Вадим Краснощеков
Мистическая Москва

Глава 1. Бес Игнатий

В тишайшее царствование Алексея Михайловича Романова, в самой что ни на есть благочестивой Москве, случилась напасть. Не где-нибудь в слободках за Яузой, не где-нибудь в Вязьме, а в самом что ни на есть богомольном посаде, на Куличках – месте древнем, но низком и сыром, в котором туманы с Москвы-реки стелятся по оврагам, словно белесые, неупокоённые души. Здесь, между торговых рядов, что пахнут дегтем, кожей и воском, у стен белокаменных церквей и в переулках, где избы жмутся друг к другу под тесовыми кровлями, завелся бес. Не призрак, а наглый такой, рукоприкладствующий хулиган.

Была Москва того времени городом резких противоречий в котором золоченые маковки сорока сороков церквей сияли над морями черных, поскрипывающих на морозе бревенчатых крыш. От боярских палат несло медом и воском, а от простых дворов кислой капустой и дымом. На рассвете кричали петухи, звонили к заутрене, а днем площадь у Лобного места гудела, как растревоженный улей: торговали, спорили, молились, пьянствовали в кабаках. И в эту пеструю, шумную жизнь вползла липкая, необъяснимая пакость.

Сперва подумали на вора или на лихого человека. У купцов на Зарядье с лотков будто невидимой метлой сметало товар. Дорогие венецианские зеркала бились о мостовую, бухарские ковры падали в грязь, а туеса с ценным царским медом лились липкой золотой рекой между торопливых ног смешиваясь с грязью. Потом принялся бес за духовный люд, иноков из Богоявленского монастыря, идущих стройной черной вереницей. Он хватал их за рясы да с такой силой дергал, что они, и молодые, и старые, летели кубарем в весеннюю, непролазную хлябь. Но гнуснее всего были его утехи с женским полом. Он будто шальной ветер поднимал подолы у жен и девиц, обнажая их ноги, и при этом раздавался не воздушный свист, а сдавленный, похабный хохот, словно из-под земли. Да и запах вокруг стал вдруг не весенней талой землей, замешанной с конским навозом, к каковому тут все были привычны, а приторно душным горелой шерстью да тухлым болотным газом, от которого во рту мигом становилось горько, как от полыни. Собаки, коих в посаде держали для сбережения амбаров, первыми почуяли неладное. Псы не лаяли, не бросались, а робко забивались под крыльца домов, и выли там глухо, утробно, прижав уши, и лапами морды закрывали, будто видели то, чего человеческому глазу разглядеть не дозволено.