Александр Маслов
Чужая Луна

Глава 1 . Тетрадь в красных исправлениях

Я не сразу поняла, что проснулась.

Просто лежала, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной происходит что-то привычное и неприятное — как зубная боль, которая уже не острая, но никуда не делась. Голоса с кухни не прорывались словами, только интонациями: мамин — ровный, отшлифованный, как камень в реке, папин — чуть выше нужного, с этим характерным подъёмом в конце фраз, будто он всё время начинает оправдываться и не заканчивает.

Я повернулась на бок.

Семь двенадцать. За окном Челябинск уже ехал куда-то, гудел, кашлял выхлопными газами. На подоконнике стояла кружка, которую я вчера забыла унести, — чай там засох до коричневатого кольца на дне.

Вставать не хотелось. Вставать вообще никогда не хотелось с тех пор, как не стало понятно, зачем именно это утро лучше предыдущего.

Но я встала.

Рюкзак нашёлся под стулом, частично открытый, с торчащим учебником по праву. Я начала собираться методично, как всегда — тетрадь по истории, ручки, пенал, зарядка для телефона. Потом полезла за тетрадью по математике.

Она лежала на самом дне, под сменной футболкой, которую я там почему-то хранила. Я её вытащила и сразу пожалела.

Красного было много. Не «много» в смысле несколько пометок — а в смысле, что преподаватель, кажется, работал красной ручкой с каким-то остервенением, будто лично обиделся на мои интегралы. Галочки, стрелки, подчёркивания, и в углу последней страницы — большая аккуратная двойка в кружочке, как маленькое красное солнце над горизонтом моего позора.

Я смотрела на неё секунды три.

Потом убрала тетрадь обратно на самое дно, под футболку, застегнула рюкзак и поставила его к двери. Что не видишь — того нет. Это не работает, я знаю. Но утром, в семь двенадцать, с кухни доносятся мамины интонации — и выбирать не приходится.

Я взяла рюкзак и пошла через коридор.

Кухня открылась сразу вся: небольшая, с вечно чуть скрипящей форточкой и холодильником, который иногда гудел так, будто думал о чём-то своём. Мама сидела за столом. Перед ней лежала стопка распечаток — я успела разглядеть таблицы с цифрами, что-то связанное со счётом за электричество или, может, с кредитом, я в этом не разбиралась и не особо хотела. Она листала страницы очень аккуратно, очень тихо, не поднимая глаз.

Папа стоял у окна.

Спиной ко мне, лицом к серому челябинскому утру. В руке — кисть. Не альбом, не холст, просто кисть, как будто он вышел из мастерской на секунду и застрял тут. На кисти была охра, уже подсыхающая по краям щетины.

Они оба молчали.

Это молчание было отдельным существом в комнате — оно занимало место между холодильником и окном, между мамиными распечатками и папиной кистью, и дышало. Громче, чем любые слова. Я уже научилась не пытаться его заполнить — раньше пробовала, говорила что-нибудь нейтральное, спрашивала про погоду или «вы ели?», и это только хуже делало, потому что они оба смотрели на меня так, будто я случайно вошла не в ту дверь.

— Пока, — сказала я.

Просто в пространство между ними. В воздух над столом, в сторону окна. Никуда конкретно.

Никто не обернулся.

Я уже взялась за ручку двери — не входной, прихожая была за поворотом, — когда услышала мамин голос:

— Поешь хоть.

Она не обернулась. Я это знала, не видя — по звуку: голос был направлен в стол, в распечатки, в цифры. Уже в закрывающуюся дверь, уже вдогонку, уже как бы и необязательно.

Я вышла.

В прихожей обулась быстро, накинула куртку, поправила лямки рюкзака. На вешалке висел папин старый шарф, бордовый, с вытянутым краем, — он там висел уже месяца три, с первых холодов, и папа его почему-то не брал. Я на секунду задержала на нём взгляд и вышла на лестницу.

Дверь захлопнулась за мной с привычным мягким щелчком.

Лестничная клетка пахла так, как пахнут все лестничные клетки в панельных домах: немного сыростью, немного соседским супом, немного просто временем. Лампочка на нашем этаже мигала раз в несколько секунд — она так мигала уже полгода, и никто не менял, и я уже не замечала, просто знала, что она мигает.

Я начала спускаться.

Один.

Ступени здесь широкие, чуть стёртые по центру, с выщербленным краем на третьей сверху. Я это знала наизусть.

Два. Три.

Привычка появилась давно, я уже не помню когда. Просто в какой-то момент заметила, что считаю — и что пока считаю, не думаю ни о чём другом. Это работало. Не как решение, а как передышка. Четыре ступеньки — четыре секунды, когда в голове нет ни маминых распечаток, ни папиной охры, ни красной двойки в кружочке.

Четыре. Пять.

За третьим этажом хлопнула чья-то дверь — соседи, кто-то из Петровых или тех, с угловой квартиры, я не знала, кто там живёт. Голоса, смех ребёнка, снова хлопок.

Шесть. Семь.

Второй этаж. Здесь на подоконнике кто-то поставил горшок с засохшим алоэ — он стоял там сколько я себя помню, и никто его не выбрасывал и не поливал. Я всегда думала, что это странно. Сегодня почему-то подумала, что не странно совсем.

Восемь. Девять. Десять.

Первый этаж. Почтовые ящики, один с вырванным замком и зияющей дырой вместо него. Плитка у входа, чуть сдвинутая — за зиму поднялась и так и осталась.

Одиннадцать. Двенадцать.

Я толкнула тяжёлую дверь подъезда.

Снаружи было холоднее, чем я ожидала, — апрель в Челябинске всегда притворяется мартом до самого мая. Ветер дёрнул за волосы, я втянула голову в плечи и пошла к остановке.

Тринадцать ступенек. Как всегда.

* * *

Улица встретила так, как обычно встречает апрельское утро в Челябинске: серым небом цвета застиревшей тряпки и ветром, который лезет под воротник, хотя ты застегнулся до самого подбородка.

Я шла к остановке знакомым маршрутом — мимо продуктового с вечно запотевшей витриной, мимо облупленного забора, мимо лужи у бордюра, которая появилась в начале апреля и, похоже, собиралась пережить лето. Обогнула её автоматически, не глядя. Нога сама знала, куда ступить.

Думала я не о луже.

Вчера было примерно так: папа пришёл в десять, когда мама уже закрылась в спальне со своими распечатками. Он поставил на кухне кофе, забыл про него, нашёл через полчаса холодным, вылил и пошёл рисовать. В одиннадцать мама вышла, увидела кружку в раковине и что-то сказала — тихо, но с той самой интонацией, которая хуже крика. Папа ответил. Дальше я уже слышала сквозь стену: слов не разбирала, только ритм, а ритм был знакомый — нарастающий, потом резкий, потом тишина. Потом дверь спальни.

Я лежала и смотрела в потолок и думала: что я сделала не так.

Это была совершенно дурацкая мысль, потому что я вообще-то уже спала в десять, то есть физически не могла ничего сделать не так, но это не помогало. Мозг всё равно методично перебирал: может, нужно было сделать ужин, хотя мама не просила; может, нужно было поговорить с папой, когда он пришёл; может, нужно было просто быть как-то иначе — тише, незаметнее, полезнее, не знаю.

Автобус подошёл переполненный, как всегда в восемь утра. Я втиснулась, ухватилась за поручень, уткнулась взглядом в чью-то спину в серой куртке.

Самое смешное, что я это уже знала. Не сегодня придумала — давно. Знала, что они ссорятся не из-за меня и что я не могу их помирить и что кружка в раковине — это вообще про что-то другое, не про кружку. Знала всё это совершенно отчётливо. И всё равно каждый раз лежала ночью и думала: что я сделала не так.

Наверное, это называется как-то по-умному. Там, в статьях, которые Маша иногда присылает — про созависимость и детей в семьях с хроническим конфликтом, и всё такое. Я их читала. Кивала. Думала: да, понятно, это про это. Потом шла спать и снова искала свою вину в чужой ссоре.

Автобус дёрнулся на повороте. Кто-то наступил мне на ногу и не извинился.

Апрель.

Телефон завибрировал в кармане куртки — я достала его, придерживая рюкзак локтем. Экран высветил сообщение от Маши, одно слово и три буквы: «уже у входа, где ты».

Я смотрела на это несколько секунд.

Что-то внутри — не сердце, не в том смысле, просто что-то — слегка отпустило. Совсем немного, на один выдох, но это было как приоткрытая форточка в комнате, где долго не проветривали. Маша уже у входа. Значит, стоит там в своей оранжевой шапке, которую носит с сентября и будет носить до июня, и пишет мне, и это происходит прямо сейчас, и это нормально, и это моё.

Я написала в ответ: «еду, 10 минут».

Убрала телефон.

Вышла на своей остановке, прошла мимо ларька с шаурмой — он работал уже, несмотря на время, и пах луком и специями. Свернула за угол.

Здесь был небольшой перекрёсток, и на нём — витрина какого-то офиса, не то нотариус, не то страховая, не важно. Стекло было чистым, утренним, и в нём отражалась улица: серое небо, голые деревья, несколько прохожих в тёмных куртках.

И я.

Я не планировала останавливаться. Просто на секунду поймала взгляд собственного отражения и что-то меня притормозило.

Смотрела на себя: куртка синяя, рюкзак чёрный, волосы убраны в хвост, одна прядь выбилась и висит сбоку. Лицо нормальное. Обычное. Не страшное и не красивое особенно — просто лицо, каких миллион. Девочка, которая едет в колледж.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Но что-то сегодня это ударило — сильнее, чем должно было. Обычность. Полная, абсолютная, ничем не примечательная обычность. Не в смысле плохо — просто: вот она, вот я, и ничего особенного. Маша пишет стихи, которые правда хорошие, Даша может в уме перемножить трёхзначные числа, и у неё это выходит как дышать, а я — я еду в колледж, где у меня пересдача по математике на следующей неделе, и вчера ночью я лежала и думала, что виновата в чужой ссоре.

Прохожий задел меня плечом, буркнул что-то.

Я отвела взгляд от витрины и пошла дальше.

Колледж был уже виден — серое здание в четыре этажа, с надписью над входом, с турникетом в вестибюле, с запахом сырости и хлорки, который начинается уже на улице, если ветер с той стороны. Деревья во дворе стояли голые, ещё без листьев, и на одном из них сидела ворона и смотрела вниз с видом человека, который давно всё понял и теперь просто наблюдает.

Я поправила лямку рюкзака.

Где-то у входа стояла Маша в оранжевой шапке.

* * *

Маша была видна ещё издалека — оранжевая шапка горела на фоне серых курток, как светофор на пустой дороге. Рядом стояла Даша с бумажным стаканом кофе и смотрела куда-то в сторону с видом человека, у которого всё под контролем, включая погоду.

Я ускорила шаг.

— Оля! — Маша уже шла навстречу, на ходу тыча в меня телефоном. — Смотри, смотри, умри немедленно.

На экране был мем. Я честно пыталась понять — секунду, две, — потом до меня дошло, и я засмеялась. Что-то про кота и экзамены. Или про экзамены и кота. Маша уже смеялась вместе со мной, громко, запрокинув голову, как она всегда это делает — без всякого стеснения, будто никаких людей вокруг нет.

— И в чём смешно, — сказала Даша. Не спросила — сказала. Она глотнула кофе и посмотрела на нас двоих с одинаково ровным выражением.

— Даша, — сказала Маша, убирая телефон, — ты когда-нибудь просто смеялась? Без причины?

— Нет, — ответила Даша. — Это неэффективно.

— Боже, — Маша повернулась ко мне, — она неизлечима.

— Я рядом, — сказала Даша.

— Я знаю, именно тебе и говорю.

Они переглянулись. Даша чуть приподняла бровь. Маша скорчила гримасу. Это у них был такой язык — без слов, два жеста, и всё понятно. Я смотрела на них, и что-то внутри — то самое что-то, которое весь утренний путь сидело где-то в районе ключиц и не давало нормально дышать — тихо, почти незаметно отпустило.

Совсем немного. Но отпустило.

— Ладно. — Даша повернулась ко мне, и в голосе у неё появилась та самая интонация, которую я знала хорошо — деловая, без предисловий. — Контрольная сегодня в третьей паре.

Я открыла рот.

— По математике, — добавила она, на случай если я вдруг забыла, по какому именно предмету.

— Я помню, — сказала я.

— Не помнишь.

— Помню.

Даша посмотрела на меня. Я выдержала взгляд ровно четыре секунды, потом отвела глаза куда-то за её плечо.

— Ну, — начала я.

— Вот, — сказала Даша.

— Оля. — Маша взяла меня за руку и сжала — быстро, тепло, один раз. — Ты готовилась вообще?

— Я читала конспект.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— Это... — Маша начала и замолчала, подбирая слово.

— Плохо, — подсказала Даша.

— Я хотела сказать «не идеально».

— Плохо точнее.

Маша снова сжала мою руку — на этот раз дольше, и не отпускала. У неё были тёплые пальцы, всегда, даже зимой, когда она забывала перчатки, что случалось примерно каждые три дня. Я посмотрела на неё, и она посмотрела на меня, и ничего особенного в этом не было, просто она была рядом, и это почему-то имело значение.

— Слушай, — сказала я, — я вот думала. Если я прямо на контрольной упаду в обморок, мне же не поставят двойку?

Маша засмеялась — сразу, без паузы. Даша не засмеялась, но в уголке её рта что-то дрогнуло.

— Технически, — сказала Даша, — тебе вообще ничего не поставят. Ты же не сдала работу.

— Отлично. Значит, план.

— Это не план, это медицинское происшествие.

— Зато без двойки.

— И с вызовом скорой.

— Маша поедет со мной, — сказала я. — Для поддержки.

— Я поеду, — подтвердила Маша немедленно. — Я даже цветы принесу. В палату.

— Вы обе ненормальные, — сказала Даша, но кофе отпила, чтобы скрыть лицо.

Мы засмеялись. Все трое — даже Даша издала что-то похожее на смех, хотя, скорее всего, это был просто выдох. На нас оглянулся какой-то парень, идущий к входу, потом пожал плечами и прошёл мимо.

А потом смех закончился.

Не резко — просто сошёл на нет, как сходит на нет эхо в пустом классе. Маша всё ещё улыбалась, но уже вполсилы. Даша смотрела в свой стакан. Шутка про обморок висела в воздухе немного дольше, чем должна была, — секунды на три, может, на четыре, — и в эти три-четыре секунды что-то в ней перестало быть шуткой.

Я не знаю, заметили ли они.

Наверное, заметили. Маша умеет замечать такие вещи — она просто обычно не говорит вслух, если видит, что я не хочу. Даша тоже умеет, по-своему, по-дашиному — она не говорит ничего, но запоминает и потом, когда надо, достаёт из памяти, как нужный инструмент.

— Идём, — сказала Даша. — До звонка восемь минут.

Она двинулась к входу. Маша легонько толкнула меня плечом — молча, просто так — и пошла следом.

Я поправила лямку рюкзака и пошла за ними.

Турникет пиликнул. В вестибюле пахло, как всегда, — сыростью и хлоркой и немного чужими куртками. Лестница была широкой и гулкой, и на ней уже толпились люди — кто шёл вверх, кто вниз, кто стоял у стены с телефоном.

Обычный день. Обычный колледж. Обычная я.

Контрольная была в третьей паре.

* * *

До начала урока оставалось минут десять, не больше.

Я сидела за своей партой — третий ряд от окна, второй от доски, место, которое я выбрала в первый день учёбы и уже никогда не меняла, потому что для этого нужно было принять решение. Тетрадь лежала открытой, но я ничего не писала. Смотрела в окно.

За окном был двор. Обычный двор: несколько деревьев, скамейка, асфальт с трещиной посередине. В трещине пробилась какая-то трава — зелёная, дерзкая, совершенно неуместная. Я подумала, что если бы я была этой травой, то меня бы давно вырвали. А потом подумала, что это странная мысль, и перестала на неё думать.

Маша сидела через проход и листала что-то в телефоне. Даша — ряд вперёд, уже с ручкой наготове, как будто контрольная началась пять минут назад и она просто её не предупредила. Я смотрела на Дашину спину и думала ни о чём.

Потом мысль зацепилась.

Не за что-то конкретное. Просто — за утро. За кухню. За то, как мама стояла у плиты спиной к двери, и то, как папа сидел за столом со своей чашкой, которая давно остыла.

* * *

Это было не утром. Это было несколько дней назад, вечером.

Я пришла из колледжа поздно — задержалась с Машей, потом стояли у метро и говорили о чём-то, уже не помню о чём. Зашла в прихожую, сняла куртку, услышала голоса с кухни. Не слова — интонации. Мамин голос был ровным, что всегда хуже, чем если бы она кричала. Папин — никакого.

Я остановилась в коридоре. Стояла и слушала, как стоят у закрытой двери, понимая, что не надо открывать, но и уходить как-то тоже нельзя.

— Ты живёшь в своём мире, — сказала мама. — Ты всегда жил в своём мире.

Пауза. Длинная, такая, что я успела посчитать трещины на обоях — их было четыре, я знала это наизусть.

Папа ничего не ответил.

Это было хуже всего. Если бы он возразил, если бы сказал что-нибудь — хоть что-нибудь, — было бы понятно, что разговор ещё идёт. Но он молчал, и его молчание было такое плотное, такое нехорошее, что я почувствовала его сквозь стену.

Я зашла на кухню.

— Вы чай будете? — спросила я. — Я поставлю чайник.

Мама посмотрела на меня. Папа посмотрел на меня. Они оба на секунду перестали смотреть друг на друга или в разные стороны и посмотрели на меня, и я улыбнулась — немного, просто так, — и потянулась к чайнику.

— Не надо, — сказала мама. — Спасибо.

— Нет, — сказал папа. — Я уже.

Чайник был холодным. Я всё равно наполнила его водой, поставила, щёлкнула кнопкой. Он загудел. Это был единственный звук на кухне следующие три минуты.

---

За окном по двору прошли двое — кто-то из старших, не из нашей группы. Один смеялся. Трава в трещине качнулась от ветра.

Чай никто не выпил. Я потом видела — мамина чашка стояла на столе нетронутой, папина тоже. Я сама налила себе, но он был горячий, я поставила его в раковину и ушла к себе.

Вот в чём штука.

Я подумала об этом прямо сейчас, глядя в окно, — ни с того ни с сего, как мысли иногда приходят, когда их не зовёшь. Я всегда предлагаю чай. Это не первый раз и не второй. Когда между ними повисает эта тишина, я начинаю двигаться — встаю, иду на кухню, спрашиваю про чай, про ужин, про что-нибудь. Нахожу, чем заполнить. Иногда это работает — они начинают говорить о чём-то другом, нейтральном, и напряжение немного рассасывается. Иногда нет.

Но чай-то всё равно никто не пьёт.

Я это знала. Я это знала и всё равно ставила чайник, раз за разом, как будто в какой-то момент что-то изменится. Как будто правильно выбранный момент и правильно предложенный чай вдруг починит то, что, кажется, сломалось задолго до меня. Может, ещё до того, как я вообще появилась.

Это была тихая, неудобная мысль. Я её не додумала.

В классе стало чуть шумнее — кто-то вошёл, кто-то переставил стул. Маша убрала телефон в карман. Я посмотрела на дверь.

Евгений Олегович вошёл без предупреждения — он всегда так делал, без «здравствуйте все» и без паузы у порога. Просто шагнул внутрь, прошёл к столу, поставил стопку листов. Листов было много. Больше, чем хотелось бы думать.

— Телефоны убрали, — сказал он. Не громко. Он вообще редко говорил громко. — Лишнего на партах нет. Начинаем.

Листы пошли по рядам. Я взяла свой — плотный, казённый, с шапкой сверху. Написала фамилию. Имя. Группу.

Посмотрела на первое задание.

За окном качалась трава в трещине асфальта.

Я взяла ручку.

Глава 2. Контрольная по математике

Первое задание смотрело на меня как незнакомец в лифте — молча, немного снисходительно.

Я смотрела в ответ.

Там было что-то про интегралы. Или про производные. Или и то, и другое сразу — они всегда лезли скопом, будто сговорились. Я прочитала условие дважды, потом ещё раз, медленнее, как будто если сильно постараться — слова наконец сложатся во что-нибудь осмысленное. Не сложились.

*Окей,* — сказал внутренний голос. — *Окей, нет, всё хорошо. Просто нужно вспомнить.*

Я попробовала вспомнить.

В голове было как в той комнате, которую начинают убирать, а потом забрасывают в середине: что-то куда-то сдвинуто, пыль поднята в воздух, и вообще непонятно, с чего начинали и зачем. Прошлый урок — Евгений Олегович что-то писал на доске, я это точно помнила. Писал долго, аккуратно, и мел у него никогда не скрипел, что само по себе было странно. Я даже записала. Первые пять минут записывала, а потом мысли куда-то уехали, и я просто сидела и смотрела на движение руки по доске, как на что-то медитативное и далёкое.

Что он писал — не вспомнить.

*Хорошо,* — продолжил голос. — *Хорошо, это не катастрофа. Просто подумай логически. Тут же есть какая-то логика. Математика — это логика, так все говорят. Значит, нужно просто включить логику и.*

Я посмотрела на задание ещё раз.

Логика не включилась.

Справа от меня Даша уже писала. Я покосилась — не чтобы списать, просто потому что не удержалась. Она держала ручку как-то очень уверенно, будто знала, куда она движется, и ручка тоже это знала. Строчки шли ровно, без остановок, без зачёркиваний. Она не смотрела по сторонам. Она вообще, кажется, не замечала, что вокруг есть класс.

Слева Маша грызла колпачок — это у неё была привычка, и колпачки у неё всегда выглядели так, будто побывали в переделке. Но при этом она тоже писала. Что-то там выводила, останавливалась, думала, снова писала. Грызла и писала. Многозадачность.

Я посмотрела на свой лист.

Строчка «Задание 1.» смотрела на меня обратно. Я её подчеркнула. Потом подчеркнула ещё раз — аккуратнее, по линейке не было, но получилось почти ровно. Это было единственное, в чём я была уверена на данный момент: что умею подчёркивать.

Ниже зиял белый прямоугольник пространства.

Я поняла, что написать туда мне нечего.

Не то чтобы это было неожиданностью. Скорее — подтверждением гипотезы. Я давно подозревала, что математика со мной в состоянии холодной войны, и вот она только что прислала официальную ноту.

Я положила ручку на парту.

В классе была тишина — тот особый её вид, который бывает только на контрольных и на похоронах: все молчат, но это не тихо, это очень громко. Скрипнул стул где-то в третьем ряду. Кто-то в углу шумно выдохнул. Шелестели листы — у кого-то уже переворачивались на следующую страницу, значит, они уже дошли до следующей страницы, значит, они уже решили первую, значит, я единственная, кто сидит и смотрит на подчёркнутый номер, как на надгробную плиту.

Запах в классе был такой, что хотелось чуть приоткрыть рот — не хватало воздуха, или казалось, что не хватает. Мел, чужие духи, нагретый пластик стульев, что-то ещё, неопределимое, стандартное, казённое. Окно справа было приоткрыто на палец, но это не особо помогало. Апрель снаружи был холодный, и в щель тянуло не свежестью, а просто другим видом застоялого воздуха.

*Ладно,* — сказал внутренний голос. Уже без прежней бодрости. — *Может, второе задание лучше?*

Я перевела взгляд на второе задание.

Второе задание было про функции. Я это слово знала. Я точно знала это слово. Что за ним стояло — уже менее точно. Там было несколько строчек условия и место для решения, и это место выглядело так же пусто и требовательно, как первое.

Евгений Олегович стоял у окна — тоже приоткрытого, с его стороны класса. Он смотрел не на нас, а куда-то поверх голов, немного в сторону. Иногда он так делал на уроках: говорил и смотрел чуть мимо, как будто объяснял не нам, а кому-то невидимому за нашими спинами, кто понимал лучше. Сейчас он просто стоял и молчал. Это было его обычное состояние на контрольных — ходить между рядами или стоять, негромко, без лишнего. Иногда кто-то поднимал руку, и он подходил, смотрел, говорил что-то тихое — не ответ, никогда не ответ, что-то другое. Наводящее.

Меня он ещё ни разу не навёл ни на что хорошее.

Я снова взяла ручку. Написала под первым заданием: *x =* — и остановилась.

*x* равнялось чему? Это был хороший вопрос. Риторический.

Скрипнул ещё один стул. Маша перевернула страницу. Я слышала это краем уха — тихое, уверенное шуршание. Даша не переворачивала, она просто писала и писала, не поднимая головы.

Я зачеркнула *x =*.

Написала снова.

Зачеркнула.

Воздух давил немного, или так казалось. За окном проехала машина — звук мгновенно всосался в тишину класса и исчез. Кто-то шмыгнул носом. Евгений Олегович сделал два шага по проходу и встал у третьего ряда, глядя в чей-то лист — молча, с тем выражением, которое ничего не говорило, но почему-то всегда немного пугало.

Я смотрела на свои два зачёркнутых *x =* и думала, что это, наверное, самое честное, что я сегодня написала.

* * *

За окном было небо. Серое, мутноватое, апрельское — не злое и не доброе, просто никакое. Такое небо бывает в дни, которые потом не вспоминаются. Облака не плыли, просто висели — как наволочка, которую постирали и повесили сушиться, но она так и не высохла как надо и теперь провисла посередине.

Я смотрела в него дольше, чем следовало.

Ручка лежала в руке — я её не выпустила, но и держала как-то неуверенно, между двумя пальцами, на весу. На листе всё те же два зачёркнутых *x =*. Больше ничего.

Небо было безупречно бессмысленным. Меня это успокаивало.

Мама сейчас, наверное, сидела за кухонным столом — или уже ушла на работу, но скорее за столом, потому что у неё первая пара только во второй половине дня по средам. Сидела с распечатками. Она всегда распечатывала таблицы на бумаге, хотя всё это можно было смотреть на телефоне — но бумага, видимо, казалась ей честнее. Надёжнее. Что-то в этом было от неё: важные вещи должны существовать физически, занимать пространство, иметь вес. Она подчёркивала цифры карандашом, иногда обводила. Голос у неё в такие утра был ровный и отшлифованный — без интонаций, как зачитывают протокол. Именно так она говорила, когда злилась по-настоящему: не кричала, а становилась очень, очень ровной. Хуже крика.

Папа, наверное, всё ещё стоял у окна — или уже не стоял, переместился куда-то, но я привыкла помещать его именно туда. У окна, с кистью. Сегодня утром была охра, засыхала по краям. Он молчал с тем особым молчанием, которое не просто тишина — оно плотное, нехорошее, как воздух перед грозой, только гроза никак не начинается. Они не ругались сегодня утром. Иногда это было почти хуже, чем когда ругались.

Небо за окном не изменилось.

*Что я сделала не так*, — привычно начал внутренний голос, и я поймала его на этом, как ловят кота, тянущегося к столу.

Стоп.

Ничего. Я вообще была в школе. То есть в колледже. Я вообще не была дома. Я ушла в восемь утра, считала ступеньки — тринадцать, как всегда тринадцать, — и всё. Дальше я за происходящим на кухне ответственности не несу.

Умом я это знала. Это была правда, рациональная и понятная. Умом — да.

Но что-то под умом продолжало перебирать: может, если бы я предложила чай раньше, может, если бы я ушла тише, может, если бы я вообще не выходила из комнаты и не попалась маме на глаза с этой своей мятой тетрадью, может, может, может.

Я смотрела в небо и думала: а если бы я просто исчезла.

Не умерла — это было бы слишком громко, слишком много последствий, слишком много хлопот для всех. Нет. Просто — исчезла. Вышла из кадра. Как актриса, которую вырезали из сцены при монтаже: сцена продолжается, история идёт дальше, только этого конкретного человека в ней больше нет, и на самом деле никто особо не заметил шва.

Стало бы им легче?

Я думала об этом честно, без надрыва. Мама бы не тратила время на то, чтобы говорить ровным голосом именно потому, что рядом я. Папа бы не стоял у окна с этим своим плотным молчанием, которое отчасти, я знала, отчасти было про меня — про то, что я не понимаю его картин, не понимаю, почему это важнее стабильного дохода, не понимаю вообще ничего в этом противостоянии, которое происходит у меня над головой уже столько лет, сколько я себя помню.

Они бы поругались честно. Или помирились честно. Без этого слоя — смотри, ребёнок рядом, смотри, она всё слышит, смотри.

Мысль была привычная. Вот что странно — она не была страшной. Она была как песня, которую слышишь слишком часто: уже не вслушиваешься в слова, просто губы иногда сами шевелятся, потому что мелодия намоталась куда-то внутрь и живёт там своей тихой жизнью. Я не впервые думала это. Я думала это прошлой осенью, когда они ругались из-за денег три вечера подряд. Я думала это в январе, когда папин бордовый шарф переехал с вешалки в прихожей на крючок в его мастерской — и больше не вернулся. Я думала это сейчас, с ручкой в руке и двумя зачёркнутыми *x =* на листе.

Просто выйти из кадра. Не мешать.

За окном проехал автобус. Звук пришёл и ушёл. Небо осталось прежним — серым, мутноватым, никаким.

Я моргнула.

Евгений Олегович прошёл по проходу где-то слева, я слышала шаги, не видела — не повернула голову. Кто-то в заднем ряду тихо перелистнул страницу. Всё это было далеко, как со дна колодца.

Я посмотрела на свой лист.

*x =*

*x =*

Оба зачёркнуты.

Я снова взяла ручку нормально — всеми пальцами, как положено — и написала под вторым заданием просто: *f(x)*.

Поставила точку.

Зачеркнула точку.

Небо за окном было серым.

* * *

Я посмотрела на лист.

*f(x).*

Зачёркнутая точка. Два зачёркнутых *x =*. Поля, в которых ничего нет, кроме вмятины от ручки там, где я давила слишком сильно, сама не заметив когда.

Первое задание. Надо было прочитать первое задание.

Я нашла его взглядом — вверху листа, жирным курсивом, как все задания Евгения Олеговича, будто курсив делает условие понятнее. *Найдите область определения функции.* Дальше шла дробь с иксом в знаменателе, под корнем ещё один икс, и всё это было как иностранный язык, в котором я знала отдельные слова, но не понимала, как они держатся вместе.

Я прочитала ещё раз.

Слова остались теми же словами, только смысл никуда не появился.

Тогда я прочитала медленно — специально, слово за словом, как читают первоклассники, когда буквы ещё отдельные. *Найдите. Область. Определения.* В голове было как на том сером небе снаружи — ничего конкретного, просто равномерная облачность.

Рука у меня двинулась сама. Я посмотрела на неё с лёгким любопытством — что она делает, что вообще происходит — и увидела, как пишу под первым заданием формулу. Что-то с корнем и минусом внутри. Это было из тетради Даши — точно из тетради Даши, я видела что-то похожее, когда она объясняла мне накануне, сидя на подоконнике и болтая ногой. Она писала быстро и говорила ещё быстрее, и я кивала, потому что форма объяснения была мне понятна, просто содержание куда-то утекло между её ртом и моим ухом.