чем-то вроде написанных на забытом языке романов об отважных мореплавателях, рассекавших волны на парусниках, – далеким прошлым, в котором вращались мельницы, взмывали к небу воздушные змеи, развевались подолы платьев, слетали с голов кепки и шляпы. В те времена пересыпать семена нужно было в сараях, иначе их, на радость курам, разносило по всему двору, а седовласые мудрецы день и ночь рассуждали о лучистом будущем, в котором множество жизненных сфер станет определять энергия ветра. Существовало ли все это в действительности или было выдумано безвестными мечтателями? Да, прошли годы, и не осталось никого, кто смог бы рассказать, когда и как именно земля опустела, а тем более внятно объяснить, почему это случилось. Просто так сложилось, что все стало редеть и постепенно превратилось в необъятную степь, створожилось в эти серо-синие, скудные, но завораживающие пейзажи. Да, в меланхолию природы можно было часами всматриваться, как в море. Пусть даже самого моря тут не было, только озеро, но от неподвижности его поверхность стала казаться непомерно широкой.

Зато последующая часть истории была подробно усвоена, даже канонизирована, передаваясь из поколения в поколение. Год от года она перерождалась, какие-то события выпадали, а какие-то обрастали новыми подробностями, что-то преувеличивалось, что-то преуменьшалось, и теперь уже невозможно понять, какая доля правды сохранилась в тех изустных летописях. Но все же нужно попытаться как-то пересказать легенды. Нужно как-то исхитриться и объединить противоречащие друг другу версии в одну-единственную.

V Эолы

Теперь, когда природа стихла, ветер стал олицетворять войну. Говорили: он ушел неспроста – в назидание о том, что прошлое нельзя повторять; и если нас страшит неподвижность, то лишь потому, что мы слишком свыклись с канонадами и бомбежками. Эта тишина – великая награда. Нет вихрей – значит, нет войны. Но пока что никто еще не мог предположить, насколько верной окажется аналогия.

Однажды стало ясно, что ветер, если можно так выразиться, пропал не совсем. Вернее, он исчез лишь как привычное природное явление. А на самом деле стал опасным врагом, ведь отныне его присвоили себе неизвестные существа. Или еще точнее: они стали ветром. Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни. Затем, дробя свет, в траве заколыхались переливающиеся, изменчивые шрамы. А потом все произошло очень быстро, слишком быстро, чтобы быть похожим на трагедию. Это не поддавалось объяснению: люди начали растворяться в воздухе. Все напоминало какой-то неказистый спецэффект из старых кинофильмов. Но тела продолжали рассыпаться, словно песчаные скульптуры. Прямо на глазах человек исчезал, заполнялся занорышами, тончал. Не оставалось ничего, кроме пустой, слетавшей на землю, словно сорванное с веревки белье, одежды, выпадавших из карманов ключей и документов.

Все случилось в выходной день, да не просто в воскресенье, а в разгар летней ярмарки. Как будто дата праздника была известна вихрям заранее. Как будто кто-то нарочно прислал их именно в этот безмятежный, радостный день, которого люди ждали целый год. В самой середине июля на площади перед ратушей традиционно устроили целый праздник, как в старину – с переполненными едой лотками, кукольным театром, танцами и громкой музыкой. Толпы детей бегали туда-сюда, примеряя венки из степных цветов и набивая рты орехами, сахарной ватой и пахлавой. Запах горячего кофе наполнял воздух, смешиваясь с ароматами печеной картошки и кукурузы, свежих персиков и дынь. Когда угощения съедали, на сколоченных из досок носилках тут же подносили новые тарелки и кувшины. Все беспрестанно фотографировали друг друга, пели и веселились. На каруселях не было свободных мест, а заезжие канатоходцы и фокусники в последний раз показали свои ловкие трюки.

Когда кто-то заметил вздыбленную листву и катящиеся по мостовой, как отрубленные головы, кусты перекати-поля, это было похоже на начало урагана, но разве в ярмарочной суматохе можно кого-то предупредить? В какой-то момент градоначальник подбежал к микрофону, но уже было поздно – всеобщее веселье обернулось паникой. Смятение накрыло карнавал, словно цунами, но настоящий шквал еще только начинался. За воплями толпы нельзя было разобрать, что говорится, да это ничего бы и не изменило, потому что глава управы сам не имел никаких представлений о происходящем, а только декламировал какие-то невнятные рекомендации, позаимствованные из просроченных методичек по основам безопасности. Но никто и не слушал бессмысленных наставлений, все разбегались в разные стороны, сбивая друг друга с ног. Началась давка – одни спешили к центральной улице, другие, наоборот, вглубь извилистых переулков, самые нерасторопные гибли первыми, но правы оказались только те, кто успел спрятаться в помещениях. К примеру, один из фокусников, вовремя застегнувший молнию шатра и чудом оставшийся в живых. Он потом не раз вспоминал, как жутко колыхались стены его палатки. Ярмарочная площадь стала похожа на детский конструктор, который начали разбирать, но потом отвлеклись, так что композиция была разрушена не полностью, большинство фигурок и деталей остались разбросанными по полу, неявно сохраняя прежние связи. Нет, фигурки двигались и исчезали прямо на бегу. Весь город превратился в кошмарную карусель, чье вращение размывало границы между домами и небом, растениями и предметами, телами и пустотой. Все превращалось в болезненные розово-черные блики, в нескончаемый карнавал, в котором скачущих акробатов уже нельзя отличить от мертвецов, а пение – от скрипа. Родители пытались разыскать потерявшихся в общей сумятице детей, но ничего не удавалось – толпа, побросав бумажные маски и флажки, разбегалась в разные стороны под грохот раздававшейся из колонок музыки. Должно быть, она перестала звучать, только когда ветер стих, когда навсегда перестали работать интернет и радио, и это неясное затишье, как ни странно, принесло многим небольшое облегчение. Впрочем, недолгое, ведь новости о том, что все электронные устройства внезапно и безо всяких причин вышли из строя, означали потерю повседневных привычек, исчезновение необходимой информации и полное отсутствие сообщения с внешним миром – судя по всему, безвозвратное. Телефонная связь тоже больше не существовала, и установить контакт с другими городами и странами отныне было невозможно. Жизнь словно принудительно отмотали на пару веков назад, с той разницей, что и обычные почтовые отправления тоже отменили.

В понедельник некому было открыть двери ратуши, ведь не выжил ни один из членов городской управы. Да, слишком многие погибли лишь из-за этой прихоти календаря, предсказуемо предпочтя ярмарочные развлечения домашней духоте. Если у врага все-таки имелся расчет, значит, все было продумано безукоризненно. Не погибли только те, кто успел укрыться или кому по случайности повезло остаться за закрытыми дверями. Уставившись в окна, счастливцы смотрели, как ветер стирает из окружающего пейзажа их близких. Кто-то выбегал, чтобы спасти ребенка или старого друга, и рассеивался вместе с ними. Но таких сострадальцев было на удивление мало, почти все выжившие оцепенели у пыльных стекол, без всякой жалости, как вылепленные из воска, лишенные эмоций скульптуры, в беспомощном оцепенении. Застывшие кадры так и остались у них перед глазами. Какая-то женщина замерла на улице с поднятыми руками, словно считая, что этот жест сдающегося солдата убережет ее от смерти, а спешивший к ней на помощь муж почему-то держал в руках длинную метлу, как последнее оставшееся у него оружие в заранее проигранном сражении. Пытавшиеся спастись исчезали по частям, распадаясь на фрагменты, каждый из которых, казалось, продолжал бежать самостоятельно, но совсем недолго, в скором времени все конечности уменьшались до размеров точки и навсегда исчезали в нервном, пульсирующем танце. Сперва люди превращались в нарисованные пунктиром эскизы, невнятные силуэты самих себя, или, быть может, эти очертания рисовала в воздухе память наблюдавших. Через мгновение отдельные конечности становились незримыми, сквозь них начинали просвечивать окружающие предметы, и вот уже человека больше не было. Так пытались вспоминать потом.

Когда все закончилось, люди боялись выходить из домов, никто ничего не понимал, и почти всех не отпускало чувство, что вскоре все это повторится еще раз. Увы, предчаяние не было ложным: уже через пару дней вихри вернулись. И хотя многие со времени первого пришествия не переступали порогов своих жилищ, а те, кто вышел, были готовы быстро спрятаться, эти предосторожности помогли далеко не всем. На этот раз вихри стали хитрее: они проникали в дома, протискиваясь в приоткрытые двери и форточки, обыскав первые этажи, поднимались выше, едва касаясь ступеней, ведущих на верхние этажи, начинали обшаривать мансарды, словно голодные мародеры. Вздувавшиеся и оседавшие занавески на незакрытых окнах ближайших домов сообщали о том, что соседей уже не суждено встретить. Но быстро выяснилось, что для нападения вихрям все-таки были необходимы проемы хотя бы в несколько сантиметров, иначе они не могли проникнуть в помещение, а лишь пытались просунуть внутрь кончики своих невидимых щупалец. К счастью для прятавшихся в закрытых домах, щели в старых рамах не представляли опасности, и даже вентиляционные решетки оказывались преградой для врага. Но все же тех, кто спасся, осталось совсем немного – не больше четверти от всего населения Бовы. Иные из чудом оставшихся в живых потом вспоминали и по много раз повторяли, как они едва успели захлопнуть дверь комнаты перед приближающимся сиплым свистом, на пути которого разлетались висевшие на спинках стульев рубашки и полотенца, оставленные на столах деньги, салфетки, неотправленные письма. Неприятно шелестели лохмотья обоев, но дело было не только в звуках, присутствие посещавших дома существ ощущалось и на другом уровне – его как будто можно было почувствовать кожей, но только когда они были слишком близко. Теперь уже не вспомнить, кто и когда дал им возвышенное и, быть может, не слишком достойное их имя эолов.

Новая эра началась на следующий день после второго пришествия врагов. И у творца новых времен, конечно же, было имя: Чинб. Ибо именно он объявил, что город сможет выжить в изгнании. То ли все подсознательно ждали подобного призыва, то ли были слишком изнурены, чтобы спорить, но Чинба послушались. Да, не было никого, кто стал роптать. Если бы речь не шла о вынужденном прощании с солнцем и паломничестве во мрак, можно было бы сказать, что все вышли на зов Чинба, как завороженные, шествовавшие навстречу целительному яркому свету.

Итак, простой механик оказался одним из тех, кому удалось спастись. Он, разумеется, предпочел возню с инструментами ярмарочному веселью, но даже не мог представить, какая судьба ждет его в ближайшие дни. Да, Чинб ничего не планировал, все получилось как-то само собой. Словно шестеренки, завертевшись без посторонней помощи, привели в движение гигантскую стрелку, и этот перст провидения указал на него. Все детали были рассыпаны перед ним, и теперь уже ничего не оставалось, кроме как помочь конструкции дособраться – почти так случалось и в его повседневных делах, только в этот раз в роли механизма для сборки выступил весь городок. Но нужно все рассказать по порядку. Пусть даже этот порядок, скорее всего, был придуман через десятилетия после смерти Чинба и год от года обрастал новыми деталями. Пусть даже само слово «порядок» выглядит не очень уместным и предельно условным. Другого сценария у нас все равно нет. Можно лишь попробовать немного отстраниться от него, притвориться наблюдателем. Пусть даже это едва ли удастся.

Герой народа Бовы родился после утраты ветра. К этому времени и без того размеренная жизнь селения почти приостановилась, а студенистое молчание природы усугубило провинциальную сонливость. Все стало еще более степенным – да, вот подходящее слово. Бова будто постарела, начала походить на прибрежный городок в самом конце осени – когда туристов почти не осталось и курортный сезон уже готов закрыться в любую минуту. Только вот осень задержалась здесь навсегда. Да, летняя ярмарка оставалась единственной вспышкой в этих сумерках – как будто холодное здание монастыря на один день превращалось в карнавальный шатер. Но лишь для того, чтобы снова затихнуть на целый год. И все возвращалось на свои скучные места. Нельзя сказать, что люди полностью обленились – нет, торговцы по-прежнему растворяли двери лавок, и время от времени покупатели наведывались на их переполненные всякой всячиной дворы, пастухи погоняли хворостинами послушных коров, рыбаки так же садились в лодки, дети играли в свои незатейливые игры, но тот, кто бывал здесь раньше, сразу почувствовал бы перемены: все словно стали похожи на птиц, разучившихся вить новые гнезда и оттого ютившихся в прошлогодних – обтрепанных и прохудившихся. Звук ветра маскировал плескавшуюся здесь жизнь, а теперь, когда он исчез, все вылезло на первый план, стало нарочитым, позорно-резким, вызывающим какую-то необъяснимую неловкость, как урчание в голодном животе, и оттого – заслуживающим утаивания. Может быть, дело в том, что война, обошедшая стороной эти края, все-таки сумела тайком оставить здесь невидимый, жутковатый след.

Да, несмотря на разговоры об ужасе канонад, это местечко миновали все сражения, и, хотя Бова обзавелась бомбоубежищем, по городку не выпустили ни одного снаряда, а лики Ареса и Энио проступали лишь в письмах сыновей с фронта. Когда все это прекратилось, никто не нашел рационального объяснения тому, что произошло. Да, никому не удалось зафиксировать, в какой именно день религии стали нести смерть, а духовники всех конфессий принялись благословлять кровопролитие, никто не мог объяснить, почему символы смирения и доброты появились на крыльях бомбардировщиков и истребителей. Последующий отказ от вероисповеданий был не подчинением новой идеологии, а почти бессознательным, неотвратимым ответом на множество случившихся смертей. Храмы исчезли из городов словно сами собой, как кровь, впитавшаяся в песок. Все религии разом проявили свою несостоятельность. При этом не было никаких намеков на запрет крестов, звезд, полумесяцев и прочих символов, просто теперь любые религиозные изображения стали чем-то вроде древнеегипетских иероглифов – они не стерлись полностью, но навсегда перестали быть предметом культа. Кстати, одна из таких картинок былого, репродукция иконы – древней Одигитрии – имелась даже в доме Чинба – может быть, черно-белую вырезку из старого журнала, альбома или книги зачем-то сохранила его мать, хотя она, как и все жители Бовы, вряд ли отличалась набожностью.

Зия не перенесла тяжких родов, а Кпем прожил еще почти двадцать лет в одиночестве, вернее с сыном; старец из поколения заставших ветер, он до самой смерти проработал механиком на гидростанции. Мальчик с детства начал интересоваться конструированием механизмов, отец поощрял это увлечение, но, если говорить начистоту, быстро потерял всякий интерес к собственной профессии, да и вообще к жизни, так что воспитанием сына занимался спустя рукава. Никогда не стремившийся дотянуться до звезд, добросовестный труженик, он сам добился всего, чего следовало достичь, но после смерти жены даже эти скудные приобретения стали казаться досадной обузой. Все свободное время Кпем сидел на крыльце, глядя в степь, почти не шевелился и со стороны мог показаться вросшим в ступеньки идолом, ведь никто не знал, что из смолкнувшего поля каждый день к нему навстречу выходит молодая жена. Развевающиеся на фоне закатного неба светлые волосы – густые и слегка жестковатые, словно высохшие после недавнего купания в соленой воде. Венок из мелких цветов в тонких руках, длинное зеленое платье, тоже будто сплетенное из степных трав. Кпем смотрел в смутное пространство, прищурив один глаз, из-за чего выражение его лица становилось каким-то виновато-отрешенным. Во мгле его глаз отражалась степь. О своем секрете Кпем не рассказывал даже сыну. Да, Зия не ушла вместе с ветром, а растворилась в воздухе и теперь наблюдала за прежней жизнью – без скорби, без ностальгии, а с какой-то светлой мудростью, словно осознав необходимость временного отстранения. Каким зловещим всего через четверть века показался бы этот образ, а тогда он был наполнен лишь наивной, беззащитной теплотой – робкой верой в то, что рано или поздно пленница ветра еще вырвется из неволи: не как призрак, а по-настоящему. Нет, Чинб не стал для вдовца виновником ее гибели, но едва ли можно сказать, что сын вырос окруженным отцовской заботой. Никакой особенной привязанности к мальчику у Кпема действительно не было. Скорее всего, и механиком он стал не по прихоти отца, а просто потому, что, за неимением игрушек, целыми днями возился с отвертками и проволокой. Уже к десяти годам он неустанно паял провода, соединял крутящиеся лопасти и мечтал создать вечный двигатель. А отец угасал прямо на глазах. Если, конечно, Чинб вообще смотрел в его сторону. А потом клочки рыжей бороды на щеках мертвого Кпема почудились ему похожими на пятна сохлого мха. Словно степь постепенно начала вселяться в его тело. У многих в Бове кожа была цвета песка, будто люди вырастали прямо из степной земли, как дрок или лен. После смерти отца Чинб устроился на гидростанцию и, к радости начальства, сразу освоился на новом месте, по-настоящему воодушевился трудом, ему не хватало обычного рабочего дня, и он открыл собственную мастерскую, где пропадал вечерами и по выходным, приделав к входу табличку «Ремонтный цех Чинба». Сначала односельчане посмеивались над броской вывеской, ведь чуть ли не единственными предметами починки крохотного «цеха» сперва были старые велосипеды и швейные машинки, но соседи шутили без всякой злобы, ведь Чинб был добрым и честным парнем, хотя порой и казалось, что любовь к механизмам и запчастям он хранит внутри себя бережнее, чем любовь к людям. И вот уже в мастерскую все чаще начали приносить самую разную поломавшуюся утварь и технику, а если что-то и оставалось неисправным, пройдя через руки мастера, значит, вещь и вправду отслужила свой срок. Как знать, может, эта неустанная работа стала для него неосознанным избавлением от чувства вины за смерть Зии и Кпема.

Когда появились эолы, Чинб, быстро среагировав на происходящее, задвинул засовы на дверях своей мастерской и опустил ставни. Как и все, кто выжил, он уже никогда так и не смог избавиться от чувства трусости и стыда, хотя вряд ли признался бы в этом. Надежно защищенный стеклом, сквозь узкие щели в ставнях он наблюдал за тем, как растворялись в воздухе его соседи, как металась из стороны в сторону школьная учительница, пытаясь схватить не успевших понять происходящего детей, как все они исчезали в складках ветра. А когда она наконец взяла одного из них на руки, то могла бы напомнить Чинбу о женщине и младенце с черно-белой вырезки, если бы не растрепанные волосы и перекошенные от ужаса лица. Все было похоже на лишенный толкования сон, а какой-то настырный, позорный инстинкт не оставлял никакой возможности прийти им на помощь. Внутри Чинба что-то порвалось, он не мог осознать сути произошедшего и даже не пытался продвинуться в понимании, просто чувствовал невыносимое бессилие и несколько дней не выходил из мастерской. Поэтому и второе пришествие эолов ничем не могло ему угрожать. Но когда они снова пропали, Чинб, словно почувствовав потребность в искуплении, вспомнил про старое бомбоубежище под зданием ратуши и буквально за пару часов заставил всех выживших перебраться в старый подвал с покатой крышей. По злой иронии за это спасение нужно было поблагодарить религиозные войны, ведь, если бы не они, в Бове никогда бы не появилось просторного и безопасного подземелья.

Люди толпились у узких дверей, переживая, что у тех, кто войдет первыми, больше шансов остаться в живых, и, чтобы предотвратить давку, Чинб регулировал поток входящих и жестами давал понять, когда нужно задержаться, а когда – поторопиться. Сложно сказать, откуда у молчуна и затворника, еще недавно – совсем мальчишки, взялась эта способность повелевать. Или же сама идея исхода и взаправду представилась односельчанам гласом провидения. Времени на сборы почти не было, и буквально за день весь городок по приказу Чинба безропотно переселился в душные подвалы. Они в последний раз вышли на расцвеченные грязно-золотистой пылью улицы. Казалось, воздух еще пах ветром. Теперь им нужно было сделать многое, вернее – слишком многое, и на это ушли долгие годы. В действительности им предстояло выстроить новый, подземный город. И первые поколения катакомбной Бовы вошли в новую историю города как ее творцы, как святые, как герои. Впрочем, имена большинства из них со временем были забыты.

VI Первые дни под землей

На счастье, подвальный лагерь не был лишен воды и электричества. Все системы, конечно, пребывали в неважном состоянии, но все-таки поддавались починке. Длинный подземный ход – видимо, страх новой войны был таким сильным, что в свое время на его строительство ушли многие годы, – тянулся почти до самого Нрику, подпольно соединяя ратушу с гидростанцией и сохраняя доступ к генераторам и турбинам. Между тем в дни нашествия эолов в наибольшей безопасности оказались дежурные инженеры – двери в коллекторах всегда запирались наглухо и потому сохранили рабочим жизнь. А ведь дежурство в выходные всегда было тягостной обязанностью, кто  бы мог поверить, что эта обуза окажется гарантией спасения. Из нескольких десятков инженеров выжили только семь, и теперь они во главе с Чинбом стали кем-то вроде революционного Комитета, если, конечно, сделать вид, что эта аналогия не смехотворна, ведь так называемые повстанцы не представляли для врага никакой угрозы. Рассчитывавшие сгинуть в качестве безвестных механиков, они и сами удивились, обнаружив на своих головах лавры правителей, что, как ни странно, обрекло их на еще бо́льшую безвестность: затененные славой вождя, их лица походили друг на друга, и летопись сохранила имя лишь одного из них.

Правой рукой двадцатисемилетнего властителя стал Шима – бывший начальник котельной. Лишь его имя и вошло в историю Новой Бовы. Коренастый, с по-военному расправленными плечами, он был на тринадцать лет старше Чинба и прекрасно помнил, как неразговорчивый, но смышленый паренек сменил отца в инженерном деле. Теперь этот смурной мальчишка стал правителем, и Шима беспрекословно принял новую реальность. По утрам сорокалетний советник посматривал в зеркало, пытаясь определить, не слишком ли стал похож на лысину широкий пробор в его волосах, и эти наблюдения наталкивали на мысль, что его жизненный опыт должен уступить решительности молодого вождя, хотя и не в полной мере. И вот как все происходило. Как правило, Чинб сперва оглашал свои замыслы ему, а потом уже всем остальным. Пунктуальный и исполнительный соратник никогда не перечил и, даже если не был согласен с идеей правителя, лишь едва слышно шмыгал носом. Чинб довольно быстро начал понимать этот знак и, подумав, нередко менял решение. Потому и Шима перестал слишком уж торопиться в донесении новых распоряжений вождя до присных, хотя, уходя, и поднимал острый подбородок в знак готовности следовать указаниям. Это не обсуждалось, хотя оба хорошо знали, что́ именно становилось причиной отмены того или иного приказа, и тем не менее спектакль продолжался. Задранный вверх подбородок иллюстрировал готовность к согласию, которое пусть и не полностью, но перечеркивало притворяющееся случайным, а на самом деле весьма упрямое и своевольное шмыганье советника, и именно оно, а не резкое движение головой было сигналом, посылаемым в будущее и способным поменять волю властителя, поэтому глаза Шимы были полны терпения и готовы были ждать сколько потребуется. При этом он никогда не был уверен наверняка, в какой момент Чинб прислушается к сомнениям, а в какой поступит по-своему, и, хотя чаще он принимал в расчет подаваемые советником знаки, последнее слово все же оставалось за вождем.

Старая гидроэлектростанция и раньше была основным поставщиком энергии, но теперь от нее в буквальном смысле зависело выживание всех жителей. Станция давно требовала капитального ремонта, но при отсутствии сообщения с другими городами (если, конечно, они еще существовали) не было никаких возможностей заказать необходимое оборудование, и потому о реконструкции можно было забыть. Основой будущего теперь становилось бесконечное подлатывание, чахлое и гнетущее – словно старые плотины и генераторы выживали лишь за счет чистоты родниковых вод. Но самоотверженность работников дала впечатляющие результаты. У гидроагрегатов, еще недавно, казалось, доживавших последние дни, словно открылось второе дыхание. По катакомбам равномерно распределили удлинители и наскоро смастеренные переноски, к ним подземные горожане подключали ту скудную технику, которую успели захватить с собой. Как ни странно, подобных устройств оказалось не так уж мало, и все они – от микроволновых печей до пароварок – обнаруживали редкую пользу для существования. Но в условиях строгой экономии энергии все это требовало учета, и поэтому пользоваться оборудованием разрешалось только в специально отведенных для этого помещениях (лучше сказать – логовищах). Этот запрет, как и многие другие табу, никогда не нарушали, не столько из боязни наказания, сколько благодаря пониманию масштаба случившейся катастрофы. Все осознавали, что потеря электричества теперь будет равносильна расставанию с жизнью. Кроме того, технику тоже нужно было экономить: в Бове и прежде отсутствовали фабрики, но отныне о серийном производстве оборудования можно было забыть. Многие инструменты вроде электродрелей или фрезеров стали бесценными, впрочем, теперь это касалось даже кухонных приборов – если раньше хозяйка могла случайно выбросить нож вместе с очистками свеклы, в новых обстоятельствах любой расценил бы это как преступную халатность, да виновница и сама первой бросилась бы разгребать компостный ящик. Из средств связи работали только рации, на удивление неплохо принимавшие сигнал в катакомбах. Сперва инженеры гидростанции ежедневно включали радиоприемники и пробовали отыскать свидетельствующие о жизни сигналы, но безрезультатно, и потому очень скоро транзисторы со складными антеннами превратились в ненужные реликвии.

О том, чтобы вернуться к наземной жизни, конечно, речи не было. Эолы могли появиться (и появлялись) в любой момент. Об этом рассказывали управлявшие гидростанцией: им было дозволено выглядывать в окна. Наверху, даже если бы дома удалось защитить, люди снова оказались бы разделены и уязвимы. Так или иначе, нужно было привыкать жить в пещерах. И хотя за неделю Бова потеряла три четверти своих жителей, в первые подземные дни чудилось, что тесные гроты едва вмещают переселенцев: толпящиеся тени и густое эхо голосов создавали атмосферу кошмарного базара, рынка рабов или даже гетто смертников. А еще пещеры наполнял щебет детского плача. Трагедия почти не сказалась на иерархии возрастов: эолы не отличались разборчивостью и равномерно уничтожали детей, взрослых и стариков. Но и разница между поколениями теперь изрядно стерлась. Старая жизнь казалась цветастой накидкой, сорвав которую удалось разглядеть настоящее лицо – сумрачное, пустое и абсолютно незнакомое. Былая повседневность рассыпалась, как сухой песок, как бессмысленные слова, случайно составленные из обшарпанных кубиков с печатными буквами. И на их месте открывалась подлинная, никем не предугаданная история хмурых, надежно – но, как выяснилось, все же недостаточно надежно – спрятанных душ, без всякого предупреждения начавших ворошиться в скользкой темноте; история, не имевшая ничего общего с прежними привычками, устремлениями, успехами, и, как выяснялось, эта незаписанная летопись могла быть прочитана только в темных катакомбах. Бомбоубежище, построенное когда-то из-за боязни смертельных сражений, теперь защищало от новой, незнакомой войны, если ей вообще подходило это название, ведь с таким же успехом мышей, онемевших от страха в норках, можно назвать сражающимися с совами. Почему все это происходит с нами? Вот вопрос, который повисал во влажном воздухе еще до того, как кубики с жалкими буквами пытались сложиться в слова.

Порой кто-то чиркал спичкой, и на мгновение вспыхивало рыже-зеленое пламя. Темнота стирала лица, превращала их в размытые пятна, словно покрывала их черными, неотмываемыми хлопьями, обрамлявшей глаза мглой, похожей не то на траурные вуалетки, не то на разводы сажи. Физиономии теперь легко можно было спутать друг с другом. Весь народ столпился здесь, как в зале ожидания, определявшем дальнейшую судьбу. Если бы церковный культ еще существовал, можно было бы ненароком решить, что грязные и косматые прихожане собрались на какую-то странную службу, может быть неумело инсценирующую коптскую жизнь в катакомбах, пребывание в чистилище или еще что-то. Нет, скорее сгрудившиеся в томящийся клубок фигуры были похожи на зверьков, приготовленных для неизвестного биологического эксперимента. Первое время нагроможденные в темных гротах кипы тюков и старых чемоданов напоминали вереницы гробов, а стоявшие в каждом углу баулы и узлы – покосившиеся изваяния мрачных идолов. На нескольких дворах каким-то чудом выжили козы и куры, и хозяева умудрились притащить их под землю, а поскольку молоко и яйца оставались единственными свежими продуктами, часть пространства тут же выделили для домашнего скота, только вот корм стремительно заканчивался. В то же время голод стал теперь для обитателей пещер чем-то вроде стимула для продолжения существования. Иногда кто-то вспоминал об оставшихся где-то в прошлом распахнутых окнах, о заполнявшем их размашистом небе. Сквозь проемы можно было расслышать голоса соседей и вдохнуть запах степи. А тогда казалось – ничего особенного, открытые окна. Жизнь внезапно была урезана до последнего неделимого остатка, за которым брезжило только смирное и вероломное бездумье.

Места в сырых гротах едва хватало на всех, но прошло не так много времени, и жители словно вжались в стены, расширив пространство коридоров. Сперва от мокрого холода стыли лица, но с каждым днем каменные казематы удавалось обживать все лучше. Благодаря внедренной Чинбом армейской дисциплине семьи рассредоточились по разным закуткам, сирот усыновили, старикам обеспечили заботу, если, конечно, сделать вид, что значения слов «усыновление» и «забота» не изменились до неузнаваемости, ведь сострадание у переселенцев почти атрофировалось, как бывает у тяжело раненных: слишком много мучений толпилось внутри каждого из них, чтобы оставались силы сочувствовать ближним, так что сирот принимали в чужие, разрушенные семьи как новобранцев в наголову разбитую армию, руководствуясь исключительно необходимостью действовать сообща в предстоящем сопротивлении. Сопротивлении? Едва ли и это слово было уместным. Но что вообще могли чувствовать полуживые калеки, когда те, кого они еще недавно называли близкими и друзьями, на их глазах превратились в прозрачные тряпицы и слились с черствым степным пейзажем? В каком-то смысле подземные люди стали похожи на детей, которым суждено было прожить жизнь сначала, научиться всему заново – только прежде, чем возвратить несчастливцев в детство, их решили как следует изувечить. Разные поколения ютились в неразделенных пещерах вместе со скотом и птицей. Скудная пища хранилась в так называемых кладовых и ежедневно распределялась строго поровну, за это отвечали назначенные Шимой провиантмейстеры, которые вели строжайшую опись продуктов.

По вечерам, в тусклом свете, линовавшем лица зеленоватыми полосами, люди горбились над ничтожными, сделанными из чего попало столами, словно осенние насекомые, заползающие в грязные щели в поисках покоя. Семьи собирались небольшими группами для скудной трапезы, черпая старыми ложками холодную юшку и рассасывая черствые сухари, и эти подземные ужины были жалким напоминанием о былых городских застольях. Впрочем, мысли о ярмарочном шуме теперь не вызывали ничего, кроме ужаса. Но мрачноватые вечери становились поводом для размеренных, тихих бесед. Только ни о чем сколько-нибудь серьезном здесь не было принято разговаривать. Рты словно забило пылью. Эхо разговоров сливалось в бессмысленную тарабарщину – вполне возможно, не только для слушателей, но и для самих говорящих. Так что и слово «беседы» не очень годится. Каждый вразнобой бормотал что-то, но понять было невозможно: слова сливались в плотный, клубящийся гам. Пожалуй, адресатов у этих монологов и вовсе не было – да, просто бормотания себе под нос в полудреме, что-то вроде скороговорок или заклинаний. Должно быть, всякий говорящий пытался поделиться с соседом своими бедами – но вовсе не для того, чтобы быть услышанным, а просто чтобы избавиться от лишних слов. Никто никого не слушал и тем более не жалел, но, рассказывая, человек словно вычерпывал из себя часть горя, от которого, как от затапливающей утлую лодку воды, увы, никогда не удавалось избавиться до конца, и уже на следующее утро несчастье вновь разрасталось и подступало к горлу, как тошная похлебка. Слова нужно было повторять снова и снова, и оттого все монологи окутывала неимоверная скука. Так рука меланхолика машинально водит ложкой по кругу, перемешивая давно растворившийся в чашке сахар. Эхо множило кашель, голоса, вздохи и хрипы, и все обволакивающие, вязкие звуки слипались друг с другом в недобром многоголосии. Злосчастье, как всклокоченный косматый шар, пинавшийся множеством башмаков, перекатывалось из одного угла в другой. Люди перемещались во мраке, распространяя мерный шелест, собранный из шарканий по полу, перешептываний и разнообразных стуков. Угловатые профили прорезались сквозь травянисто-желтое мерцание, руки пытались согреться о кружки со стынущим чаем, глаза прятались в темноту. Платья, кофты, брюки, платки, кепки – все сливалось в плотную муругую массу, то распадавшуюся на разорванные фрагменты, отчего-то начинавшие сквозить бледно-белым свечением, то вновь собиравшуюся в единый, темный организм. Сжатые, искаженные пространством фигуры, удвоенные отбрасываемыми на стены тусклыми тенями, шевелились так, что было неясно, кто чья карикатура – серые ли силуэты на сводах копируют движения сгорбленных, нахмуренных призраков, копошащихся на полу, или, наоборот, ползучие существа с головами, похожими на помятые картофелины, гротескно подражают мерзкому театру, разыгрываемому за их спинами. Вечернее бормотание сменялось сопением и храпом, а утром подземелье вновь наполнялось позвякиванием кастрюль, плеском воды и звуками нескончаемой стройки. Катакомбы походили на гигантские раковины, наполненные никогда не затихающим до конца сухим гулом. Может быть, только в самых дальних углах притаивалось робкое молчание, старавшееся не показываться на шум, но порой дробившее его на едва приметные паузы.

Повседневность Бовы и раньше была похожа на жизнь общины, но теперь каждый чувствовал себя так, словно оказался выставлен на витрину. Исконно маленький мир внезапно стал совсем крохотным. Рядом постоянно шевелился кто-то из соседей. Старые туалеты, находившиеся в самых далеких закутках, крайне редко пустовали, собирая длинные очереди. Большинство подземных жителей умывались из ковша, ведь рукомойников было всего два. За занавесками из ободранных одеял организовали чуланы с двумя тазами – для чистой и для грязной воды. Порой в глубоком полумраке, когда очередей уже не было, какая-нибудь женщина замирала за полуоткрытой завесой, положив локти на колени, а голову – на предплечья, не стыдясь наготы своих вытянутых, похожих на полупустые мешки грудей. Настоящие душевые кабины имелись только на гидростанции, а в катакомбах подобие ванных комнат удалось обустроить значительно позже. Но мылись и стирали вещи теперь не слишком часто, сальные волосы и забитые пылью ноздри перестали быть предметом стыда. Подземные люди повязывали волосы платками, прикрывали их головными уборами, чтобы немного уберечься от грязи. Одиночество было практически отменено. Если кому-то хотелось побыть несколько минут одному, лучшее, что можно было сделать, – это повернуться лицом к стене, обхватив голову руками, и ненадолго спрятаться в складках сырой темноты. Это дозволялось. Именно так нередко поступал бывший гончар Го, может быть, он и изобрел эту скорбную позу: его неподвижная фигура издалека и вправду могла показаться каменным выступом. Запустив руки в бороду и упираясь лысиной в покатую стену, он ненадолго останавливал время. Закрывая глаза, можно было представлять что угодно, и темные сырые помещения наливались сине-бордовым свечением, пыльные отсеки превращались в роскошные театральные ложи, а потолок становился похож на сияющее закатное небо, какое бывало в недосягаемых планетариях, и, казалось, можно перевернуться вверх тормашками и пройти по нему, как по мелкой воде. Увы, эта пауза то и дело дробилась вспышками прошлой жизни. Го раз за разом повторял про себя утренние разговоры с соседом-лудильщиком: два магазинчика так прижимались друг к другу, что их можно было принять за один, во всяком случае даже сами владельцы не смогли бы объяснить, где проходит граница, определяющая переход от беспорядочно расставленных ваз, горшков и лекифов к нагромождениям медных чайников, блюд и подносов. Два лавочника так хорошо знали ремесла друг друга, что, пожалуй, легко могли бы поменяться местами. Во всяком случае, если Го отлучался на какое-то время, на соседа всегда можно было положиться. Трудно было осознать, что их повседневные беседы провалились теперь в какую-то яму, а сам сосед рассеялся в воздухе как дым. И даже собственное имя – Го – теперь представлялось ему самому увечьем, оборванной конечностью прошлой профессии. Он за один день потерял все, что так тщательно выстраивал целую жизнь. Люди всегда боялись, что такое может произойти с ними, а теперь он, как и любой другой, мог сказать: да, это случилось со мной. Вот так. Раньше такое признание удостоило бы его жалости, помощи, уважения, а ныне оно никого бы не удивило. От этого было печально. Печально? К месту ли это слово? Но вот раздавалось громкое кудахтанье или блеяние, он размеживал глаза, и взгляду открывалась черная стена, неотличимая от темноты. Куда подевался бойкий, молодящийся мастер? Го вдыхал пыльный, словно наполненный невыветривавшейся гарью воздух. Однако подобные моменты забытья были здесь редкими, ведь почти все время в катакомбах было посвящено труду, а свободные часы большинство жителей предпочитали тратить на сон. Вместо кроватей сколотили нары, вечерами на них сидели, поджав ноги, пока не наступало время провалиться в одинокую дремоту. Завершив ритуальные вечерние монологи, все предпочитали как можно скорее приблизить час сна, ведь каждое утро требовались новые силы, чтобы бороться с плесенью, грибком, вшами, летучими мышами и крысами. Чтобы не мерзнуть по ночам, люди укрывались припасенными одеялами, полотенцами, любой ветошью и рванью.

За первый месяц все помещения худо-бедно оснастили освещением – везде протянули провода и развесили лампочки, наполнявшие подземелье загробным, слабо-желтым мерцанием. Электроэнергию расходовали со строжайшей экономией, но еле теплые радиаторы все же чуть-чуть прогревали сырой воздух. Чахлые огоньки, заменявшие звезды, едва освещали пространство в несколько метров, расплескиваясь по сводам пещер как мутно-рыжая жижа, однако свет и тепло сделали жизнь чуть более выносимой. К тому же людям очевидно требовались эти повседневные хлопоты – проблемы, которые они в состоянии были решить, – это делало их в собственных глазах менее беспомощными, растерянными и жалкими, чем они были в действительности. Ведь правда заключалась в том, что они превратились в заключенных гигантского склепа, в котором отныне им было суждено рассыпа́ться, растрескиваться, таять. Полусумасшедшие страдальцы то ли были вконец изнурены испытаниями новой жизни, то ли начинали мало-помалу свыкаться с ней. К тому же в этих шорохах и сумраках присутствовала какая-то невыговариваемая, зловещая красота. Как на нескольких поздних, почти бесцветных картинах Брейгеля, изображающих призрачные, выступающие из темноты фигуры. Тусклое пламя свечи или другие неясные отблески едва способны высветить несколько белесых силуэтов, а лица столпившихся вокруг них вязнут в непроглядной, пепельной мгле. На одной из этих предсмертных работ Спаситель, если только это Он, преклонив колено, рисует на пыльном камне какие-то знаки, но из-за сгущающейся темноты никто – кажется, даже он сам – не может разобрать их смысл.

Чинб и его присные ежедневно проводили по много часов в тоннелях, однако, как уже можно было понять, поселились они отдельно – в здании гидростанции, вместе с инженерами, что сразу подчеркнуло привилегированность их небольшой группы. Собственная столовая, душ, туалет, свет, проникающий из высоких окон, – простые жители не могли мечтать о такой роскоши. Казалось, даже их величественная поступь отличалась от жалкой хромоты жителей подземелья – это были не шаркающие перебежки, а широкие шаги, словно примерявшиеся к опасному простору мира. Все они были одеты в инженерные спецовки, и эти куртки и комбинезоны стали аналогом военной формы, атрибутом власти. Еще одним отличием, на первый взгляд не заслуживающим отдельного упоминания, стали гладковыбритые щеки обитателей гидростанции. Но, пожалуй, именно это, а не засаленные спецовки сразу выделяло вождя и присных среди остальных мужчин, чьи клочковатые бороды ежедневно впитывали новые хлопья пыли. Никто не запрещал им бриться, но в темноте катакомб это было столь сложным и лишним занятием, что подземным работникам даже не приходило в голову тратить на это время. Лохматые бороды были вполне органичным продолжением тех лохмотьев, в которые они одевали свои худые, прихорканные тела.

Чинб хорошо понимал, что подземелью грозило застывание в нищете, а подобные условия подземной жизни, хоть в какой-то мере и закаляли силу борцов за будущее, больше подходили для первобытных дикарей, чем для воителей, рискуя оборвать последние непрочные связи между людьми. Механизмы всегда занимали Чинба больше, чем живые существа, которым он доверял не так сильно, но теперь он почувствовал, что люди нуждаются в нем, как машина порой требует особенного, ласкового ремонта, и он начал испытывать непривычную ответственность за них. С самых первых подземных дней (или, кто знает, даже раньше) он начал разрабатывать план расширения территорий. Чинб и в мастерской никогда не отдыхал, но теперь горизонт его деятельности расширился в сотни или даже тысячи раз, захватив все мысли. Ему нравилось, что в мастерской все инструменты лежали на своих местах, ни один из них не было надобности разыскивать, а у каждой вещи был свой ясный смысл. Теперь то же самое предстояло сделать с подземельем. Как будто в прежние времена его занятиям не хватало грандиозной цели – едва ли достижимой и оттого еще более притягательной. Вождь поселился в одном из помещений гидростанции – келье, которую он превратил в свой рабочий кабинет. Здесь рождались его первые проекты, и здесь же он оглашал их Шиме и ближайшим соратникам, а они уже доносили идеи до всего подземного населения. Склонившись над листом, Чинб сосредоточенно расчерчивал направления будущей жизни и лишь изредка поворачивал голову в сторону, словно искал в темном пространстве источник для вдохновения. Со стороны он и правда мог напомнить художника, который писал портрет кого-то неизвестного, почему-то сидевшего в самом темном углу помещения. Но живописца это нисколько не стесняло, и в тусклых отблесках его подбородок и щеки словно покрывали пятна сине-лиловой краски.

За несколько вечеров Чинб составил подробную карту будущего подземного города и распределил траектории новых тоннелей, которые позволили бы преодолевать немалые расстояния под землей и даже выбираться на свет в нужных точках – для этого можно было использовать старые канализационные каналы. Чинб не отсиживался в просторных помещениях гидростанции, а ежедневно исследовал всевозможные направления и уже через неделю досконально знал каждый поворот подземных коридоров – он легко смог бы пройти по ним с закрытыми глазами и не потеряться. Заблудиться действительно было сложно, во всяком случае пока не появились дополнительные тоннели. Да, будущее Бовы теперь определялось усердием грабарей, вкапывавшихся в подземную глухоту. Глинистую землю было трудно рыть, она приставала к заступам, так что приходилось соскабливать липкие комья и снова погружать лопаты в вязкую кашу.

К счастью, в распоряжении подземных жителей имелся небольшой экскаватор, работавший на электричестве, и с его помощью дела должны были пойти быстрее. Однако строительство не могло обойтись без материалов для опалубки, цемента и всех необходимых инструментов, которые легко можно было бы раздобыть в городе, если бы вылазки на воздух вновь стали возможны. Кроме того, нужно было куда-то девать скапливавшуюся землю. Чинб до поры не хотел думать об этих трудностях, его занимал сам план, который, как ему представлялось, самостоятельно должен найти пути для воплощения в жизнь, и он чертил линии, обозначавшие направления несуществующих тоннелей, рисовал в каком-то забытьи, пока вдруг не вспомнил, что кроме экскаватора в ангарах имеется несколько электрофургонов. Каким-то мистическим образом они выпали из его памяти, и никто из инженеров и даже бывших шоферов тоже не вспомнил про машины: автомобили словно оказались заранее исключены из новой системы координат. Конечно, выходить из пещер было бы самоубийством, но передвижение на машинах казалось куда более безопасной альтернативой, хотя еще и нужно было в этом убедиться. Чинб отложил в сторону первый чертеж, и свернутый в трубочку план несколько месяцев пролежал на углу стола, напоминая свиток, который держал в руке младенец на материнской иконе. Стало ясно, что этот чертеж должен превратиться в новый проект, который захватил Чинба не меньше первоначального. Он был убежден, что воскрешение под землей предначертано Бове судьбой, нужно только уловить поданный свыше знак. Да, эти тощие, ломкие люди, несомненно, были предназначены для чего-то значительного и триумфального – единственные выжившие после конца света были выбраны роком для величественного воскресения, и им не оставалось ничего другого, кроме как принять эту мучительную честь.

VII Патрульные машины

Надо признать, что без выездов на опустевшие улицы претерпевать новую жизнь оказалось бы почти невозможно. Перемещение по необитаемой Бове позволяло мгновенно добираться до тех мест, куда пришлось бы несколько лет прокапывать тоннели. Конечно, за разъезжавших по заброшенному городу разведчиков переживали все подземные жители, ведь уже в первые месяцы несколько человек по неосторожности погибли, и все-таки им завидовали. Иметь возможность проводить по полдня при дневном свете, пусть и сидя в духоте автомобильного салона, – это многого стоило, некоторые, вероятно, считали, что это стоило жизни, но никто не решался произносить такие слова вслух. Их рассказы о забытом свете – первое время ослепительном, совсем не похожем на прежнюю степную тусклость, режущем глаза, а потом словно исцеляющем зрение, – всегда находили благодарных слушателей, лица которых день ото дня бледнели. И хотя иногда разведчики давали слабину (они же были не солдатами, натренированными на сражение с неизвестностью, а лишь несчастными людьми, изможденными ужасом, – кто-то мог струсить, кто-то – ошибиться, и о некоторых эпизодах скоро нужно будет рассказать), все же эти исключения нисколько не умаляли героического ореола вокруг опасной профессии. Все мальчишки мечтали, что когда-нибудь их определят в патрульную бригаду. Впрочем, не стоит забегать вперед. До того как патрули начали работу, требовалось убедиться, что машины защищены от проникновения эолов, а для этого кто-то должен был рискнуть, выбравшись наружу первым.

Сквозь мутное стекло в двери ангара не так-то просто было разглядеть, что́ происходит за его пределами, но на крыше электростанции имелся наблюдательный пункт. Когда-то там возвели небольшую стеклянную будку, в которой установили мощный прожектор, подобие маяка – ориентира для рыбаков, заплывших слишком далеко и задержавшихся вдали от берега после захода солнца. Направленный на пирсы луч указывал заблудившимся в темноте путь назад. Теперь этот пост вновь стали использовать, но уже для наблюдения за сушей[*], а поворачивавшийся прожектор в какой-то мере позволял осуществлять и ночной дозор, давая понять, что в темное время суток враг вовсе не предается отдыху. Уже через пару дней дежурства стало ясно, что получаса всматривания в бинокли вполне достаточно для принятия решения. К счастью, эолы не умели передвигаться незаметно: покачивания клочковатых гнезд перекати-поля и облака пыли сразу выдавали их присутствие. Поговаривали даже, что исход жителей Бовы под землю не на шутку разозлил непрошеных гостей и теперь, мучаясь голодом, они с остервенением рыскали в поисках жертв, забывая, что выдают себя лишней суетой и шумом. Так или иначе, кто-то должен был решиться. Ясно, что эолы без труда протиснулись бы в приоткрытое окно, но вряд ли смогли бы вползти в защищенные фильтрами щели вентканалов автомобиля. И все же это необходимо было проверить. Решено было выехать из ворот и оставить в салоне машины одну из кошек, сбежавших в подземелье вместе с людьми. Добровольцу потребовалось не больше пары минут, чтобы осуществить этот план и вернуться живым. Однако вся Бова запомнила его имя: рискнуть жизнью согласился молодой, но почему-то рано облысевший, словно заранее отказавшись от юности, паренек по имени Дэй. Он запомнился всем уже тогда, а ведь ему еще предстояло сыграть одну из важных ролей в будущей истории города. Эолы вернулись всего через час, и вкрадчивый свист их перелетов был слышен сквозь стены ангара. Когда все затихло, Дэй вновь отправился к машине, обнаружил кошку невредимой и ласково провел рукой по спине ничего не подозревавшего жертвенного зверька.

Чинб лично заклеил изолентой стеклоподъемники, зафиксировав их в закрытом положении. Перед выездом из ангара возвели дополнительные ворота, и в этот загон предварительно выезжал один из фургонов. Только убедившись, что снаружи все безопасно, патрульная машина с двумя-тремя разведчиками могла отправляться в путь. Время выезда и время возвращения строго документировались, для этого пригодились старые журналы учета рабочего времени, которые вместе с карандашами и ручками в огромном количестве скопились на складах гидростанции. На случай непредвиденных происшествий (а на деле для контроля возможных нарушений) на маяке гидростанции устроили постоянный наблюдательный пост, а чуть позже к нему добавили еще один – на башне ратуши. Увы, бывшую вышку сотовой связи из-за отсутствия закрытых от ветра конструкций невозможно было использовать как караульный пост, хотя именно ее расположение у степи, на самом краю города, лучше всего подошло бы для этой цели, но теперь она возвышалась над Бовой остовом прошлого, с каждым годом ржавея и покрываясь красно-желтым мхом. Никаких охранительных функций у патрульных вылазок, разумеется, не было, стратегия военного сопротивления полностью отсутствовала, поскольку абсурдность угрозы лишала противодействие какого-либо смысла. Но разведчики приносили в катакомбы кое-какие новости об изменениях в наземном мире. Их считали самыми сильными, их слушались, на них равнялись. Со временем эта иерархия немного сгладится, но память о ней никуда не исчезнет, сохранившись, как шрам на коже подземного города, как зарубка на стене, которую сразу замечаешь, прикоснувшись к шершавой поверхности.

Итак, у сбежавших под землю впервые появилась возможность детально осмотреть город-призрак. Зрелище предстало на удивление безрадостное. Прошло не так уж много времени, а Бову было не узнать: опустев, дома, которые еще недавно выделялись собственными характерами, стали похожими друг на друга. Разве что какому-нибудь случайно заблудшему сюда полоумному бродяге могло бы показаться, что хозяева ненадолго отлучились, но с таким же незавидным успехом можно спутать мертвого человека со спящим. Улицы обволакивала губительная, неподвижная скука, незнакомые и неприглядные кварталы казались выдуманными, а еще тоскливее становилось при мысли о людях, заживо погребенных под степью. Передвижение по темной, зияющей Бове напоминало путешествия из сгинувших в прошлое компьютерных игр – поездки по заброшенным, неотличимым друг от друга районам, где на каждом шагу поджидают неприятности. С той разницей, что здесь не было смысла сражаться с противниками, от них можно было только продолжать прятаться в безблагодатной тишине, которая в любой момент угрожала прерваться истеричным дребезжанием стекол. В состарившихся строениях еще немного пахло прежней, спокойной жизнью – пряностями, духами, табаком, даже фруктами.

А вокруг Бовы раскинулось мглистое порожнее пространство, безразличное к истреблению людей. Впрочем, кое-какие приметы смерти бросались в глаза. На пустырях и в степи появились странные песчаные насыпи, нанесенные ветром, они росли и прочнели на глазах: выстроенные эолами ярданги, символизировавшие новый порядок. Нет, степь лишь притворялась равнодушной, а на деле превратилась в опасный обруч пустоты, опоясавший несчастный город, в бескрайнее логово эолов, норовившее всосать в себя последние останки жизни. Однако обнаружилось, что погибли не все зверьки: если орлы и антилопы исчезли, навсегда оставив природу увечной, то мыши беспрепятственно перебегали от дома к дому, словно всерьез намеревались захватить пустующие комнаты, а небольшие птицы прятались в высокой траве, по-прежнему кишевшей насекомыми. Похоже, все эти создания были чересчур крохотными, тонкими, почти бестелесными, и эолы, судя по всему, не могли их заметить, проходили сквозь них, как сквозь листву. Едва ли патрульные признались бы в этом, но зрелище омертвевшего города ужасало лишь сперва, постепенно безлюдье начинало завораживать, и, кабы не неотложные задания, они могли бы часами смотреть на приостановленную жизнь, на тусклую зелень, на проступающее за домами бессмысленное шоссе, уводящее в глубь безлюдной степи.

Но на созерцание почти не было времени. Первым делом из магазинов нужно было вывезти продукты, стеллажи, несколько холодильников (бо́льшая часть замороженного мяса осталась в морозильных камерах магазинов, и решено было раз в несколько дней пополнять запасы провианта). Изобилие угощений и обрадовало жителей катакомб, и показалось недобрым пиром перед наступлением голода. Было ясно, что некоторые блюда готовятся в последний раз. Продукты с истекающим сроком годности ели в первую очередь, у детей не было недостатка в сладостях и лимонаде, а запах дымящегося кофе по утрам снова вошел в привычку. Консервы, как и банки с вареньем, наоборот, оставили на складах, а алкоголь сразу же запретили, что потребовало уничтожения всех имевшихся запасов спиртного. Кроме еды подземному городу срочно были нужны материалы для строительства новых тоннелей: цемент, песок, кирпичи, доски и металл для опалубки, которые добывали повсюду, потому что имевшихся на складах явно не хватало (древесину и раньше-то доставляли в Бову из других городов). В дело шли любые горбыли, обшивка внутренних перегородок, старые половицы. Все это небольшими партиями складывалось в фургоны, не предназначенные для строительных грузов. Также разведка в достаточном количестве раздобыла электроплитки, микроволновые печи и стиральные машины, так что теперь в подземелье появилась даже прачечная, но, несмотря на то что в лавке тканей и трикотажа нашли некоторый запас материалов, стирать имевшуюся одежду старались как можно реже, чтобы она не истончалась от лишних полосканий. Новые вещи и ткани решено было выдавать под расписку раз в несколько лет. Поначалу считалось кощунством собирать оставшуюся от погибших одежду, так и продолжавшую валяться на улицах или на ступеньках опустевших домов, но за неимением швейного производства решили не отказываться и от этих вещей. Наружу фургоны тоже никогда не выезжали пустыми, в них погружали упакованную в строительные мешки землю, которую патрульным ежедневно приходилось высыпать на улицы. Порой грабари работали так быстро, что глину не успевали вывозить, и мешки скапливались в ангаре гидростанции, как огромная баррикада, как бессмысленный оборонительный редут.

В первые же дни выездов сразу вспомнили про городской скотный двор, который, не в пример мелким загонам, был обнесен прочными стенами с единой кровлей и разделен на несколько хлевов. В отличие от сбитых на скорую руку овчарен и коровников, где в щелях кривых стен вечно терся ветер, здесь царили тепло и почти домашний уют, к тому же имелась и старая силосная башня, худо-бедно обеспечивавшая прикормку. Патрульные надеялись найти за плотно закрытыми воротами хоть нескольких зверей или, по крайней мере, заморозить не успевшее сгнить мясо, но обитателей оказалось на удивление много, выжили почти все: коровы, свиньи, овцы, козы, гуси, индюки, – хоть они и сильно оголодали, а в их тоскливых, водянисто-грустных глазах отражался какой-то укор, питомцы все же по привычке тянули морды к рукам людей, ожидая угощения или хотя бы ласки. Теперь, чтобы сохранить драгоценный скот, его нужно было обеспечивать ежедневным кормом из-за невозможности перевезти весь этот зверинец в подземелье, и пока что основную часть ежедневного меню обитателей хлевов составляли помои и пищевые отходы. Однако так в подземном городе появились надежды не только на сохранение в ежедневном рационе молока, сыра и творога, но и чаяния скопить небольшие запасы баранины и свинины, так что перспективы дальнейшего существования в катакомбах мало-помалу становились не столь мрачными.

И, может быть, самое главное: на машинах можно было подъезжать к пирсам и вытаскивать сети с рыбой. Повторим, что эолы никогда не нападали со стороны озера, и поэтому здесь, на старых причалах, всегда оставалось несколько секунд, чтобы успеть прыгнуть в машину. Вдалеке можно было заметить шевеление песка и травы, и это означало, что скоро и вода подернется опасной рябью. Обычно по городу перемещались вдвоем, но в поездки к озеру, как правило, стали брать еще одного члена экипажа. Пока двое патрульных отвязывали сети, третий всматривался вдаль в ожидании облачков песчаной пыли, похожих на миниатюрные смерчи, и, если что-то замечал, сразу нажимал на клаксон, что никак не ослабляло постоянной мании преследования и не гарантировало спасения смельчакам, выходившим на воздух. У большинства из них рассыпа́лся недобрый холодок по спине, даже когда они, успев вовремя захлопнуть дверь, слышали, как ветер лижет обратную сторону стекол. Они оставались в безопасности, но все равно становилось не по себе, когда машину начинал обволакивать движущийся воздух, присутствие которого можно было почувствовать даже с закрытыми глазами. Еще одной неотъемлемой приметой гибели были приближающиеся кусты перекати-поля, теперь их раскидало по всему городу и они словно бы высматривали в степи своих погонщиков, как моряки, ожидающие попутного ветра. Все это сильно выматывало, и порой патрульные в нарушение присяги по очереди закрывали глаза и, упираясь затылком в грязный подголовник, немного откидывали сиденье назад, чтобы на несколько минут провалиться в беспамятство. Там, в этом полузабытьи, могли ненадолго исчезнуть тревожные кадры – вроде силуэта застывшей посреди озера бесхозной и никуда уже не спешившей лодки, что принадлежала исчезнувшему рыбаку Даббу, променявшему ярмарочную смерть в толпе на одинокое исчезновение над лосной поверхностью Нрику.

Каждый день патрульным нужно было столько всего успеть – вывезти новые мешки с землей, проверить рыбацкие сети, забрать новую партию продуктов из морозильных камер, накормить оставшийся наверху скот. Имевшихся фургонов явно не хватало для стольких задач, и решено было переоборудовать в электромобили несколько работавших на бензине пикапов – в Бове их осталось немало, но сохранять эти машины не было никакого смысла, ведь покупать топливо стало негде, и куда больше оно требовалось для мотобуров. Однако переделка машин продвигалась медленно, потому что из автослесарей выжил только один, а для обучения этой профессии требовалось время. Так или иначе, перевозка нужных вещей в подземелье заняла не меньше трех месяцев, и сложно было поверить, что еще полгода назад кто-то из горожан мог жаловаться на сложности переезда на соседнюю улицу. Чинб сразу выступил против ностальгических излишеств: под землю перемещали только жизненно необходимые вещи, а не бессмысленные побрякушки и собиратели пыли. Было решено, что дети вполне могут обойтись без игрушек, мужчины – без табака, женщины – без косметики. Да, тушь, краски для волос, кремы – все это осталось в прошлом, у женщин больше не было почти никаких способов (да и особенных причин) скрывать старость. Вместе с вещами исчезали и воспоминания о прошедших днях, но память терялась не совсем, без предупреждения возвращаясь короткими взблесками, в минутном забытьи и во снах. Водителям патрульных машин тоже запрещалось без особенной надобности заезжать в собственные квартиры, разыскивая дорогие сердцу безделушки. Другое дело, если у кого-то в сарае хранились редкие инструменты или лекарства, запасы консервов и солений, ради этого разрешалось рисковать жизнью. На обустройство уюта не было времени, да к тому же в узкие лазы было не протиснуть диваны, шкафы и обеденные столы. При этом у многих каким-то чудом сохранились семейные реликвии, напоминавшие о прежних временах, какие-то осколки того, что было повседневным, – в последний момент захваченные фотографии, настенные часы, несуразные торшеры. Хрупкие, бессмысленные вещицы из прошлой жизни – все это, конечно, никто и не думал отбирать, но Чинбу быстро удалось убедить подземное население в том, что в бомбоубежище не удастся как багаж перевезти свою прежнюю жизнь. Требовалось захватить лишь те ее фрагменты, которые пригодятся для строительства новой. Все остальное теперь превратилось в бесполезную гору хлама. Старые ноутбуки свалили вместе с другим мусором, и даже, если бы несколько компьютеров заработали, теперь они показались бы куда менее надежными способами хранения информации, чем бумага. Помимо погасших мониторов лучшим символом этой бессмысленности ценностей прошлого стали деньги. Возможно, какие-то элементы минувшего еще сохраняли шансы отвоевать свои права, но пока что имелись дела поважнее. Подлинной личной собственностью, по словам вождя, теперь стала борьба за будущее.

Чинб никогда не устраивал ничего похожего на общие собрания, его идеи доносились строго через присных – сверху вниз. Удивительно, но никто (если не вспоминать о шмыганьях Шимы) не спорил с выдвигаемыми предложениями, по какому-то негласному правилу они заранее считались верными и потому мало отличались от приказов. Может быть, на всем сказалась подспудная нехватка религии, и эта вековая пустота жаждала заполнения, или просто так сложились обстоятельства, но отныне Чинба почитали как спасителя. И хотя внешне он куда больше походил на подсобного рабочего, чем на пророка, а ссутулившаяся от проведенных в мастерской часов спина отнюдь не придавала его облику мужества, это нисколько не нарушало ореола святости. И, несмотря на бросавшуюся в глаза авторитарность новой системы, она обходилась без откровенного насилия. Среди поистине незыблемых табу стоит отдельно назвать лишь одно: запрет на искусственное производство ветра, в связи с которым в Новой Бове полностью отсутствовали веера и мехи, а тем более вентиляторы. И хотя из-за постоянной сырости и пещерного холода особенной потребности в этих предметах ни у кого и не было, запрет мог бы показаться незнакомому с нравами Бовы излишне суровым. Сложно сказать, что́ говорило в Чинбе – банальное суеверие или действительное опасение за жизни. Так или иначе, жителям Бовы отныне запрещалось даже остужать дыханием горячую пищу или дуть на раны, более того – нельзя было и тяжело вздыхать, детей уже с самых ранних лет обливали за это бранью и строго наказывали. Разумеется, в подземелье не было ни тепловых пушек, ни пылесосов, ни фенов. Но в появлении эолов действительно не обнаруживалось никакой логики, и кто знает, может быть, их и вправду призвали бы даже самые крохотные дуновения. Единственными местами, где сохранялось движение воздуха, были длинные вентиляционные короба, и, несмотря на то что мелкосетчатые решетки не позволяли эолам проникнуть в бомбоубежище, из боязливого суеверия все старались держаться подальше от опасных воздуховодов. Только Чинб, глядя на вентиляционные ходы, размышлял о том, что забором из такой мелкой сетки можно было бы со временем защитить весь город, если бы эолы перемещались лишь над поверхностью земли, но ведь они умели забираться и на чердаки. Спасением здесь мог стать только огромный решетчатый купол, отделявший Бову от неба, но о таком фантастическом сооружении абсурдно было даже мечтать, да и на городских складах почти не оставалось сетки с ячейками мельче двух сантиметров, а заборная теперь была не слишком востребована – не от кого было отгораживаться сетчатой изгородью.

Между тем было принято решение расширить ряды выходящих на волю. На эту мысль натолкнула неуязвимость животных в хлеву. К тому же патрульные явно не справлялись с очисткой хлева и уходом за животными, а скотницы и доярки с первых дней исхода переживали за брошенных питомцев, представляя, как они скулят, умоляют, ждут. И действительно, услышав их ласковые интонации, звери сразу начали воскресать. Затем фургоны стали вывозить в разные концы города по несколько рабочих, занимавшихся дополнительной изоляцией помещений, чтобы в дальнейшем можно было безопасно использовать эти пространства для производства необходимых вещей. Со дня изгнания прошло не так уж много времени, не больше полугода, но все люди, выходившие на воздух, в первые мгновения действительно чувствовали себя ослепленными. И если имевшие допуск в остекленные помещения гидростанции были подготовлены к свету, то для тех, чья неотчетливая жизнь теснилась в катакомбах, первым рефлекторным желанием при выходе наружу было опереться о стену, чтобы ненароком не упасть от головокружения. Но патрульные не позволяли им расслабляться, силой подталкивая внутрь загонов, словно конвоиры, сопровождающие заключенных. Казалось, изнуренные, почти серые, татуированные грязью лица настолько изуродованы темнотой, что уже не смогут избавиться от лихорадочных взглядов. Перед их глазами все колыхалось, словно они смотрели на мир с раскачивающейся зыбели. Но проходило несколько часов, и труд восстанавливал силы.

Со временем в город планировалось вернуть некое подобие швейной, плотницкой и, главное, сельскохозяйственной деятельности: впопыхах брошенные огороды необходимо было восстановить, причем теплицы следовало не просто сохранить или добавить к ним новые, но еще и соединить перемычками, организовав просторные оранжереи для выращивания овощей и фруктов. Эти планы воодушевляли. Конечно, вылазки из-под земли не были безопасными и, несмотря на все предосторожности, время от времени приносили новые исчезновения, но все же теперь потери исчислялись единицами: в каждой команде всегда присутствовал один дозорный, следивший за поведением дорожной пыли и при малейшей опасности подававший сигнал о необходимости уйти в укрытие. А еще за это время в катакомбах успел появиться на тьму первый младенец – девочка по имени Иданна, и событие рождения наполнило души многих долгожданным успокоением. Несмотря ни на что, Бова продолжала рассказывать свою историю.

VIII Находка Эйока

Нужно вспомнить историю одного водителя. Тем более что она никогда не принадлежала лишь ему. Эйок был идеальным патрульным: прекрасный шофер с мгновенной реакцией и завидной выносливостью. Из недостатков можно было отметить разве что излишний гонор, странноватый для тридцатилетнего мужчины, словно подземная жизнь пробудила в нем скуку по юношеской спеси. Так, собирая из сетей рыбу и уже заслышав объявление о тревоге, он успевал напоказ бросить в ведро несколько форелей, прежде чем схватить бадью и запрыгнуть в фургон, и лишь снисходительными усмешками отвечал на упреки коллег. Чаще всего он выезжал вдвоем с Дапо, с которым быстро сработался. Напарник, хотя и был на несколько лет старше, скорее исполнял роль помощника, но одновременно, как никто другой, способен был повлиять на бесшабашные решения Эйока, и у Дапо были свои хитрые способы уберегать приятеля от взбалмошных поступков. Кстати, он и был тем самым фокусником, сумевшим укрыться в шатре в день ярмарочного кошмара.

*

Как постепенно выяснялось, эолы всегда приходили из степи, а не со стороны озера.