# Пламен в Стране Мрака

Вера Петрук

Пламен – великий маг, тиран и император – был убит во время казни собственной жены. Но боги даже мерзавцам дают второй шанс.

Чего у него теперь нет: ни власти, ни магии. Зато есть сильное тело вместо слабого, а еще обуза в виде толпы выживших стариков, женщин и детей, повисших у него на шее. Пока Пламен переселялся в новое тело, старый мир рухнул, погрузившись в агонию апокалипсиса. Теперь единственная цель – выжить.

Предания говорят о безопасном месте, но путь туда лежит через Страну Мрака, где обитают старые боги. И пропускать через свои земли те никого не намерены.

Туда идут и другие выжившие: короли-колдуны с остатками армий, вампиры, оборотни и прочая нечисть, против которой человеку без магии не выстоять.

Вдобавок среди «своих» затаился предатель, готовый вонзить нож в спину за право быть главным в новом мире.

А еще в толпе беженцев к раю идет бывшая жена Пламена. И у нее на руках ребенок, который, возможно, является его сыном.

## Глава 1

У Пламена намечался тяжелый день.

В его животе скрутилась ядовитая змея, в голове гремел гром, а во рту стоял кислый привкус отчаяния и жалости к самому себе. Даже руки подрагивали при мысли о том, что ему предстояло сделать. А ведь обычно на людях он изображал истукана – чтобы сильнее боялись.

Император Золотого Сиона, Пламен Раух Третий, сидел на белокаменном троне в Карательной башне своего дворца и чувствовал себя… гнидой. Редкое ощущение для того, кто владел большей частью ойкумены, прогрыз путь к власти зубами и управлял великом Эосом.

Его любимая жена Дарси, Нежный Цветок Долины Ручьев, висела перед ним на цепях, ее язык распух от жажды и не помещался во рту, глаза потухли, а молочно-белая кожа посерела после недели голодного заточения в Чернильной Яме. Другие шесть жен тоже были тут, болтались в кандалах под потолком и выглядели не лучше, но они его не интересовали. Значение имела только Дарси и ее жестокие слова, которые она бросила ему в лицо, когда еще могла говорить.

«Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Казалось, что Дарси была с ним всю жизнь. Пять лет назад войско молодого Пламена подошло к границам последних повстанческих рубежей на юге Императорского архипелага, и поражение мятежников было неизбежно. Битвы отгремели, противник уполз на брюхе, волоча за собой собственные кишки. Пламен не собирался щадить никого, но вождь оказался прозорливым и прислал ему своих дочерей в качестве примирения и извинения. Первых двух император Сиона даже не заметил, но вот Дарси…

Она оказалась стрелой, застрявшей в его сердце. Пламен, может, и проявил наивность, поверив в показную любовь черноглазой красавицы, но жить собирался долго и предпочел вырвать застрявшую стрелу вместе с сердцем. Зачем оно ему теперь было надо?

Пламен обвел тяжелым взглядом собравшихся. Жрецы, генералы, военные и торговые советники, управляющие его дворцами и поместьями, главные евнухи, казначеи и ученые тотчас склонили головы. На другой стороне зала чуть с опозданием склонилась родня – тетки, дядья, племянницы и племянники и кто-то там еще, кого он и в лучшие свои настроения не мог вспомнить. А сейчас – пропади они все пропадом.

Величаво колыхнулось пламя в огромных чашах-жаровнях, едва согревающих тронный зал императорского дворца. Подушка на сиденье трона уже не спасала его тощий зад от холода и твердости камня. Зад тощий, а брюхо отъел. Пламен давно не смотрелся в зеркало, но видеть собственные коленки стало трудно. Вернуться бы в кровать с одеялом из лебяжьего пуха, зарыться лицом в мягкие сиськи Дарси и ни о чем не думать. Но, кажется, все это осталось в прошлой жизни, Пламен же до конца дней обречен натирать мозоль о твердокаменный трон, будь он проклят.

В распахнутые створки высоких окон хлестал холодный дождь, отражающий мрачное настроение императора. Дождь лил не по своей воле, а по воле Пламена. Пусть всем будет плохо, не только ему.

С того года, как умер Отец-Император, и началась грызня за власть, минуло пять лет. И хотя от врагов, ставших на его пути к трону, не осталось и праха, Пламен знал, что все эти высокородные о нем думали. Какая несправедливость судьбы! Великий Эос достался калеке! Из всех потомков и наследников Императора-Солнца, а их насчитывалось не меньше двух десятков, пульс жизни и дыхание бога, Эос, выбрал именно его, Пламена, четвертого сына, калеку-недоростка с такими короткими ногами, что ему приходилось пользоваться тростью, чтобы подняться с кровати. В молодости он умудрялся бегать на своих двоих, но, отъевшись, предпочитал, чтобы его носили рабы.

«Пусть ненавидят, лишь бы боялись», – так сказал ему отец на смертном ложе, и Пламен запомнил.

Никто не хотел смотреть в глаза Владыке Эоса. А стоило.

За пять лет на императорском троне он вывел страну из застарелого кризиса, в четыре раза увеличил границы Империи и превратил в своих вассалов правителей всех соседних островов. Корабли Золотого Сиона переплыли восточный океан – Чашу Терпения, и наладили торговые связи с далеким Чагарским Ханством на востоке. В последующие годы Пламен собирался захватить ханство и через его территорию продвинуться дальше на север и восток – к новым землям, к далекой Сангассии, о которой знал от своей главной жрицы Селесты, говорящей с духами. На юге и западе пока искать было нечего. Чашу Зла и Чашу Справедливости не сумел переплыть ни один корабль, как, впрочем, и вернуться обратно в Золотой Сион.

Со временем Пламен намеревался стать гегемоном мира, ведь он мог все. Почти все.

Когда пробудился Эос Пламена, на островах огромного архипелага прекратились губительные ливни и сменяющая их засуха, а тайфуны и цунами, навещающие Сион каждый месяц, забыли сюда дорогу. Эос Пламена Третьего стоял на страже благополучия Империи, служив гарантом ее могущества.

Однажды вскипятив кровь короля-вампира из Грота, который вздумал поднять мятеж, Пламен нажил врага в лице его сына – Янтара, которому тем не менее позволил занять трон, а также напомнил всем остальным вассалам о том, что их ждет в случае неповиновения.

Пламен упивался властью, не особо думая о том, что абсолютная власть, к которой он так стремился, обычно ничем хорошим не заканчивалась.

Правители стран-вассалов обязаны были лично являться ко двору Пламена и согласовывать с ним свои намерения – как во внешней, так и во внутренней политике. Никаких послов и дипломатов. Сегодня как раз был такой приемный день, который Пламен в душе ненавидел, хотя в первые годы ему и льстило, что короли регулярно преклоняли перед ним колени. Налоги, подати и другие взносы, которые платили вассалы, для него были вторичным удовольствием. Болезненное самолюбие Пламена требовало регулярной похвалы и внимания.

Так совпало, что сразу четырем крупнейшим вассалам что-то от него понадобилось. Именно в этот день, когда Пламену было ни до чего в мире вообще. И ни до кого. Вассалы явились во дворец все сразу, хотя обычно предпочитали одиночные аудиенции. Знали, что Пламен любит поиздеваться над проигравшими и предпочитали унижаться без свидетелей.

Сначала он собирался всех послать, но Руантира, Небесная Мать, главная жрица Церкви Душегуба, и по совместительству его собственная горячо любимая мать, уговорила сына принять высоких просителей, а к ее словам Пламен прислушивался.

Больше всего ему хотелось вернуться в кровать под теплое одеяло и не выбираться оттуда, пока поднявшаяся из Солнечной Реки вода не достигнет его окна на пятом этаже спальной башни. Утопить некогда обожаемый Сион в ливне вполне было в силах Пламена. Сейчас ему казалось, что виноваты не только Дарси и заговорщики, но и все горожане вместе с королями-вассалами, которые, конечно, были заняты своими делами и просто подвернулись под горячую руку.

Пусть смотрят, решил Пламен и заявил, что примет вассалов в Карательной башне дворца. Выслушать, что им надо, и скорее перейти к разборкам с Дарси: на этом его терпение и силы закончатся. А заодно он согнал в зал всю свиту, имеющую отношение к управлению Империей. И родню, естественно. Этих Пламен запугивал регулярно, но, похоже, без особого результата.

И вот теперь три подчиненных ему правителя и одна принцесса молча таращились на висящую под потолком красавицу – его женщину, бывшую. Последний раз они видели ее, сидящую с ним в обнимку, но любопытство сдерживали. Интересно было наблюдать, как те, кто сами привыкли внушать страх, взирали на Дарси под потолком и Пламена на троне с опаской.

Дело в том, что правители вассальных стран людьми не являлись.

Они были мавари, нечистью. Селеста, старая нянька Пламена и его личная духовная жрица, больше всего любила рассказывать ему о мавари. Иной раз Пламен подозревал старуху в том, что она сама была в родстве с нечистью, но предпочитал слушать ее байки, чем напрягать глаза над историческими фолиантами. Впрочем, читать Пламен любил больше, чем казнить, но жизнь о его предпочтениях не спрашивала.

И такие, как Пламен – их, кстати, называли эосами, и такие, как мавари, являлись дальними потомками древних, которые населяли мир до появления людей. Однажды случился конец света, мир изменился, и древние погибли, не сумев приспособиться к новым условиям. Те немногие древние, что пережили катастрофу, все равно были обречены, потому что не могли дышать новым воздухом мира. Пытаясь измениться, они стали изучать людей, которые появились после конца старого света, и проводить над ними опыты. В результате появились люди с необычными способностями, такие, как мавари и эосы. Сами древние все равно умерли – одни раньше, другие позже, а вот их подопытные выжили. Одни остались на землях архипелага, другие разбрелись по миру. Людьми они уже не являлись, но сила древних в них осталась.

Так рассказывала Селеста. Пламен никогда особо не интересовался историей, но ему было приятно думать, что он происходит от древних. Ту часть сказаний, где говорилось, что древние ставили на людях опыты, он обычно пропускал. Не нравилось ему быть подопытным, а вот то, что он эос, а не мавари, Пламен всячески подчеркивал.

Может, Селеста и травила байки, обкурившись дурман-травами, но факт заключался в том, что правитель острова Грота, Принц Грез Янтар по прозвищу Кровавый, был вампиром, а король Ревимор с острова Эльвагар славился умением оборачиваться – в кого угодно и во что угодно.

Сейчас оба они стояли потупившись, изображая скромняшек. Зная цену обоим, Пламен в их показное смирение не верил. С улыбчивым и обаятельным кровососом Янтаром Кровавым Пламен в свое время заключил договор, запрещающий вампирам пить кровь подданных Сиона. А так как остров Золотого Сиона был самым крупным и густонаселенным во всем архипелаге, вампиры привыкли таскать жертв с его восточных окраин, которые соседствовали с Гротом.

Пламен положил этому конец, повелев вампирам Грота питаться кровью животных. Недовольства вспыхнули и погасли, потому что примерно в то же время Пламен устроил показательную «порку» всем мавари. Вампиры, конечно, не успокоились, но людей Пламена красть перестали, перейдя на подданных других королевств Архипелага.

А вот король Герлен Гародский Первый с острова Гарод, что лежал на северо-востоке от Золотого Сиона, не был ни вампиром, ни оборотнем, но за исключительно скверный характер, садизм и нежную любовь к черной магии, вполне заслуженно назывался мавари, хотя рожден был человеком. Гародской мечтал о бессмертии, истязал и собственное тело, и всех, кто попадался ему в лапы, в общем, был зверем во плоти даже большим, чем оборотень Ревимор.

Что до Ревери, принцессы из Астарота, то она и вовсе была выходцем из мортов, земли которых лежали где-то на юге. Морты, проклятые некроманты, культисты смерти, грязные колдуны – как только их не называли. Пламен не сомневался, что, если бы не Рус-Тхан, череда постоянно извергающихся вулканов посреди Чаши Зла, ему пришлось бы иметь дело с Растерзателем, Императором мортов, считающимся самым могущественным черным колдуном мира.

И первое, что сделал Пламен, когда в нем пробудился Эос, так это поддал жару в буквальном смысле в каждый вулкан островов Рус-Тхана. И теперь они служили естественной защитой его империи от таких неприятных соседей, как Растерзатель.

Впоследствии Пламен собирался разобраться и с ним, но для этого могущество его Эоса должно было подрасти. Пламен чувствовал, как сила растет с каждым годом, но, чтобы потягаться с императором мортов, который, по слухам, являлся одним из выживших древних богов, нужно было достичь максимальных умений. И Пламен к этому стремился, вот только его постоянно отвлекали.

Что до принцессы мортов – Ревери Эльберет Гвинариэль с Астарота, то она была первой ласточкой, которая успела проникнуть на архипелаг, до того как взорвался Рус-Тхан и закрыл ей обратную дорогу к мортам. По крайней мере, так принцесса сама говорила, убеждая Пламена, что сейчас она сама по себе, а страна ее – свободное королевство, которое склоняет голову только перед владыкой Эоса. Сам Пламен подозревал, что связь с Растерзателем некромантка все-таки поддерживала, от того ее недолюбливал.

Из всех его вассалов Ревери Черная была самой непредсказуемой. По его мнению, у принцессы с Астарота имелось только одно преимущество – ее внешность, ибо все морты были красивы. Но, с тех пор как у Пламена появилась Дарси, другие женщины интересовать его перестали. Теперь же он и не знал, что о женщинах, вообще, думать. Пропади они все пропадом.

Пламен горестно вздохнул и поманил к себе Гулраса, старшего визиря. Обладая телосложением и ростом великана, Гулрас умел удивительно легко двигаться, и вот секунду спустя его черная длинная борода – предмет особой гордости визиря, повисла рядом с гладко выбритой щекой Пламена. Расплатой за Эос то было, а может, наградой, но ни усы, ни борода у Пламена не росли, хотя с шевелюрой все было в порядке. В очередной раз напомнив себе издать указ, запрещающий придворным отпускать длинные бороды – чтобы не выделялись, Пламен прошептал Гулрасу на ухо:

– Ступай к тем нечистым и узнай, что им всем понадобилось. Потом мне расскажешь.

Это было если не нарушением, то явным отступлением от правил, ведь вассалы явились за личной аудиенцией и рассчитывали на прямой разговор с императором Сиона. Но Пламен на то и был Пламеном, что менял правила по своему желанию. Сегодня же ему особенно хотелось вывести какого-нибудь мавари на эмоции. Только дайте мне повод, говорили глаза Пламена, и я разнесу любого из вас на клочки. Просто потому, что у меня сегодня отвратительное настроение.

Уже все вассалы поняли, что они выбрали неправильный день, однако никто из них не развернулся и не ушел прочь. То ли гордость совсем растеряли, то ли что-то у них было к нему, действительно, важное. Настолько весомое, что даже издевательское поведение Пламена не имело значения.

Когда визирь Гулрас шел к мавари, те уже знали, о чем распорядился Пламен. Слухач из оборотня Ревимора был отличный, да и у принца вампиров рожа вытянулась. Она у него и так длинная была, а с удивленным выражением лица стала и вовсе комичной. Впрочем, Пламену все равно было не до смеха.

– Они просят дозволения отправить корабли к Вресту, – с поклоном доложил Гулрас, вернувшись. – Исключительно в научных и культурных целях.

– Кто именно хочет? – не понял Пламен.

– Все, владыка. Причем, просят, чтобы разрешили кому-то одному. Мол, остальные не имеют права.

– А что им там надо? – поморщился император, уже пожалевший, что согласился принять вассалов. У этих мавари вечно были какие-то подковерные войны.

Гулрас достал книжку, где делал пометки во время разговоров, и зачитал:

– Принц Янтар утверждает, что в лесах Вреста захоронены его предки, погибшие триста лет назад во время колонизации севера. Он хочет эксгумировать тела и захоронить их на острове Грот. Просит на операцию два месяца. Короля Герлена Гародского интересует новый вид птиц, замеченный на Вресте. По его мнению, именно их не хватает в новой формуле бессмертия, которую вывели его алхимики. Говорит, что отловит птиц за неделю, но вампиры и другие могут ему помешать. Кстати, принц Янтар аргументирует тем же.

– Что за чушь? – не выдержал Пламен. – Предки Янтара были вампирами, и их благополучно сожгли. Какие захоронения? А Герлену ни птицы, ни жабы, ни черви жизнь не продлят. И почему они сами с такими нелепыми просьбами явились? Это ж явно дело обычных послов.

Визирь перелистнул страницу и невозмутимо продолжил:

– Король Ревимор узнал, что принц Янтар намерен проводить раскопки на острове и хочет этому воспрепятствовать. По словам Ревимора, его предки первоначально обитали именно на Вресте, позже переселившись на север в Эльвагар. Это они убили предков принца Янтара, когда те вторглись на Врест. Если принц Янтар начнет раскопки в поисках тел своих предков, он повредит древние кладбища, принадлежащие роду Ревимора, а король Эльвагара этого допустить не может. Соответственно, он просит вас принцу Янтару отказать, а ему разрешить высадку на остров на месяц. Ревимор хочет восстановить старые кладбища и поставить новые памятники на погостах.

Пламен с трудом подавил зевок, хотя еще минут десять назад сна не было ни в одном глазу. С мавари он всегда утомлялся.

– Дай догадаюсь, – хмыкнул он. – Принцесса из Астарота нашла на землях Вреста какие-нибудь грибы, которые помогут поднять прах ее давно умершей тетушки.

– Нет, владыка, – сухо ответил Гулрас, не имевший чувства юмора. – Она намерена породниться с сыном князя Вреста, с которым до этого встречалась у себя дома в Астароте. Собирается нанести ответный визит, а также посмотреть остров, который может стать ее новым домом. Просит вас отказать другим просителям. Мол, на острове есть хозяин – князь Мертидот. Ревимор и Янтар могут попросить его навести порядок на захоронениях, а Герлен может купить у князя Мертидота птиц, если так надо.

– Вот хитрюга, – присвистнул Пламен. Недаром эта Ревери Черная ему с первого взгляда не понравилась.

Все-таки интересно, что же им всем на острове на самом деле понадобилось?


## Глава 2

– Карту мне, – приказал император. – И Селесту позвать.

– Я тут, владыка, – прошелестел старческий голос на ухо, и Пламен едва не вздрогнул. Старуха умела напугать.

– Что там во Вресте такого интересного, что моих вассалов туда резко потянуло? – произнес он риторический вопрос, задумчиво разглядывая карту.

Врест – самый дальний остров Императорского архипелага, никогда не привлекал его внимания. Ни ресурсов, ни торговых путей. В городке, тоже называвшийся Врестом, правил обычный человеческий князь Мертидот – скучнейший тип, который что-то там платил в казну и регулярно жаловался, что соседние короли его грабят. Что там грабить-то? Мертидот так часто просил выслать ему защиту, что Пламен со временем перестал обращать внимание на эту часть света. Врест был тупиком. За ним начиналась бескрайная северная Чаша Бдения, за которой, по мнению всех жрецов Золотого Сиона, лежал тот самый конец мира. В смысле, ничего там, вообще, не было.

– Город Врест уродлив, как яйцо жар-птицы, – закряхтела Селеста, закатив глаза. Она всегда так делала, когда обращалась к духам. – Но за Врестом лежит Страна Мрака и Старых Богов, а за ней начинается рай. В древних книгах рай называется Тайвазом, что по-нашему значит «новая надежда».

– Откажи им, дорогой, – вмешалась Руантира, оттеснив старуху. Небесную Мать волновал только один вопрос, и ей не терпелось, чтобы Пламен скорее переходил к семейным разборкам.

– Твои вассалы используют тебя в своих играх, это унижение, за которое они должны ответить. Отправь их по домам и накажи поборами за то, что посмели отнять твое драгоценное время. Как можно в здравом уме спрашивать тебя о каких-то птицах? Пусть знают свое место.

Деньги для Руантиры значили даже больше, чем семейные отношения, в которых, очевидно, наметился кризис. Она никогда не упускала возможности придумать, как заработать на вассалах и подданных. И хотя Пламена деньги тоже радовали, он все же был рад, что пошел не в мать, а в отца, унаследовав от того Эос. В общем, если бы не визирь Гулрас, которому Пламен доверял вести финансовые дела Империи, они бы погрязли в восстаниях, а убивать людей Эосом Пламену не нравилось.

– Пусть старая говорит.

Отодвинув недовольную Руантиру в сторону, Пламен подтащил к себе за рукав трясущуюся Селесту. Он уже привык, что та тряслась всегда, когда говорила с духами или с императорским покровителем – Душегубом.

– Дэйра Безумная почуяла свою силу, – прокряхтела Селеста ему на ухо, а Пламен поморщился. Гниющие зубы старой ведьмы смердели так, что хотелось сблевать на пол. Если она и испытывала зубную боль, то виду не показывала. Пламен же Селесте прощал все – даже вонь изо рта. Она принадлежала к тем немногим людям, которые стали ложкой сахара в бочке дегтя его детства.

– Я вчера вселилась в одну умирающую старуху, что доживает дни в Городе на Семи Утесах, – продолжала придворная ведьма. – Это столица Сангассии, владыка. Женщина работает молочницей на базаре, и в ее голове поселился страх. В городе случилось землетрясение, и храм одной уважаемой и могущественной богини ушел под землю. Это очень дурной знак. Я тебе рассказывала про Дэйру. Она дочь древнего змея, и это из-за нее мы все погибнем.

А вот теперь Пламен недовольно поморщился. Селеста с детства рассказывала ему страшилки про эту Дэйру, которая якобы была дочерью гигантского древнего змея, выжившего в новом мире. Фигура Дэйры представлялась очевидным препятствием на пути к его гегемонии над миром. Он даже отправил письмо в Чагарское ханство с вопросом о Дэйре, но ханы не смогли подтвердить ее существование. Поэтому, когда Селеста заговаривала про дочь змея, Пламен предпочитал думать, что старая моросит.

– Ты лучше скажи, зачем моим вассалом Врест понадобился? – перебил он ее.

– Говорят, во Вресте живут дети дракона, их настоящие потомки, не оборотни, – чуть помолчав, ответила старуха. – Мы тоже живем на драконе, наш архипелаг – это его хребет. Когда старый дракон умирает, мир содрогается и умирает вместе с ним. Перед смертью дракон делает шесть последних вздохов. Вот они: сильный ветер, огненная земля, схватки твердыни, слезы первородной, гнев божий, озноб мертвеца. Отвечая на твой вопрос, скажу, что вассалы, будучи мавари, то есть, теми, кто обладает развитой интуицией, догадались о смерти старого дракона и ищут карту, которая укажет дорогу в Тайваз. Древние книги говорят, что эта карта хранится во Вресте.

– Но это же прям чушь какая-то! – не выдержал Пламен. Селеста вечно придумывала сказки о разных чудовищах, на спинах которых жили люди. Сейчас у нее были драконы. В обычный вечер Пламен, может, ее и послушал бы, прижав к себе теплую Дарси, но сейчас подобные истории особенно раздражали.

Очевидно, что у Селесты был день еще хуже, чем у него, раз она так заговаривалась.

– Мир однажды уже умирал, а значит, умрет снова, – прошелестела ведьма, чуть отползая от его трона. Словно боялась, что ее побьют за дурные вести. – Есть много знаков того, что наш мир умрет. Я не про ту катастрофу говорю, что когда-то убила древних. Нет, наша будет маленькая, она не весь мир затронет. Но нас не пощадят. Магия уходит из Императорского архипелага, владыка. Об этом говорит твой Эос. Еще пятьдесят лет назад все двадцать наследников Повелителя-Солнце владели бы Эосом, но сегодня он зародился только в тебе, да и то с трудом, не с рождения, а уже в твои подростковые годы. Уходит магия потому, что наш архипелаг всегда был последним островком, где сохранялся мир древних, вернее, его подобие. Во всем мире магия древних давно исчезла, со временем она должна пропасть и у нас. Это время настало сегодня. Чаши-океаны, которые окружают Императорский архипелаг, долго служили естественной защитой от нового мира, но любая стена со временем покрывается трещинами. Потому и древние в наших землях жили дольше, чем в любой другой части нового света. И рай, который есть, по сути, последний участок древней земли, у нас находится, а не где-либо еще, но путь к нему закрыт. Ведь охраняют его старые боги, ставшие чудовищами, потому та земля называется Страной Мрака.

Пламен нехорошо покосился на Селесту и пожалел, что однажды поклялся никогда не поднимать на нее руку. Так хотелось ее сейчас подвесить рядом с Дарси. Умела старая нагонять и тоску, и панику одновременно.

– Спастись они хотят, – закончился она свою речь и попятилась от трона, словно прочитав его мысли. – Вот зачем твоим вассалам Врест.

Пламен подпер голову кулаком и тяжелым взглядом уставился на просителей, которые в тронном зале изображали смирных овечек, но сквозь расползающиеся швы в их шкурах проглядывали волчьи морды. Ответ Селесты его не устроил.

Он, Пламен, повелитель стихий, о каком конце света могла идти речь? Он мог утихомирить любой вулкан на архипелаге, успокоить любое землетрясение. Да, возможно, не во всем мире, но это пока его Эос маленький, а с каждым годом его сила росла, он это чувствовал. Пламен был гарантом того, что их дом – Императорский архипелаг – в безопасности.

И все-таки эти четверо, очевидно, что-то задумали. Могли же поплыть к Вресту тайно, но побоялись привлечь его внимание. Соглядатаи Пламена рыскали по всему архипелагу. А потому мавари решили его провести, прикрывшись мелочными проблемами. Но уж точно не в спасении был у них интерес.

– Да пусть все езжают, – хитро улыбнулся Пламен, подзывая визиря Гулраса. – И наших тоже туда отправь. Допустим, капитана Конрада на «Буйном». И пусть у нас тоже будет дурацкая причина, раз все решили играть в идиотов. Вели капитану сосчитать, сколько белок живет в лесах Вреста. А заодно проследить за каждым из моих вассалов – тайно, разумеется.

Пламен помолчав, довольный собой и внезапно пришедшей идеей. Может, Селеста и права в том, что вассалы ищут какую-нибудь карту. Да только, скорее всего, карту сокровищ, а не ту, которая ведет в рай. Пламен слышал, что в древние времена через Врест проходили корабли сангасситов, которые искали путь на запад. А так как воды у Вреста неспокойные, изобилующие штормами, рифами и хищными морскими гадами, тонули целые флотилии. Мавари явно не могли заинтересоваться старинными монетами. Скорее всего, прошел слух о какой-нибудь магической штучке, которую якобы перевозил один из этих кораблей. Парусник затонул, но осталась карта, указывающая на место затопления.

Придуманная Пламеном история показалась ему самой логичной. И уж, конечно, не в конце света, не в мифической Дэйре, и не в драконах было дело.

– Ладно, гони их всех, мне надо с женой разбираться, – махнул он визирю и мрачно уставился на висящую под потолком Дарси, Императорский Нежный Цветок, который грозил превратиться в его собственную могильную плиту.

Острый ум Пламена с лихвой восполнял недостатки изуродованного при рождении тела, но все же император просчитался. Пламен думал, что готов ко всем ударам судьбы, к изменам и бунтам, но Душегуб – бог-покровитель, которого он не выбирал, приготовил для него изощренное испытание. Если бы войска или даже толпа поднялась на мятеж – он бы справился, но и враги это знали. Пламен владел Эосом, редчайшим даром, который передавался в крови их рода, но появлялся столь редко, что стал легендой. Открыто выступать против него было безумием.

Вот уже пять дней, с тех пор как вскрылся заговор, император поливал Сион жестоким ливнем. И он только начал, собираясь безумствовать еще долго.

Пламен был могуч во всем, кроме одного. Наследник у него так и не появился. Ни мальчика, ни девочки… Жены, от которых он потом отказывался, и которые по закону переходили в гаремы его братьев, благополучно рожали детей – но только не от Пламена. Владыка Эоса расплачивался за могущество одиночеством и безнадегой. За его спиной Золотой Трон Сиона уже был поделен, вот только назло всем Пламен собирался жить вечно.

Надежду дала Дарси, которая родился ему четверых детей, но все они умерли сразу после рождения. Одни через пару минут, другие через час. Младший мальчик дожил до следующего утра, но тоже покинул этот мир. Лучшие доктора со всего Императорского архипелага бились над проблемой, но всегда беспомощно разводили руками. Ответ у них был один: Пламен расплачивался за свой Эос.

Но однажды случилось чудо. Возможно, то Душегуб вмешался, или еще какой другой бог, у которого появились свои планы на Пламена. Неожиданно понесла служанка, к которой император воспылал страстью, напившись во время праздника – он уже и не помнил какого.

Обычно Пламен не изменял Дарси и утолял страсть только с ней, но в тот день любимая женщина уехала проведать родителей в южную провинцию Золотого Сиона. Пламен же то ли чего-то съел за ужином, то ли перепил вина, но женщину ему тогда захотелось – невтерпеж. К тому времени император Сиона ни в чем себе не отказывал и, решив, что раз служанка похожа на Дарси, значит, это знак богов. Зажав девицу в углу, он пригрозил, чтобы та никому не болтала. Девушка оказалась не только покорной, но и пугливой, потому о его мимолетной связи не узнал никто, даже ближайшие слуги. Повелитель-Солнце тогда от всех благополучно скрылся.

О родившимся ребенке он узнал случайно. Донес влюбленный в ту служанку конюх, который умудрился привлечь внимание Пламена, пробившись сквозь свиту охраны. Слуга умолял пощадить женщину, о которой к тому времени уже прознали недруги Пламена. Они же и бросили ее в Чернильную Яму вместе с новорожденным под каким-то выдуманным предлогом.

Когда Пламен до них добрался, служанка и ребенок уже были мертвы. Пламен тогда погорячился, спалив дотла пять человек из тюремной стражи, которые попались на пути. У мертвого ребенка было его лицо и такие же ноги – передался ген уродства. А перед гибелью младенец поджег взглядом бороду тюремщика. У мальчика был дар Эоса, и сомнений в том, кто его отец, быть не могло.

Но факт был в том, что ребенок прожил аж трое суток, а не умер мгновенно после рождения, и тогда Пламен начал расследование. Никогда его палачи не работали с таким усердием, никогда по сточным желобам Чернильной Башни не текло столько крови. А когда к допросам присоединилась Селеста, которая умела проникать в чужие головы, стала вырисовываться весьма неприятная для Пламена картина. Старая жрица могла, конечно, и привирать, но сыскари, нанятые визирем Гулрасом, хлеб свой отработали честно и нашли травника, который после трех дней пыток сдал всех.

Остальные бунтовщики держались долго, но тоже понемногу сдались. В заговоре участвовали все жены, включая его любимую Дарси, для которой он построил отдельный дворец, а потом велел срыть гору, преграждающую живописный вид с башни, где находились покои жены. Дарси была самой богатой женщиной Сиона, но и, как потом она призналась уже в кандалах, самой несчастной. Все жены Пламена использовали снадобья того травника, но на Дарси они по какой-то причине не действовали. Поэтому рожденных от него детей она убивала. Сама...

Пламен не мог представить всю силу ненависти, которую испытывала к нему Дарси.

А ведь она всегда говорила, что любит, и Пламен наивно верил, что его уродство, богатство и могущество не имели для нее значения. Да, она была дочерью мятежника, которого, к слову, Пламен потом озолотил и возвеличил, однако за те пять лет, что они прожили как муж и жена, Дарси ни разу не дала ему повод усомниться в своей любви. Прекрасная актриса, редкая красавица, искусная развратница, добрый друг – кем она была на самом деле? Вероятно, просто лгуньей.

Обида Пламена измерялась океанами кипящей лавы, в которых он мечтал сжечь врагов, и озерами слез, которые он проливал про себя, глядя на подданных сухими, горящими от жажды мести глазами.

Пламен бросил взгляд на собственное отражение в латах стражника, стоящего рядом. С возрастом он стал еще уродливее, но почему-то наивнее. Пламен мог вызвать дождь, грозу и огонь с небес, но не мог дойти до кровати без трости. Несмотря на диеты, молитвы, лекарские припарки и упражнения, тело распухало, и он подозревал, что его травили ядами, хотя ни один из дегустаторов не умер. У Пламена вечно болел живот и часто кружилась голова. Но он был полон энтузиазма, любил жизнь и свято верил, что его миссия – сделать Сион самой могущественной страной мира. Но сначала он немного притопит ее в крови.

В зал ввели его братьев. Все семеро в цепях, изможденные Чернильной Ямой и пытками. Гулрас, главный визирь, больше других старался убедить Пламена в том, что именно братья стояли во главе заговора. Может, так и было, а может, Гулрас пытался прикрыть собственные грешки. Пламен сомневался во всем, но слишком устал, чтобы плыть против течения.

Завтра его братья, жены и любимая Дарси будут казнены на площади перед Карательной башней Маас-Акирата. Одних четвертуют, других сожгут, третьих посадят на кол. Гулрас советовал отдать Дарси на растерзание крокодилам – визирь всегда недолюбливал первую жену Императора. Не знал он, что после этих казней Пламен собирался начать второй виток расследований, и главному визирю в том театре мести отводилась особая роль.

Что касалось Дарси, то Пламену хотелось задушить ее лично, однако он решил, что не уделит ей больше ни секунды своего внимания. Нежный Цветок Долины Ручьев было приказано утопить в огромном чане после казни других заговорщиков.

Завтра Душегуб получит свои жертвы. Не только жены и братья, но каждый участвующий в заговоре, даже семья травника, который изобретал зелья для предательниц, прольют кровь во искупление.

Пламен не заметил, как остался в тронном зале один. За окном тонул в золотых тучах багровый закат. Завтра он начнет все сначала. Разошлет вестников во все части мира и добудет новых жен, вот только Дарси останется в его сердце навсегда.

Император почувствовал, как пальцы матери ласково коснулись его волос, потом лба, затем опустились на плечо, где и остались. Руантире, Небесной Владычице, было позволено многое. Ведь она была той, которая никогда не предавала. Пламен закрыл глаза, откинувшись на спинку трона и позволив себе утонуть в нежно-горьком запахе, всегда окутывающим Небесную Мать. Руантира любила горные лилии и пахла ими же.

– Ты верно поступил, – ласково прошептала мать ему на ухо. – Завтра отправлю гонцов к Коруанскому князю. Пусть пришлет младшую дочь.

– Всех дочерей, – откликнулся Пламен, не желая расставаться с грезами.

Почему мать не попросила за других своих сыновей? Ведь в глубине души он ждал ее мольбы. А может, был даже готов помиловать братьев: отослать на суровые Пирейские острова или еще куда подальше. Его обида жаждала мести, но матери Пламен отказывать не умел.

– Всех, – согласилась она.

Пламен умер быстро. Ни один убийца не мог подобраться к Императору-Солнце, но Руантира была человеком, которому Пламен доверял безоговорочно, ведь она возглавляла его личную охрану. Владыке Эоса свернула шею собственная мать, чьи руки оказались достаточно сильны и быстры, чтобы Пламен не успел воспользоваться Эосом.

– Покойся с миром, малыш, – вот и все, что он услышал на прощание. – Ты был моей ошибкой, а я слишком долго ждала момента, чтобы ее исправить. Верно говорят, что, прежде чем сжигать мосты, нужно научиться плавать. За свой горький опыт я заплатила сполна.

Умереть, услышав, что ты ошибка, – такого Пламен не мог предвидеть даже в худших предсказаниях, которых ему порой являл Эос. Тяжело и больно. Ничего подобного он давно не ощущал при жизни. Что там должно ощущаться при смерти – Пламену было неведомо, но эти два чувства стали первыми, что он ощутил, когда понял, что, вроде как, продолжает мыслить, осязать, существовать.

Мир, оставшийся за гранью, был жесток и беспощаден, а Пламен, как никогда, был несчастен, подавлен и… одинок. Нигде и ничто окружало его, а в голове громогласно звучал голос Душегуба:

– Хочешь жить?

– Да!

Кто бы ответил иначе?

– Боги тобой недовольны! – загремел Душегуб.

– А раньше сказать было нельзя? – отругнулся Пламен, который осмелел на почве шока. Сначала умереть от рук матери, потом очнуться и говорить с богом. Даже его рассудок, привыкший много воображать, был к этому не готов. Разрешить себе быть безумцем – вот и все, что смог Пламен.

– Знаков тебе подавалось достаточно, – продолжал изливать недовольство Душегуб. – Тот, кому дана власть, всегда оправдывает свои поступки тем, что действует во имя высшего блага.

– Так и было, – поморщился Пламен. Странно выслушивать нотации от того, кого называли Душегубом.

– Ты привык считать нормальным и делать то, что для любого другого было бы аморально.

– Дадут мне второй шанс или нет? – не вытерпел Пламен, который обладал достаточной проницательностью, чтобы понять, почему Душегуб решил говорить с ним после смерти. – Только у меня есть условие.

– Да? – Душегуб явно растерялся, чего Пламен и добивался. Он гордился тем, как умел торговаться, но одно дело давить на собеседника, когда ты владеешь Эосом и сидишь на императорском троне могучей державы, другое – когда ты просто душа перед богом.

– Крепкое и нормальное тело – раз. В здравом уме – два. Если не король, то хотя бы принц – это три. Дальше я сам все сделаю.

– Да будет так, – неожиданно быстро согласился Душегуб.

Вообще-то, к котлу ума, силы и власти нужен еще и черпак счастья. Пламен всегда забывал об этом.

Он было заподозрил подвох, но тут перед ним появилось лицо светловолосого парня с глазами серо-синего холодного цвета – такой бывает у стального лома. Молодой, лет двадцати, он спокойно смотрел на Пламена, и тому это понравилось. За годы, проведенные на императорском троне, Пламен отвык от честных вызовов.

– Отдаю свое тело по доброй воле, – произнес парень, разглядывая Пламена так же внимательно. – Но ты отомстишь за мою семью.

Пламен раздумывал над условиями сделки недолго. Интуиция, выработанная за годы власти, подсказывала, что терпение Душегуба на пределе. Нужно было соглашаться, тем более что условия казались выгодными. Отомстить? Да Пламен горел местью! С ним каждый в Сионе мог стать могущественнее бога, но теперь он спалит всех в праведном пламени своего гнева.

– Согласен, – не особо раздумывая, произнес он.

Наверное, смерть все-таки притупляет сознание. Пламену бы выяснить все детали, но он так жаждал мести, что… обманул самого себя.

## Глава 3

Пламен очнулся от боли во всем теле и сразу принялся кричать. Ему уже очень давно не было больно, и даже смерть прошла относительно легко хотя бы потому, что процесс удушения успел раствориться в памяти. На память он никогда не жаловался, но с его телом явно произошли перемены.

Прошлое вспоминалось мазками, словно на картину со свежей краской налили воды, и теперь очертания рисунка размылись, лишь общим тоном напоминая то, что было раньше. Даже лицо Дарси потеряло былую четкость. Ему же казалось, что он запомнит ее до смерти. Впрочем, так ведь оно и было. До смерти помнил, а после…

Как же чертовски больно! Пламен открыл глаза, зажмурился от яркого света и закашлялся. Вокруг стояла сплошная пелена дыма, в котором мелькали росчерки огня с искрами. Он крикнул слуг, потом сообразил, что у нового тела слуг еще может не быть, и просто завопил о помощи, так как пекло невыносимо – особенно ноги.

Пламен наконец сообразил, что у него связаны руки, а сам он, похоже, покоился на погребальном костре. Тот плохо разгорался, чадя дымом и плюясь искрами, потому что с хмурого неба сыпал мелкий колючий дождь, но огонь обещал победить. Под Пламеном знатно трещало.

Паника пришла, когда он понял, что лежал не на погребальном костре. То была просто куча хвороста. И предатели, провожающие его в последний путь, не глазели на мучения своего повелителя. Рядом, вообще, никого не было. Разве что пара ворон, терпеливо дожидающихся трапезы. Им что свежее мясо, что подгоревшее – все одно. Сквозь пелену дыма виднелись такие же беспорядочные пирамиды, на вершине которых корчились люди. Некоторые уже блестели огнем, другие просто дымились. Смрад стоял страшный. Кострищи усеяли утес, спускаясь до самого побережья. Пламен едва шею не сломал, разглядывая гигантские волны, которые вздымались кипучей пеной за скалистыми камнями. Откуда в Маас-Акирате море? Столица Сиона раскинулась в изумрудной долине, окруженной живописными горами.

Сквозь боль пробилась вспышка озарения. Так новое ж тело. С чего бы ему гореть на погребальном костре? Тело Пламена Рауха Третьего, скорее всего, давно сбросили в самую зловонную дыру Чернильной Ямы. Так поступали со всеми неугодными императорами. Судьбы у правителей Сиона были похожи. Они взлетали к Солнцу быстро, почти в мгновение, зато их падение в бездну продолжалось вечность.

Сам виноват. Надо было думать, прежде чем договариваться. Душегуб – хитрец. Вселил его в тело, которому жить оставалось от силы минут десять. Пламен был уверен, что, когда огонь доберется до кожи, он умрет моментально. Терпеть боль Пламен не умел. От одной мысли, что его новое тело сгорит в огне заживо, Пламена вывернуло наизнанку. Тошнота, боль, страх, отчаяние, да и просто ужас – такой гаммы неприятных чувств он еще не испытывал.

Запоздало вспомнив про Эос, Пламен потянулся к привычному очагу силы внутри себя, но ничего, кроме пустоты, не нашел. Эос был его теплом, когда Пламен страдал от холода, прохладой, когда его окружал зной, он утолял жажду, любил его, успокаивал, прощал и вселял надежду. Факт исчезновения Эоса напугал Пламена даже больше осознания того, что он умер, и что скоро погибнет второй раз, упустив дарованный шанс начать все сначала.

Прежнего Пламена больше не было. Не было Императора-Солнце, могущество которого строилось… исключительно на Эосе. Пламен привык считать себя умным и талантливым политиком, дипломатом, хозяйственником, управленцем и полководцем, но в чистом огне его кострища сгорала любая ложь. Эос, умение повелевать стихиями, вот, что всегда было истинным гарантом его могущества.

Как же так? Почему он не вспомнил про Эос, когда договаривался с Душегубом? Возможно, от того, что привык ощущать силу частью собственного тела, как глаз или палец. И теперь эта пустота внутри росла, угрожая растворить в себе целиком. Не договаривались они и о том, что Пламен получит тело на грани смерти. И о том, что за новую жизнь придется бороться.

Он дернул своими слабыми руками и вдруг понял, что вновь ошибся. В руках ощущалась непривычная физическая сила, которую только подхлестнули растущие страх и паника. Пламен завозился на ветках, задергался и вдруг… разорвал веревки, стягивающие запястья. Перед глазами возникли две жилистые руки с крепкими кулаками, которыми он вмиг освободил ноги. Еще секунда – и Пламен уже барахтался в луже рядом с полыхающим кострищем, сбивая льнущий к одежде огонь. Дождь заботливо окропил его сверху ледяной водой, а холодный ветер мгновенно остудил кожу.

Пламен сел, набрал из лужи щедрую пригоршню воды, чтобы ополоснуть лицо, и уставился на тусклое отражение в наруче на правой руке. Мокрая рубаха, жилет, штаны с простым поясом – вот и все, чем он сейчас владел. Видимо, доспехи сняли те, кто собирался его сжечь, но про один наруч забыли. И теперь из мутного отражения на него глазел тот самый парень, лицо которого явилось Пламену после разговора с Душегубом. Особенно впечатлял взгляд – серо-синий, ледяной, будто воды того недружелюбного моря, которое сейчас билось об утес с кострищами.

Повинуясь внезапному инстинкту, Пламен сделал то, на что его прежнее тело никогда не было способно: прыжком поднялся на ноги. И не только встал, но и удержался, одновременно чувствуя, как болят ожоги, но в то же время – играет сила, и течет горячая кровь в крепком теле.

Ну, хоть здесь Душегуб не обманул. Несмотря на холод и боль от ран, Пламен никогда не чувствовал себя так хорошо – по крайней мере, физически. Насколько же хреново ему было там, в Маас-Акирате, если здесь, в заднице мира, только что выбравшись из кострища и получив ожоги, он ощущал себя… здоровым. Это слово было настолько необычно в применение к его организму, что Пламен даже растерялся.

Потом до сознания стало доходить все остальное.

Утес был усеян мертвецами. Все убиты: одни порублены мечами, другие пронзены копьями и стрелами. Побоище случилось знатное. К этому зрелищу Пламен был привычен, но в глаза бросился необычный вид мертвых – незнакомые доспехи, светлая кожа, русые или рыжие волосы. Сам Пламен, как и все эосы, был жгучим брюнетом со смуглой кожей. Вот именно – был.

Как же далеко от Сиона, дьявол побери Душегуба, его занесло?

Неважно. С таким-то телом Пламен выберется из любой дыры, в два счета доберется до Маас-Акирата, а там, глядишь, и Эос проснется. Скорее всего, его дар, как и сам Пламен, был ошеломлен столь прекрасным телом, и потребуется время, пока Эос привыкнет к новому организму. Конечно, все так и будет. Пламен устал ошибаться.

С удовольствием отметив, что он высок, а на животе и руках – ни следа жира, только мускулы, Пламен пересчитал языком зубы во рту и остался доволен их полным составом. Провел руками по лицу – щетина, но кожа гладкая, молодая. Руки явно привыкли к топору и мечу, а ногти не знали маникюра, но все это было поправимо. Несмотря на то, что он едва не сгорел, Пламен вдруг почувствовал, как у него на лице расползается улыбка.

– Помогите! – снова отчаянно завопили из ближайшего костра, и Пламен недовольно поморщился тем, что его отвлекли. Заниматься самолюбованием было прекрасно, но, похоже, настало время переходить к другой, не менее важной части – выживанию.

Разумеется, никого спасать Пламен не собирался. Зачем рисковать и снова лезть в костер, когда он сам едва выбрался. Головная боль вспыхнула некстати. Отмахнувшись от нее, Пламен оглянулся в поисках дороги, поселка, руин… С одной стороны дыбилось море, с другой – полыхал лес. Очевидно, что, если поблизости имелся город или поселение, победители его спалили, а потом огонь перекинулся и на лес. Придется ждать, когда деревья прогорят, потому что другой дороги Пламен не видел.

Огонь был его любимой стихией, но, в очередной раз потянувшись к нему, тот, кто когда-то называл себя владыкой Эоса, вынужден был досадливо отступить. И не сказать, чтобы место, которое когда-то занимал в его душе Эос, пустовало. Там, определенно, что-то имелось: доселе неведомая ему сила, которая пока не желала поддаваться. Оглушенный смертью в буквальном смысле слова, Пламен смутно помнил условия сделки с Душегубом. Он точно просил здоровое тело и власть, но было ли что-то в их уговоре про магию?

Он слишком долго сидел на золотом троне Сиона, и его мозги закостенели. Что и говорить: Эос тянул из него жизненные силы. За могущество платили всегда, вот и он обменял силу на глупость.

– Спаси меня, Инкар! Вытащи, я уже горю!

Истошные вопли из соседнего костра мешали сосредоточиться. Пламен провел руками по волосам, чувствуя их мягкость и длину, потрогал свое новое лицо, оставляя полосы сажи на молодой коже. Как же хорошо стоять на ногах, не опираясь ни на какие костыли. Но растущая головная боль мешала, как и крики несчастного. Тем более, что к ним присоединились вопли из других костров. Оттуда тоже звали какого-то Инкара.

Внезапно искра сознания пробилась в его затуманенную недавней смертью голову, и Пламен засуетился. Бросился к соседнему кострищу, где кричал человек, и стянув с себя рубаху, принялся сбивать пламя с ног и рук несчастного. Не иначе как сам Душегуб подсказывал ему то, что некогда ясный разум Пламена заметил бы самостоятельно.

Путь до Маас-Акирата явно неблизок, Пламен совсем не узнавал места. Ему понадобятся новые слуги, а над их верностью придется поработать. Эос в нем спал, а значит, страх больше не был его главным оружием. Без преданных людей к власти пробиться сложно.

Спасенный им человек оказался молодым мужчиной с опаленной бородой и такими же светлыми, как у Пламена, волосами. Доспехов на нем не было, одежда покрылась дырами, а кожа – волдырями от ожогов. Только связан он был покрепче, и Пламену пришлось потрудиться над его путами, а затем оттащить подальше от разгорающихся дров. Как же больно было смотреть на огонь, который больше не подчинялся. Наверное, даже больнее, чем следы от его касаний. Пламен никогда не обжигался, и чувствовать ожоги было странно.

Освободившись, мужчина какое-то время еще катался по мокрой земле, стараясь попасть в лужи, чтобы остудить кожу. Глядя на него, Пламен досадливо подумал, как бы тот не оказался бременем у него на шее: вдруг огонь повредил его разум?

– Слава Барбасу, сохранившему вас, владыка Инкар!

Первые слова его будущего слуги Пламену понравились. По крайней мере, тот вел себя правильно.

– Я пробегусь по кострищам, а ты посмотри, есть ли выжившие в лесу, – тем временем распорядился спасенный, и Пламен нахмурился. Командовать здесь собирался он.

– Ты назвал меня владыкой Инкаром? – спросил Пламен, удержав мужчину за руку. Ему не составило труда его задержать. Новое тело было выше и крепче, чем у спасенного

– Мужайся, Инкар, но правда горька. Твои родители, скорее всего мертвы. Теперь ты наш князь. Пока хоть один из светлой семьи жив, есть надежда.

Пламен задумчиво кивнул, решив сейчас ни о чем не спрашивать. Кое-что прояснялось, но злость на хитрого Душегуба мешала мыслить трезво. По крайней мере, покровитель не обманул. Пламен очнулся в теле местного князька, а теперь, похоже, еще и возглавил кучку проигравших. Пока спасенный им мужчина суетился возле кострищ, Пламен подошел к краю утеса и, глядя на стальные волны, дал клятву себе и морю никогда не верить богам. Не дождется Душегуб от него нового храма.

Интересно, в какой части Сиона могло случиться такое побоище? Пламен не сомневался, что после его смерти бунты поднимутся во всех землях, которые были приклеены к Империи наспех. Обязательно взбунтуются горцы, южные карогалы, несколько северных городов, в которых так и не угас дух свободной торговли.

Гражданская война была ожидаема, и даже где-то ему на руку, но Пламен точно не собирался оказываться в ее эпицентре. До него не сразу дошло, что новое тело станет помехой в налаживании связей. И хотя предательство матери было страшным ударом, но в Сионе все еще оставались союзники, в которых он не сомневался. Те же монахи из Керании не могли его предать. Без Эоса будет в разы труднее что-либо им доказать, но Пламен надеялся, что к тому времени, как он доберется до Керании, Эос в нем проснется. Точно, он начнет с монахов. Когда-то они уже помогли ему в войне за престол с дядей, и он отплатил сполна, предоставив им льготы на морские перевозки и рыбную ловлю в Чаше Терпения. Монахи его не оставят.

Настроение улучшилось, но лишь для того, чтобы сразу испортиться. Трудно было представить, что в лесу, охваченном пожаром, мог кто-то выжить, но из горящей лесополосы стали показываться фигуры, и бежали они к нему. Все в рванье, с ожогами и ранами – такие союзники ему были не нужны. Оглянувшись на спасенного им мужика, который продолжал вытаскивать из кострищ людей, Пламен решил, что обойдется и без него. Тем более, что он уже приметил то, что хотел.

На утес поднималась девушка, которая вела за собой коня – с седлом и в упряжи. Не иначе как подобрала конягу павшего воина, брата или мужа. Сама вся в саже и царапинах, волосы растрепаны, одежда порвана, глаза безумные. Ее взгляд был хорошо знаком Пламену, ведь в молодости, когда Эос слушался его плохо, а уродливое тело еще не закостенело, он сам не раз участвовал в набегах, покоряя бунтующие земли. Сам Пламен в насилии не участвовал – не любил это дело, но воинов своих на коротком поводке не держал, позволяя им творить с бунтовщиками всякое. Сколько раз он смотрел потом в такие вот девичьи глаза, претерпевшие все зло мира. Сначала страх и ненависть, а потом пустота до конца жизни.

Стряхнув морок прошлого, Пламен подбежал к ней и решительно дернул поводок, собираясь сражаться за коня. Схватка обещала быть недолгой, потому что девица едва держалась на ногах, а Пламен, хоть едва и не сгорел в костре, но чувствовал себя полным сил – одним словом, воскресшим.

Девица, едва взглянув на него, тут же отпустила поводок, да еще и коня придержала, чтобы Пламену было удобно забираться в седло. Скакун занервничал, взбрыкнул, но Пламен, до того как в нем пробудился Эос, и он стал вхож во дворец, провел детство на конюшне, куда отправляла уродца с глаз долой Небесная Мать Руантира.

В силу физических недостатков Пламен не мог стать искусным наездником, но общий язык с лошадьми находил – впрочем, как и с другими животными. Те чувствовали в нем Эос, и то, что новый конь тоже присмирел, дав себя оседлать, порождало в нем слабую надежду, что Эос все-таки проснется. Поистине в прошлой жизни он родился не только страшным карликом, но еще и слепцом, ведь глаза его не увидели лжи, когда мать Руантира воспылала к нему любовью в тот же день, когда в Пламене пробудился Эос.

– Слава Барбасу, ты жив! – пробормотала девица, рухнув на колени и уткнув лоб в покрытую пеплом землю. Такое поведение всегда успокаивало Пламена, и он даже придержал коня, хотя первоначально намеревался проложить путь прямо через девку, стоявшую на тропе. И плевать ему было, если бы конь разбил ей голову копытом.

– Беги, князь! Пусть Барбас даст тебе сил спасти твою семью, – крикнула ему вслед девушка, но Пламен ее уже не слушал.

Пустил коня сразу в галоп, чтобы убраться подальше от несчастья этого народа, с которым он не хотел иметь ничего общего. К Душегубу пусть идет эта девка вместе со всем остальным женским родом! Кажется, он был обречен ненавидеть женщин до конца своей новой жизни. Все они мерзавки и предательницы. И хотя Пламен с непривычки едва не сверзился, когда конь круто рванул вниз по склону, покидая утес, новое тело вскоре приспособилось, и он снова возликовал.

Жив и свободен! И неважно, что он очнулся на костре в теле князька, у которого и подданых-то не осталось. И пусть его Эос спит, главное, что Пламен был в своем уме и чувствовал себя отлично. Даже ожоги и голова болеть перестали.

Впрочем, наивно было полагать, что, спустившись с утеса, он найдет дорогу. Галечное побережье, подпираемое с одной стороны скалами, а с другой – рассвирепевшим морем, простиралось из бесконечности в бесконечность. Возвращаться к пожарищу не хотелось, но, похоже, путь к дому лежал за горевшим лесом.

Откуда-то из пещер, прятавшихся в скалах, выскочила еще горстка выживших и закричала уже знакомые приветствия. Мол, хорошо, что ты жив, дорогой Инкар, ты всех нас спасешь, слава Барбасу. Пламен не хотел привыкать к новому имени и мечтал лишь о том, чтобы покинуть это место как можно скорее.

– Эй ты! – окликнул он полуголого рыжего мужика, который заламывал руки к небесам, бормоча молитву местному богу Барбасу. С богами Пламен предпочитал не ссорится и отметил себе, что нужно обязательно найти местного жреца и узнать, какие жертвы принимал Барбас. С Душегубом Пламен решил пока не общаться. Не остыла еще обида, а с горяча можно было ненароком наслать на свою голову кару небесную.

Мужик повел себя предсказуемо – рухнул на колени. А этого Инкара, похоже, тут уважали. Пламен задумался было, сколько из его подданных стали бы преклонять перед ним колени, если бы он оказался перед ними без Эоса, и пришел к печальным выводам. В условиях анархии ему свернули бы шею, как и сделала его дражайшая матушка, будь она проклята.

– В какой стороне столица? – прокричал мужику Пламен и нетерпеливо повторил, видя, что тот непонимающе трясет головой.

– Маас-Акират где?

Рыжий вдруг сочувственно закивал головой.

– И я скорблю, светлый князь, и я… Не осталось большего нашего мира, государь. Но есть ты, и мы верим, что ты спасешь нас. Слава Инкару, нашему владыке!

Его вопли подхватили другие выжившие, на которых было жалко смотреть.

– В какой дыре Сиона я оказался? – возопил Пламен в небеса. – Это же моя империя, я тут каждый клочок земли знаю.

Слева шипело бурливое незнакомое море, справа вонзались в седые тучи острые утесы – тоже чужие.

Увидев парня, которого он вытащил из костра, Пламен пришпорил коня и помчался к нему. Тот как раз спустился с утеса.

– Эй, где Маас-Акират? Как там тебя?

– Ясом меня кличут, светлый князь, – при виде Пламена спасенный расплылся в улыбке. – Как же нам повезло, что ты жив…

– Слышал уже, – прервал Пламен надоевшую ему фразу. – Знаешь, в какой стороне столица?

– Да, – кивнул Яс. – Там.

И ткнул на клубившийся дымом полуостров, который только сейчас привлек внимание Пламена. Даже с такого расстояния виднелись разрушенные башни, постройки и стены. Город еще горел, и учитывая поднимающийся ветер, должен был потухнуть нескоро. К тому же, дождь почти закончился.

– Ты издеваешься? – не выдержал Пламен. На полуострове точно раньше стоял город, но на эту землю едва ли поместилась бы центральная площадь Маас-Акирата. Да и башни в Солнечном городе были выше и крепче.

– Это не Маас-Акират.

– Нет, – согласился парень. – Это Врест, столица княжества Вреста. То, что от нашего дома осталось.

– А где Маас-Акират? – набрав в грудь воздуха, как можно терпеливее спросил Пламен.

– Нашел, о чем вспомнить. Его уже месяц как нет. Слаба богам!

– Где он? – прорычал Пламен, с трудом сдерживая ярость. – Что с ним?

– Это Осту надо спросить. Она всегда все знает. Эй, Оста, поди сюда.

К ним подбежала девица, у которой Пламен отобрал коня. Растрепанная, вся в саже, но сразу заулыбавшаяся при виде Пламена. Блаженные они тут, что ли?

– Где город проклятого императора? Инкара в костре сильно подпалило. Ты же его знаешь. Если ему что в голову взбредет, не отвяжется.

– Там, – уверенно тыкнула девица куда-то в море. – А может, там.

Ее палец так же уверенно переместился левее.

Они заспорили, а до Пламена стали медленно доходить фразы, которые он сначала проигнорировал: «Врест, столица Вреста», «город проклятого императора», «его уже месяц как нет».

– Что значит «нет»? – взорвался Пламен, схватив парня за отворот рубахи. Ткань, побывавшая в костре, не выдержала и затрещала.

– Полегче, приятель, другой одежды у меня нет. Чего ты так завелся? Не помнишь разве, как мы радовались, когда Золотой Сион под воду разом ушел? А вместе с ним столица, армия, жрецы? Глупо было, конечно, надеяться, что беда до нас не дойдет, но тогда казалось, что вот она – божественная справедливость. А оказалось, что Барбас тут ни при чем. Это все дьявол.

– Душегуба сюда только не приплетай, – сказала вдруг Оста голосом Селесты, и Пламен вздрогнул. – Все мы сдохнем. Положено так.

Парень принялся с ней ругаться, чтобы она не нагнетала атмосферу, ибо и так всем плохо, Пламен же не выдержал, и, не став их слушать, пустил коня в галоп вдоль ревущего моря.

Да только скакун, вероятно, сегодня уже бился, потерял в бою хозяина, и сил у него не осталось. Очень скоро он перешел на рысь, а потом и вовсе побрел, отшатнувшись от ледяных волн под самую линию скал.

Брызги и холодный ветер остудили и Пламена. Вернулась головная боль, ожоги тоже давали о себе знать, да и еще одно чувство, которое он не сразу распознал, причиняло неудобства. В своей прошлой жизни Пламен ни разу не голодал, и теперь с удивлением прислушался к бурчанию в животе.

Это не его Империя, а какой-то совсем чужой мир. И от этой мысли Пламену стало воистину страшно. Здесь не проснется Эос, не явятся на помощь могущественные монахи, а сам он навеки застрял в теле местного князька, чью страну разорили, а семью уничтожили. И пусть тело это было крепким, но принадлежало оно проигравшему, а Пламен проигрывать ненавидел.

– Будь ты проклят, Душегуб! – закричал Пламен, задрав голову к чернильным тучам, из которых сыпал мелкий град. – Будь ты проклят!

## Глава 4

На побережье вдруг ворвался жаркий сухой ветер, который вмиг высушил волосы и жалкое тряпье, оставшееся от одежды Инкара. Пламен никак не мог привыкнуть к новому имени, хотя понимал неизбежное: Пламеном в этом мире его звать никто не будет. С каждым вздохом он убеждался в своей страшной догадке. Душегуб отправил его на чужбину, иными словами: Пламен умер на самом деле.

Голова его бурлила, как раскаленный котел, из которого во все стороны плескался кипяток. Пламен гнал коня, который хрипел от ужаса и слушался все хуже, потому что воздух становился жарче, а ветер сильнее. Желание мести затмило разум. Если он не придумает, как избавиться от разъедающего чувства отчаяния и ненависти, оно поглотит его самого. Но Пламен еще оставался самим собой, несмотря на крепкое тело, сильные ноги и смазливую внешность, которую он разглядел в наруче. Под этой чужой оболочкой скрывался хитрый и изворотливый карлик, привыкший полагаться только на свою голову и… Эос. Что и говорить, а отсутствие дара повелевать стихиями лишило его главного – веры в себя.

Пламен едва не выпал из седла, когда конь резко остановился. Погрузившийся в воспоминания всадник от неожиданности припал к шее скакуна. Собираясь разразиться ругательствами, Пламен так и застыл с открытым ртом, потому что взгляд его зацепил то, что в небе быть не могло.

О падающих звездах он знал и даже не раз видел их на небосклоне Сиона, но то, что летело сейчас вниз на его многострадальную голову звездой не являлось. Таких падающих точек было множество – тысячи, а может, десятки тысяч. И летели они так стремительно, что он уже различал размеры огромных горящих шаров, от близости которых воздух накалился еще сильнее.

– Князь! Владыка! – закричали позади, и Пламен увидел Яса, который мчался к нему на тощей кляче. Уцелевшие кони оставляли желать лучшего.

– Это Слезы Ратхи! Нужно укрыться в пещере! Огненные слезы вернулись!

Пламен глянул, как первые шары врезались в злополучный, уже разрушенный город на полуострове и без слов помчался вслед за Ясом. Пожалуй, опрометчиво было бросать такого верного подданного, надо будет впредь держать его поблизости.

Укрытие находилось недалеко – под козырьком каменного утеса, чудом державшегося под ударом волн. Коню пришлось намочить брюхо, но огненные шары приземлялись все ближе, с грохотом врезаясь в песок и осыпая мир обжигающими искрами, поэтому никого подгонять Пламену не пришлось. Конь сам потрусил в воду вслед за клячей Яса и понуро побрел по затопленному тоннелю, который вывел их в просторную пещеру с сухой кромкой вокруг мутной лужи в центре. На узких бережках, прижимаясь к холодным стенам, толпились выжившие. Пахло серой, пылью, страхом и отчаянием.

Пламен быстро сообразил, что в этой полуподводной пещере скрылись те, кто не пришел на помощь Инкару и другим воинам, которые сражались, проиграли и были почти сожжены – Ясу все-таки удалось кое кого вытащить. Некоторые из воинов Пламена делали также, сжигая особо отличившихся противников в благодарность богам за победу. Там. В прошлой жизни.

Впрочем, разглядев, что в пещере укрывались десятка три женщин и столько же детей, Пламен передумал называть их трусами. Он, вообще, расстроился. Его новые подданные состоялись, в основном, из баб и детей младше десяти лет, мужчин же едва насчитывалась дюжина, причем половина из них была стариками, а вторая, судя по виду, работягами. Может, мечи они в руки и взяли по необходимости, но профессиональными воинами не являлись. Настоящие вояки, которые сейчас были так нужны Пламену, полегли в городе Вресте, были угнаны в плен вместе с семьей Инкара, либо сгорели в жертвенных кострах.

Если бы Пламен чудесным образом вернулся на полчаса назад, он бы, наверное, побежал вытаскивать своих будущих воинов из огня. Впрочем, жалеть о прошлом ему суждено всю оставшуюся жизнь. Причем Душегуб не обещал, что она будет долгой. Те, кто сожгли город, в любое время могли вернуться за женщинами – в условиях анархии они сразу становились ценным ресурсом. Либо с неба этого проклятого мира мог упасть шар покрупнее, обрушить утес, засыпать проход, и тогда они все сдохнут от голода в этой пещере, предварительно сожрав друг друга. Фантазия у Пламена была отменной.

Костер воспринимался как посмешище над его потерянным Эосом, но все же Пламен был рад, что кто-то додумался натащить в пещеру сухого плавуна и развести огонь. Слушать в кромешной тьме удары с неба, которые передавались под сводами, было бы жутко.

И хотя Пламен обожал внимание, Душегуб снова над ним смеялся, потому что одно – впитывать в себя обожающие взгляды придворных прихлебателей, совсем другое – стоять под прицелом обезумевших от страха глаз, видевших в них надежду. То и дело с разных концов пещеры слышались его имя и молитвы, в которых снова упоминался он и уже известный Барбас. За него Пламен и ухватился. Пауза затягивалась, а слушать грохот падающих снаружи огненных звезд было тяжко.

– Помолимся Барбасу, братья и сестры, – произнес он, подняв руки к своду пещеры. – Яс, начни, пожалуйста. У меня матушка с отцом перед глазами стоят, не смогу говорить.

Молитва – не лучшее ли время, чтобы занять народ, осмотреться самому и выиграть себе время на ближайший… час? Пламен с радостью покинул бы этих несчастных, да только ад снаружи не внушал оптимизма.

Люди охотно опустились на колени, а Яс начал правильно – с поминания погибших. Больше всего на свете Пламену хотелось вернуться в свою огромную кровать во дворце. Тело мечтало принять лежачее положение и как можно дольше не двигаться.

В пещере царил полумрак, поэтому никто не заметил, как он подложил под колени какое-то тряпье, валявшееся возле занятого молитвой Ясом. Стоять на коленях на голом камне, как остальные, Пламен не собирался. Его душа взывала к комфорту, но новое тело, похоже, было привычно к неудобствам и походной жизни.

Закрыв глаза и притворившись, что усердно молится, Пламен попытался вернуть себе спокойствие, чтобы здраво поразмыслить над ситуацией, но его пытливый ум вместо того, чтобы подсказать верное решение, принялся задавать неудобные вопросы.

Остался ли он Пламеном, или уже стал Инкаром? Если на посмертной встрече с Душегубом Пламен держался браво и даже пытался торговаться, то сейчас понимал, что вся эта история с переселением в новое тело ему жутко не нравится. И дело было даже не в отсутствии Эоса. Мысли и чувства точно были его, но вот навыки, привычки, поведение, не говоря уже о физической форме – все это вклинивалось в его новое мироощущение, волновало и путало. Пламен дышал, слышал, как билось сердце, чувствовал боль от ожогов, но мысль о том, что он занимает тело мертвеца – пусть и воскресшего, не давала покоя.

Пламен тридцать лет прожил в теле калеки. Настоящим карликом он не был, но короткие руки и ноги породили множество обидных прозвищ и баек. К тому же в последние годы Пламен растолстел. А тут, оказавшись в новом теле, вмиг научился с ним управляться. Как-то сомнительно получалось. У него не было навыков жизни в крепком теле воина, но Пламен чувствовал, что, захоти он кому-нибудь вмазать, удар получился бы поставленным и с результатом. Этот Инкар был не только княжеским сыном, но и неплохим воином.

И тут Пламен подозревал подвох. Как бы Душегуб не обманул его снова, забрав еще и личность. Личные воспоминания Инкара оставались для него закрытыми, однако он с легкостью вспомнил, как ездить на боевом скакуне. Глядя на своды пещеры, Пламен подумал, что Инкар, вероятно, занимался скалолазанием: он совершенно точно знал, как карабкаться по камням. Задача по выживанию усложнялась. Пламену предстояло не только выбраться из этой дыры, в которую его занесло, но и сохранить себя, остаться Пламеном, не стать Инкаром. Как там говорят? От ворона не родится сокол…

Углубившись в мысли, он не сразу понял, что молитва закончилась, и все снова на него смотрят. Снаружи грохот еще продолжался, но удары стали реже. Решив, что рано или поздно он все равно избавиться от этой толпы, Пламен не стал тратить силы на речи, и махнув Ясу, позвал его туда, где собрали коней. Пять скакунов находились не в лучшем виде, но они же являлись его единственной надеждой. Он собирался забрать их всех.

– Яс, без тебя никак, – театрально вздохнул Пламен, присев на каменный выступ и приглашая собеседника занять камень напротив. – Ничего не помню. Ты мне, вроде, знаком, но все остальное – как в тумане. Видимо, крепко меня по башке стукнуло. Не надо, чтобы люди знали. Ты мне только напомни, вдруг я сам вспомню.

– Мы с Соболем так и подумали, что с тобой что-то не так, – сочувственно кивнул Яс. – Другой ты какой-то.

– С Соболем? – Пламен насторожился. Рано было вызывать к себе подозрения, а значит, следовало вести себя осторожнее.

– Друг он твой, нянька вас вместе выкармливала. Его отец у княжеского воеводы разведчиком служил. Вон он у входа сидит. Люди Герлена Гародского ему руку отрубили, да бросили, решив, что помер. Иначе тоже бы в плен увели. Его Оста сейчас выхаживает. Хорошо, что Барбас ее сберег, других лекарей у нас не осталось.

Пламен выглянул из-за коня, пытаясь разглядеть Соболя, но в полумраке пещеры увидел лишь смутные очертания.

– А с тобой мы…?

– Я тоже друг, и наши отцы дружили. Мой у твоего советником по торговым делам служил. Эх, крепко ж тебя ударило. Совсем никого не помнишь?

Пламен почесал в затылке, с трудом подавив отвращение от грязных волос.

– Ладно, давай с Герлена. Это он Врест сжег?

Спросил, а у самого перед глазами король Гародский предстал. Пламену казалось, что он только вчера принимал того в Карательной башне. Надо же, как все быстро закрутилось. Стоило Пламену исчезнуть с горизонта, и пошли мятежи с разбоем.

– Эх, князь, – вздохнул Яс. – Вот как так? Гародского помнишь, а все остальное нет?

Пламену хватило бросить на него тяжелый взгляд, чтобы парень продолжил. Грозно глядеть император Сиона – пусть и бывший, умел всегда, и теперь это умение передалось Инкару.

– Когда из Чаши Зла поднялась первая большая волна и смыла половину Золотого Сиона за полдня, лично мы во Вресте обрадовались, – произнес Яс, задумчиво глядя в костер. – Защиты от императора никакой, а поборы такие были, что мы постепенно превращались в рабов.

– Вздор! – не выдержал Пламен. – С вас столько же, сколько с остальных брали!

– Что? – не понял Яс, но тут сверху раздался такой грохот, что какое-то время люди сидели оглушенные. Пламен так и вовсе решил, что все: сейчас на них обрушится свод, и его неудачная реинкарнация, к счастью, закончится.

– Продолжай, продолжай, – махнул он парню, спохватившись, что сболтнул лишнего. Пламену до сих пор казалось, что слушал он о какой-то другой стране. Самого его могли убить – легко поверить в то, что уже случилось, но Маас-Акират был неприкосновенным.

– Так вот, к вечеру поднялась вторая волна, уже из Чаши Бдения, – продолжил Яс, когда грохот утих, и пыль улеглась. Свод пещеры оказался крепким, новая жизнь Пламена продолжалась.

– Она потопила оставшуюся часть Золотого Сиона, а по дороге к нему погребла под собой Эльвагар. Мы, конечно, зря радовались. Кое-кто из свиты проклятого императора выжил, так же, как и король Ревимор с Эльвагара. Все они заявились к нам на Врест через месяц. А так как за это время поднялись еще две волны, сначала из Чаши Зла, а потом из Чаши Терпения, которые стерли с лица земли Грот и Гародский остров, то все мавари, кому удалось спастись, хлынули во Врест. Нас боги долго не трогали, да только и до Вреста очередь дошла. Будто нам и без стихий от нечистых не доставалось. Как сейчас помню… Тихо утром было, словно в могиле. Солнце странное поднялось, с радугой вокруг, никогда такого не видел. Мы еще подумали, что прогневали морского брата Барбаса тем, что кита месяц назад зарубили, но потом узнали, что все куда хуже, чем гнев бога. Оста постоянно бредила. Ее сначала никто не слушал, а как беда началась, так каждое ее безумное слово в памяти отпечаталось. Сказала она в тот день: «Дракон вздохнул и заплакал, в море стало слишком много его слез, вот оно и выплеснулось из берегов». Все, что она предвещала, все сбылось. Будет шесть вздохов дракона, а потом мир исчезнет – это ее слова. Вот эти вздохи: ветер-ураган, горящая земля, слезы бога, гнев небес, голод и первородный страх.

Пламен обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь в теле. Он уже слышал про вздохи дракона! От старой Селесты, которая осталась в прошлой жизни, в прошлом мире. То, что говорил сейчас Яс, было куда нелепее того, что случилось с самим Пламеном. Вселиться в чужое тело – это одно, но очнуться в гибнущем мире – совсем другое. Куда возвращаться? Кому мстить? За что сражаться? И зачем тогда жить?

– А на следующий день после того, как половину Вреста смыло, явились те, кто выжил, – мрачно продолжил Яс. – Оказалось, что этих мавари не потопишь, да и сионцев тоже. Первыми прибыли фрегаты с матерью-императрицей Руантирой. Хоть и болтали, что ее сын-карлик, мол, повелевал огнем и водой, да врали сионцы, как всегда. Не помогла ему родовая магия. Факт простой: император утонул со всем своим народом, а значит, своих подданных он за нос водил, не было у него никаких способностей.

– Что значит «утонул»? – снова не выдержал Пламен. – Император повелевал Эосом!

– Ох, Инкар, тяжело тебя таким видеть, – вздохнул Яс. – Ты же сам нам рассказывал, что для императорского двора в Маас-Акират постоянно фокусников набирали. Чтобы император мог и дальше претворяться, будто у него «эос» пробудился. Понятно, что все это были подковерные игры и дележ власти среди наследников. А то, что с погодой лучше стало, так сейчас понятно, что наступило затишье перед бурей. Да и нам-то что с того карлика? Ясно ведь, что его мать Руантира на самом деле правила, которая единственная и выжила из всего Сиона. Ты, правда, ничего не помнишь?

– Мать, говоришь, выжила? – сквозь зубы прошипел Пламен, не зная, какие чувства испытывать по этому поводу.

– Да ненадолго, – махнул рукой Яс. – Говорю же, что они все сюда приплыли. И Руантира со жрецами, и те из мавари, кто со своих островов спасся. Мы к тому времени потрепанные стихией уже были, и на нас никто из прибывших внимания не обращал. Во Вресте они останавливаться не собирались, но каждый со своей армией по и так разрушенному городу прошелся. Сначала Руантира, потом Герлен Гародский подошел, следом оборотень Ревимор высадился. Мирно они и раньше с трудом уживались, а сейчас и подавно никаких поводков не осталось.

«Я был их поводком!» – едва не прокричал Пламен, но заставил себя замолчать. Ощущение было такое, будто страшную сказку Селесты на ночь послушал.

– Так что там с сионцами? Много выжило? А с матерью что?

– Ты про императрицу? – уточнил Яс. – Кажется, ее Ревимор убил. А может, Гародский. Сейчас трудно разобрать. Когда они во Врест все набились, драка началась, рубка страшная. Кто мог, тот из города бежал. Я видел, что сионцев с Руантирой оборотни в храме зажали, потому и решил, что это Ревимор положил конец той гнилой династии. Потом уже, когда все свалили, мы труп Руантиры на крепостной стене нашли. Висела вниз башкой, зацепившись ногами за камни. Будто перед смертью летать хотела научиться. Я бы сейчас хотел летать…

Пламен долго не отвечал, переваривая услышанное и пытаясь совладать с голосом внутри себя, который убеждал, что Яс врет.

– Не могу понять, зачем им Врест сдался, – наконец выдавил из себя Пламен.

– Сам Врест, конечно, никому не нужен, – кивнул ему Яс. – И никогда не был нужен. А вот карта – другое дело. И тут у меня, да и у нас всех, к тебе главный вопрос. Успел ли князь тебе ее отдать, перед тем как король Гародский увел его в плен?

Видя растерянный взгляд Пламена, Яс тяжело вздохнул.

– И тут ничего не помнишь, да? Впрочем, глупо было бы надеяться, ведь вы с отцом даже увидеться не успели, слишком быстро все случилось. Одна надежда. Вдруг карта была спрятана так хорошо, что никто из мавари ее не нашел? Вдруг ты сейчас скажешь, что она где-нибудь в подвале храма, в месте, о котором знал только ваш род? Вдруг ты всех нас спасешь, Инкар?

– Да что за карта, Яс? – вспылил Пламен, отгоняя смутные воспоминания.

– Тайваз, рай, последняя надежда, – грустно произнес Яс. – Мы все о нем слышали с детства, смеялись над теми, кто в него верил, а потом сами внезапно поверили. Еще бы не поверить, когда прежний мир рухнул, а выжившие императоры и короли ворвались в твой дом с единственной целью – найти эту карту. Многих наших схватили и пытали, чтобы узнать, где она, да только простые смертные о ней ничего не знали. Это ваш род, Инкар, всегда считался хранителем тайной дороги к раю. Я лично никогда не придавал этому значения, а ты никогда о карте не рассказывал – даже будучи пьяным.

– А может, и не было ее? – спросил Пламен, но вдруг понял, что сейчас в него бросят камень. Нельзя у людей отбирать последнюю надежду. У Яса появился такой отчаянный взгляд, что Пламен поспешил исправиться.

– Зачем нам Тайваз? Может, в Чагарском ханстве все спокойно, и туда бежать надо? Или даже в Сангассию?

– Инкар, ты дурак.

Никто еще не называл императора Пламена дураком, но пришлось сдержаться.

– Я просто забыл.

– Оно и видно, – пробурчал Яс и, наклонившись, принялся чертить пальцем в пыли под ногами. – Здесь Врест. Здесь, предположительно, Тайваз. И до него можно дойти пешком. А к чагарам надо плыть. Спроси меня: есть ли у нас корабли и капитаны, которые знают путь? Я тебе отвечу – нет. Сейчас я верю только Осте, потому что она говорит то, что потом сбывается. Наш мир умрет, и лишь земли Тайваза останутся неизменными. Там можно выжить. Шесть вздохов дракона уничтожат Императорский архипелаг. Возможно, здесь появится новая земля, а может, останется лишь вода. Но в Тайвазе можно переждать, а затем вернуться. Или остаться там навсегда. Скажешь, что я несу бред? Тогда спроси королей Ревимора и Гародского, зачем им карта Тайваза? В тот день, когда их войска вошли в город, мы с тобой и Соболем охотились, потому и спаслись. Твою семью увели, а мою убили. Мой брат был еще жив, умирал после страшных пыток. Он и рассказал, что его пытал оборотень Ревимор, пытаясь узнать, где карта. Мавари, небось, до последнего думали, что во Вресте каждый о ней знал.

Пламен уставился на схему, которую Яс начертал в пыли. Между Врестом и Тайвазом, который был нарисован на севере, расстояние казалось преодолимым. От Вреста до Чагарского ханства где-то на юго-западе – недосягаемым.

И да, Яс был прав. Вопрос кораблей и капитанов стоял остро. У императора Пламена служили всего три капитана, которые решались плавать к ханам в Чагар. За год до того, как Пламена убили, один капитан пропал, так и не вернувшись. Если верить Ясу, все острова поблизости утонули. И если подключить логику, то горы Тайваза, вероятно, являлись самым высоким местом во всем Императорском архипелаге. Разумно спасаться там во время стихийных бедствий. Тем более что, когда Пламен владел Эосом, этот район всегда ощущался им как чрезвычайно устойчивый от земных колебаний. И главное: там не было вулканов.

– Здесь недалеко, – заметил Пламен, прочертив линию от Вреста до гор Тайваза. – Мы на острове. Зачем карта? Ну, заплутаем немного, но, если идти строго на север, рано или поздно к раю этому выйдем. Да и горы сложно не заметить.

Яс посмотрел на Пламена взглядом полным сочувствия, и тот снова с трудом удержался. Тяжело императору, пусть и бывшему, выдерживать подобные взгляды.

– А Страна Мрака? – с грустью спросил Яс. – Как о демонах можно забыть? Не узнаю я тебя, Инкар. Может, не ты это?

Тут до Пламена дошло, что, если он хочет остаться со слугами, надо быть осторожнее и лишнего не болтать. Потому напряг память, пытаясь вспомнить, что ему старая нянька о Вресте рассказывала. И что он там изредка читал в своих фолиантах, когда было совсем скучно. Но, став императором, Пламен скучал редко, книжки читал еще реже, а Селесту слушал чаще всего в пьяном виде. Впрочем, кое-что в голове отложилось.

«Страна Мрака и Старых Богов» – так старуха называла то место.

– Не злись, друг, – миролюбиво произнес Пламен. – Я матушку с отцом не помню, а ты про каких-то демонов мне пеняешь. Тебя бы так по голове стукнули…

– Карта не о том, как пройти к Тайвазу, а о том, как попасть в рай, не став жертвой тех, кто обитает в Стране Мрака, – мрачно сказал Яс и подбросил плавун в костер. Только сейчас Пламен обратил внимание, что вокруг них собрались люди и внимательно слушают. В глазах у них горела тревога.

– Нам всегда досаждали вампиры, оборотни, колдуны Герлена и сионцы, – продолжил Яс. – Они похищали наших людей и грабили наши земли, но по-настоящему мы страшились не мавари и не сионцев, а тех, кто живет за Дребуром, Мертвым Лесом. Шеат Ядоносная, Имеющая во Чреве, Пустозер с братом – вот их имена. Ничего они тебе не напоминают?

И зачем жить рядом с такими соседями, мрачно подумал Пламен, разумеется, ничего не сказав вслух. Понятно ведь, что в Золотом Сионе было куда лучше. Всегда можно было уехать, Сион ни для кого не закрывал двери. По крайней мере, Пламен так думал, хотя теперь уверенности у него поубавилось. А вдруг он, вообще, ничего не знал о Сионе? До сих пор в сердце гневно бурлило от дерзких слов Яса, что, мол, Эосом император Сиона не владел, а просто лишь показывал фокусы.

– Продолжай, друг, – выдавил из себя Пламен. – Просто расскажи мне все.

– Не печалься, Инкар, память к тебе вернется, – присоединилась к беседе Оста, которая вытирала окровавленные руки тряпочкой. У нее было квадратное некрасивое лицо, скошенный подбородок и глубоко посаженные глаза, взгляд которых был похож на скальпель. Пламен вспомнил, что она тут, вроде как, единственная лекарка, и решил, что с Остой надо дружить.

– Карта показывает, как обойти земли чудовищ, которых еще называют Старыми Богами, а также их ловушки. Мы каждый год приносили им человеческие жертвы, чтобы они нас не трогали. И они не трогали – с условием, что мы сами на их земли не совались.

И эта женщина так спокойно говорила о жертвах! Пламен про себя присвистнул от удивления. А он считал, что победил суеверия во всем Императорском архипелаге и покончил с жестокими ритуалами. Сложнее приходилось с королевством мортов Ревери Черной, которая постоянно резала людей на своих алтарях смерти, но, после того как Пламен разрушил несколько дворцов принцессы землетрясениями, ситуация там наладилась. По крайней мере, так сообщали ему разведчики. И тут же другой голос, возможно, принадлежащий мертвому Инкару, в тело которого он вселился, ехидно заметил:

«Разведчиков можно подкупить, и тогда они будут лгать. Вампиры перестали похищать людей на твоей земле, но продолжили свои кровавые дела на других островах. На том же Вресте, например. И не делай вид, будто ты об этом не знал».

Знал он все. Просто Эос дарил не только могущество, но и иллюзии.

– Когда короли Герлен и Ревимор покинули Врест, они забрали с собой почти все взрослое население, – грустно продолжила Оста. – Чтобы откупиться от Старых Богов.

– И карту, похоже, тоже нашли и забрали, – вздохнул Яс. – Ночью следующего дня, после того как мы похоронили убитых и поверили, что беды закончились, на берега Вреста высадились некроманты. В суматохе о них все забыли, хотя раньше они часто совершали набеги. Ревери Черная напала исподтишка, как она всегда это делала. Из мужчин, способных защитить оставшееся население, были охотники, мы с тобой, да несколько солдат из твоей стражи, Инкар. Битва была неравной, нас оттеснили к храму Барбаса и удерживали там, пока некроманты вытаскивали женщин и детей из подвалов домов. Ревери Черная не искала карту, но ей тоже нужны были жертвы, чтобы пройти Страну Мрака.

– Последними явились вампиры, – перехватила рассказ Оста, так как голос у Яса дрогнул. – Пришли сегодня на рассвете, застав нас врасплох. Мы собирали мертвецов. Думали сжечь всех на утесе, чтобы не привлечь внимание тварей из Страны Мрака. А в результате, вампиры сожгли на том Утесе нас – последних из Вреста. Янтар Кровавый не стал брать с собой живых пленных, но решил принести Старым Богам жертвы заранее. Много наших погибло. Слишком много.

Пламен окинул взглядом жалкую кучку выживших и порадовался, что никогда не интересовался Врестом. Ему не хотелось знать, сколько людей жило в городе до катастрофы. У него были собственные беды, и Пламен отчаянно сопротивлялся попыткам Яса с Остой втянуть его в местные проблемы.

– А, может, останемся здесь, во Вресте? – предложил он, внезапно озаренный идеей. – Вампиры, оборотни, колдуны и некроманты ушли в Тайваз, там они, вероятно, и сгинут. Сионцы, вы говорите, тоже погибли.

Голос на последней фразе предательски дрогнул, но Пламен взял себя в руки.

– Восстановим крепость, хозяйство наладим…

– Шесть дней, – прервала его Оста, и в ее голосе вновь послышались нотки Селесты. – Я тебе уже говорила. Осталось шесть дней до того, как Врест будет окончательно разрушен. Ничем мы не отличаемся от Сиона или Эльвагара. Только Тайваз дает надежду. И в эти шесть дней тоже будет неспокойно. Оставаться на одном месте нельзя.

– У него нет карты! – внезапно заголосила женщина в глубине пещеры. – Пусть бы он тоже сгорел в костре, как и мой муж!

Пламен не сразу понял, что говорят о нем. Тем временем в темноте раздались и другие робкие голоса:

– Моего сынишку в прошлом году отдали в жертву Шеат Ядоносной! Хотя был черед Инкара. Чем мой сын хуже княжеского?

Да всем, едва не огрызнулся в ответ Пламен, но тут поднялась Оста, и начался сыр-бор.

Люди кричали, срываясь друг на друга, и среди общих воплей выделялся один: «Мы все умрем!»

Понимая, что надо спасать ситуацию, иначе его с Остой и Ясом забьют камнями – просто так, чтобы вымесить зло и отчаяние, Пламен взобрался на валун и, взяв головешку из костра, помахал ею надо головой. Красивый огненный след искр не мог не привлечь внимание.

– Тихо, люди, не бойтесь! – сказал Пламен своим самым спокойным тоном. Голос у Инкара был грубее и ниже, чем у него, но с ним получилось даже лучше. Толпа замолчала.

– Карты у меня нет, – признался Пламен и поднял руку, останавливая недовольных. – Но ее и никогда не было. По крайней мере, на бумаге. Там, в библиотеке отца, всегда хранился рисунок, созданный фантазией художника, но и только. Подлинного значения та карта не имела. И кто бы ее ни забрал, придет он в никуда. Настоящая карта – вот здесь.

Пламен поднял палец и показал себе на лоб. Жест получился внушительный, потому что в пещере воцарилась тишина. Люди почуяли надежду, у Пламена же во рту стало горько от собственной лжи. Но она же была его единственным шансом на спасение. Очнуться в новом теле, чтобы тотчас же быть забитым камнями – да ни за что!

– Каждый из моего рода получал это знание, – таким же спокойным тоном продолжил Пламен. – Я всегда думал, что это ритуал, бесполезная традиция, но тем не менее запоминал все, что рассказывал мне отец о дороге к раю. Моему отцу рассказал его, а деду – его отец. Я, действительно, ваша единственная надежда. Потому что только я знаю, как пройти к раю, к Тайвазу. И мы туда придем. У нас шесть дней, но мы попадем в рай гораздо раньше. Я вам обещаю, люди! Верьте мне!

Раздавать пустые обещания – как же это было в духе всех императоров Сиона. Правда, одно дело обещать построить новую набережную или новый приют для сирот на императорском попечении (и не выполнить), а совсем другое – провести выживших сквозь земли чудовищ, когда не имеешь понятия, о чем, вообще, речь.

И все же Пламен врал как дышал. Он очень хотел жить и сдаваться не собирался. Главное – успокоить толпу, потому что взбешенные, напуганные люди могут быть страшнее взорвавшегося вулкана. Это император Пламен знал не понаслышке.

Похоже, навыки общения с толпой он не растерял, потому что люди в пещере заметно успокоились, а некоторые стали молится вслух Барбасу, чтобы тот сохранил Пламена живым и невредимым.

Пламен же уныло оглядел своих «подданных», которых успел пересчитать. Тридцать немолодых женщин, детей – двадцать три, шестеро из них – младенцы, остальные мелюзга. Мужиков – четырнадцать, из них девять стариков, Яс, раненый Соболь, да еще трое угрюмых типа – с виду рыбаков или пахарей. Если это все жители некогда крупного города, то можно смело сказать, что население вырезали почти поголовно.

– Ты, правда, знаешь дорогу, Инкар? – с сомнением в голосе спросил Яс. – И если да, лучше расскажи о ней всем, а то вдруг с тобой что случится.

А этот Яс, похоже, никогда не был лучшим другом Инкара, взял себе на заметку Пламен.

– Обязательно, – улыбнулся он. – Но позже. А сейчас верь мне. Все будет хорошо.

Пустые обещания и ложь: Пламен и первую свою империю на этих же кирпичах строил. Может, поэтому все так быстро развалилось?

– Собери всех, пусть будут готовы, – велел он Ясу, решив давать ему больше распоряжений, чтобы времени на раздумья у того было меньше. – Небесный огонь скоро прекратится, я это чувствую. Вернемся в город, посмотрим, что там осталось, и что можно взять с собой в дорогу. Все пойдем, надо держаться вместе. Я вижу будущее. Оно – в земном раю Тайваза.

Яс бросил на него странный взгляд, но возражать не стал и спустился к людям. Сам же Пламен подошел к выходу из пещеры и всмотрелся в темно-синюю даль чужого ему мира.

Редкие огненные шары еще падали с неба, но все больше в море, далеко от полуострова. В воздухе пахло серой и гарью, среди которой выделялось зловоние сгоревших на утесе трупов. В тот момент Пламена охватили два несовместимых чувства.

Вид огненных шаров, их мощь и разрушительная сила вызвали в нем ностальгию по некогда былому величию. Стихия огня всегда давалась ему с трудом. Даже в лучшие свои годы Пламен не смог бы призвать подобный звездопад. После пяти огненных шаров, которые, несомненно, произвели бы оглушающее впечатление на его недругов, Пламен валялся бы в постели с горячкой, а Дарси выпаивала бы его молоком со сладкими водорослями.

Будь проклята его жена! И будь проклят он сам… Тоненький голосок все чаще нашептывал в новое ухо Пламена: а может, черт с ним, с наследником? Стоило ли так поступать с Дарси? Или они с Руантирой все равно убили бы его рано или поздно?

Второе чувство было незнакомым. Оно тревожило его, потому что могло принадлежать только Инкару. В сердце Пламена рядом с костром ревности и мести разгорался новый очаг – и он обещал быть куда сильнее огня первого.

В этом очаге бурлила ненависть к тем, кто явился к воротам Вреста со злом на стяге. Пламен не знал ни одного человека, убитого или увиденного в плен Ревимором, Ревери Черной, Герленом или вампиром Янтаром, но уже называл их врагами. И несмотря на то, что миру оставалось жить шесть дней, Пламен знал, что время у него есть. Он любил разыгрывать долгие партии и был уверен, что Душегуб, закинувший его сюда неслучайно, поможет. С Душегубом, у которого, определенно, имелся здесь свой интерес, Пламен еще собирался разбираться, но, помимо врагов, спешащих к Тайвазу, и очевидных проблем с тем, как собрать в путь выживших, у которых даже телег не имелось, Пламена волновал еще один вопрос.

Что там за демоны, которые, по словам Яса, наводняли путь к Тайвазу? И почему эти земли, сквозь которые лежала дорога в рай, назвали Страной Мрака?

## Глава 5

Две телеги нашлись совершенно неожиданно, но Пламен не представлял, как измученные боевые лошади будут тащить их по лесам и бездорожью.

И все же удача их полностью не оставила. У выживших рыбаков оказалось укрытие в одном из гротов – теперь полузатопленном. Сети и гарпуны Пламена порадовали – все-таки оружие, а вот полупустая бочка соленой сельди навевала неприятные мысли о скором голоде. И хотя в телегах места оставалось впритык для детей, Пламен велел также погрузить жерди и парусину, решив, что надежды на разоренный город нет, а в пути понадобится всякое.

Душегуб, определенно, подстроил ему подлянку, но сдаваться Пламен не собирался. Больше всего ему хотелось вернуться в Золотой Сион и собственными глазами убедиться, что его любимого Маас-Акирата больше нет, как нет и всего острова. Но для этого нужно было обзавестись преданными людьми, а путь к их сердцам лежал через надежду. Они потеряли все, включая уверенность в завтрашнем дне, поэтому Пламен решил начать с нее. Эос у него не пробудился, зато изображать знающего, опытного, умного и стойкого ко всем бедам он умел хорошо.

Правда, ему мешали старухи и дети. Понимая, что нормального общества без них не построишь, Пламен еще не решил, что останется с выжившими из Вреста навсегда. Ему никогда не нравились проигравшие, он словно боялся подцепить от них болезни, неудачи и слабости. Но, пока других слуг на горизонте не объявилось, он будет держаться за эту компанию. Однако от старух и детей все же лучше было избавиться. Подобная обуза выживанию не способствовала. Возможно, он постарается оставить их где-нибудь в дебрях, но надо провернуть все так, чтобы другие не заподозрили. Другие – те, кто покрепче, ему были нужны.

В какой стороне лежит Тайваз, Пламен догадывался интуитивно. Пришлось напрячь голову и вспомнить-таки в подробностях географическую карту империи, которую он, когда только садился на трон, помнил наизусть.

Остров Врест был похож на неправильный треугольник с вершиной, вытянутой к северу. Протяженность у него была не велика, а южные, восточные и западные районы представляли собой покрытое лесом плато на высоте около десяти метров над уровнем моря. Зато на севере начинались горы – туда все и рванули. Какое-то время Пламен печалился по поводу отсутствия кораблей, ведь тогда не пришлось бы идти пешком. Но потом вспомнил, что его капитаны всегда жаловались на сильные течения и острые как иглы подводные рифы, окружающие северные воды Вреста. А дальше начинались ледники – в последнее время активно тающие. Показательно, что никто из королей, покушающихся на его рай (теперь Пламен считал его исключительно своим), не решился добираться до Тайваза морским путем.

Соперники были кем угодно – от злодеев до предателей, но только не дураками. Значит, придется идти пешком, а с чудовищами разбираться по ходу дела. Тем более что сейчас Пламена беспокоила другая задача: как опередить остальных? Даже если Тайваз был просторной горой, всем места точно не хватит. И что делать, если там будет только гора? Голый камень без лесов, лугов, живности?

Между тем, город Врест продолжал горесть, и когда глубоко в ночи группа выживших подошла к руинам крепостных стен, осматривать было нечего. Уцелевший от пожара храм местного бога Барбаса, который стоял за пределами города у ворот, Пламен посчитал везением.

Выдвигаться в лес ночью было опасно, Пламену требовалось время, чтобы подумать, куда идти, а горстка бывших жителей Вреста нуждалась в отдыхе. Погреб храма оказался относительно целым, хоть в потолке его и зияла сквозная дыра от падения огненного шара. Но лучшего убежища поблизости не было, тем более что в подземелье можно было укрыться от ветра, да и ночной холод туда не заползал. Если он правильно разобрался в местной погоде, сейчас в этом умирающем мире царила глубокая осень. Из разрушенного подвала виднелось небо с рваными серыми тучами, и Пламен решил, что это хорошо. Непредсказуемое небо следовало держать в поле видимости.

Разместив людей и выставив одного из недовольных рыбаков на караул, Пламен решил осмотреться. Он не знал, как должен чувствовать себя человек после перерождения, но спать совсем не хотелось. Правда, от внимания Яса освободиться удалось не сразу, а Пламену как никогда требовалось побыть в одиночестве.

– Ты ж нас не бросишь? – прямо спросил парень, схватив его за руку.

– Мутит меня, – солгал Пламен, подавив приступ гнева. Раньше касаться бывшего императора имели права только мать да жены.

– Куда я без вас, – выдавил он кривую улыбку. – Мы теперь навсегда вместе. Глотну свежего воздуха и вернусь. Выступим на рассвете.

Может, Яс ему и не поверил, но преследовать не стал. Решил, видимо, беречь силы для похода в никуда.

По дороге к выходу Пламен остановился рядом с Соболем и Остой, которая держалась с раненым. Однорукий охотник не вызвал у него никаких воспоминаний, память Инкара была заперта на замок, но Пламен преследовал другую цель. Пусть и однорукий, но Соболь был охотником, знал местные леса, и с ним следовало дружить. Пожелав ему выздоровления и выслушав в ответ соболезнования по поводу убитых родителей, Пламен решил, что начало диалога положено. Соболь был немногословным, но понравился ему больше, чем Яс.

Ветер рвал тучи в темных небесах, бросал в глаза сор и пронизывал до костей. В рыбацком тайнике нашлись несколько плащей, один из которых отдали Пламену. Пламен Раух Третий такие обноски в жизни бы не надел, но перерожденному Инкару выбирать не приходилось. Плащ вонял рыбой и дерьмом, однако спасал от ветра, и Пламен кутался в него, как во вторую кожу. Он все еще не терял надежду, что Душегуб пошутил, и, заснув, Пламен очнется в своем былом мире. Там, где острова не ушли под воду, там, где его единственная задача – месть, а не выживание.

Пламен направился к утесу с кострищами, посматривая то на море, то на небо. Быть застигнутым врасплох гневливой стихией не хотелось. Он все еще надеялся, что Эос лишь дремлет и скоро проснется. По меньшей мере, предупредит его об опасности.

Остановившись на границе еще дымящегося леса, Пламен огляделся, толком не зная, что ищет. У него не было четкой цели, а сюда его привела интуиция.

Огненные шары с неба проредили дебри, но сырая после дождей и наводнений древесина горела плохо. Открытого огня не виднелось. Лес смотрел хмуро, неприветливо. Тучи, которые раньше висели неподвижной черной пеленой, разорвались под сильным ветром, и потрепанную землю освещал бледный месяц. У подножья хребта раскинулась болотина, за которой начинался другой лес – его вершины выделялись зубчатой стеной на фоне темно-серого неба.

Пламен поймал себя на мысли, что ему не страшно. В детстве он боялся темноты, чудовищ и призраков. Когда Пламен сел на императорской трон и был вынужден общаться с вампирами, оборотнями и некромантами, то остался лишь страх темноты, но такой нелогичный и всепроникающий, что ему было страшно пройти ночью в туалетную комнату. Поэтому император Пламен завел себе «слуг-светлячков» – так он назвал тех, кто был обязан освещать его путь яркими фонарями днем и ночью в любое время суток. А чтобы подавить недовольство Руантиры, отвечающей за его безопасность, Пламен организовал еще несколько групп «светлячков», задачей которых заключалась в хаотичном передвижении по дворцу. Чтобы наемный убийца – найдись такой чудак, не сразу догадался, в какой части дворца находился император.

Пламен заставил себя разжать зуба, а то челюсти заболели. Матушка Руантира вспоминалась исключительно недобрым словом. Зачем было столько притворства, если его смерть была запланирована?

Наверное, в ней дело – в смерти. Страх исчез, потому что не могло быть ничего страшнее гибели от рук собственной матери.

Он вгляделся в темноту леса, ощущая лишь усталость. И то последнее чувство, вероятно, принадлежало Инкару, ведь это его тело сражалось с врагами, едва не сгорело в костре, а потом спасалось от разъяренной стихии.

Там, где прошлась армия, обычно оставалась лишь пустошь. Все вытоптано конями и людьми, а следы фургонов и телег прочерчивают в земле глубокие шрамы. Но наводнение, пожар, а потом и огненные шары с неба перемесили лес впереди в неописуемую грязевую кашу, и понять, в какую сторону двинулись силы оборотня Ревимора, а куда пошла Ревери Черная, было сложно. Меньше всего Пламен боялся чудовищ, о которых рассказывал Яс. Куда больше – встретиться с вампирами или некромантами. Что там за твари в лесах еще разобраться надо, а вот с Янтаром и Ревимором Пламен раньше дела имел и не понаслышке знал, что те – редкие сволочи.

Хрустнула ветка, привлекая внимание, но то была лишь чудом уцелевшая ворона, скачущая по мертвому дереву. Что-то за интересовало ее внизу в пепле, и Пламен, который еще не обрел твердой почвы под ногами в новом теле, бездумно подошел к корявому дубу, проживавшему свою последнюю осень.

Скрюченные посеревшие пальцы мертвецов были густо присыпаны пеплом. Они выглядывали из черного пепелища, словно тонкие грибы. Кто-то сложил трупы в кучу под деревом, но ни пожар, ни огненные небесные шары не тронули мертвые тела, а потому Пламен без труда узнал лежащую на самом верху женщину.

Не отдавая себе отчета и не понимая, зачем ему это нужно, бывший император Золотого Сиона трудился добрую четверть часа, чтобы стащить тело матери вниз.

Руантира, его убийца, погибла насильственной смертью. Кинжал из ее сердца никто не вынул, хотя гарда была украшена бриллиантами и рубинами. Но кому интересны драгоценности, когда наступил конец света. В такие дни важны хлеб, простой меч, сильный конь и карта с указанием места, где спастись.

Кинжал принадлежал императорскому роду Раухов и использовался во время семейных ритуалов – свадеб или похорон. Пламен резал им палец, чтобы капнуть кровь в чашу и испить ее вместе с Дарси на своей свадьбе. Этим же кинжалом касались лба его мертвого отца во время церемонии передачи власти ему, Пламену. Наверное, мать захватила оружие исключительно из сентиментальных соображений. Пламен никогда бы не подумал, что им можно убить, как, наверное, и сама Руантира. Убийцей был кто-то из сионцев, кто-то, кому она доверяла. Пламен сразу не поверил Ясу, что мать-императрица упала с крепостной стены. В свои сорок шесть Руантира находилась в превосходной физической форме, и не было в мире мечника, кто мог бы биться с ней на равных.

Мать можно было убить, только застав врасплох. Впрочем, как и самого Пламена.

Но почему же, думая обо всем этом, он не чувствовал ни подступающих слез, ни кома в горле, ни спертого дыхания? Пламен спокойно разглядывал лицо мертвой матери и вдруг подумал, что никогда не был на нее похож. А сейчас и подавно. От этой мысли он едва не расхохотался, но вместо смеха изо рта вырвался лишь сдавленный хрип.

А потом Пламен сделал то, что точно от себя не ожидал. Опустившись на колени, он прижался лбом к холодной плоти Руантиры и прошептал молитву Душегубу с просьбой отнестись к ее душе с уважением и заботой. Селеста познакомила его со всеми религиями мира и много рассказывала о том, как в разных частях света по-разному верят в то, что случается с мертвецами после смерти, но Пламен собственной версии загробной жизни не имел, предпочитая плыть по течению. А сейчас, после своего воплощения в Инкара, и вовсе запутался.

Сняв плащ, Пламен принялся за дело. Руантира всегда боялась огня, но любила землю и цветы, подолгу копаясь в розовой клумбе в своем саду. Роз, как и других цветов, осенью, да еще и после пожара, было не найти, поэтому Пламен выкопал неглубокую яму, присыпал тело матери землей и пеплом, нарисовал на холме цветок, а сверху набросал веток и корней, пытаясь хоть как-то защитить сооружение от свирепого ветра.

Мать у человека одна. И судить ее будут боги, вселенная и высшие силы, к которым Пламен себя не причислял. Пусть их с Руантирой разногласия закончатся здесь, на этот пепелище. Дальше Пламен пойдет своей дорогой – без тех, кто обидел его, и без тех, кого обидел он.

Он постоял немного, неприязненно разглядывая свои черные от грязи ладони и пытаясь вспомнить о матери что-нибудь хорошее. А ведь в памяти сохранилось много чего, ну и пусть, что все эти моменты относились ко времени, когда он сел на трон. В иллюзиях Пламену всегда было тепло и уютно.

Внезапно очнувшись, он понял, что завтра утром от него потребуют направления, следовательно, надо осмотреться, чтобы понять, куда идти. Ничего другого не придумав, Пламен полез на дерево, возвышавшееся над могильной кучей.

За этим занятием его и застали вышедшие из леса люди. Он до последнего надеялся, что его не заметят. Однако группа оборванцев, которая, вероятно, спасалась от огненного дождя в каких-то земляных пещерах, уверенно направилась к нему. Испачканные люди выглядели, как черти.

– Эй, человек! – прокричал смуглый бородач, хромавший впереди. Все они были какими-то покалеченными: один руку к телу прижимал, другой за бок держался, третий ковылял с наспех перевязанной головой. Всего человек пятнадцать мужчин и женщин.

– Ты местный? Помоги нам!

Пламен сглотнул, отказываясь верить тому, что видели его глаза. Явно эти заплутавшие были в отчаянии, потому что просить помощи у грязного незнакомца подозрительного вида, сидящего на дереве – последнее дело. Впрочем, все они тут были грязными и подозрительными. А еще эти выжившие имели глаза, волосы и лица сионцев, его земляков, отчего у Пламена образовался ком в горле.

Сверток на руках одной из женщин вдруг оглушительно заорал, прорезав ночную тишину воплем проголодавшегося ребенка. На несчастную мать зашикали, она же принялась безуспешно успокаивать младенца, который успокаиваться не желал.

– Ты один? Говорить можешь? – с трудом перекричал ребенка бородач. – Нам еда нужна. У моей жены еще есть молоко, но оно скоро пропадет.

Как будто Пламена волновали его проблемы. Впрочем, ностальгия его все же охватила. Как никак то были его земляки. Четверо мужчин и восемь женщин, одна с младенцем. Сионцы, которых его мать Руантира привезла на остров Врест, чтобы найти новую жизнь в Тайвазе.

– Могу говорить, – выдавил из себя Пламен, но слазить с дерева не спешил. Не нравился ему бородач.

– Императрицу тут похоронил, – сказал он, кивнув на пепельный холм, внимательно наблюдая за реакцией людей. Большинство были настолько измотанными, что не обратили на его слова внимания. Ведь в них не звучало «хлеб», «вода», «спасения», а только на это они сейчас могли отреагировать. Впрочем, бородач удивился:

– Руану? Да будь она проклята, это из-за нее мы здесь оказались. Мы плыли к чагарам, когда она захватила наш корабль и убила капитана и лоцмана. Я знаю, что эти земли называют Страной Мрака. Ты человек или чудовище?

Пламен вспыхнул от дерзких слов сионца, но потом напомнил себе, что прошел целый год, и Руантира, видимо, давно потеряла статус императрицы-матери. Интересно, вообще, кто-нибудь помнил его империю?

Человек он или чудовище – хороший вопрос. Надо будет задать его себе чуть позже, когда появится конкретный план действий.

– Я из Вреста, – сказал Пламен, вспомнив, что носил личину Инкара, который выглядел, как типичный врестовец. – И нас тут…

Он оборвал себя на полуслове. Неизвестно, какие намерения у этих людей, а он, вроде как, уже нашел сообщников. Вдруг сионцы перебьют последних врестовцев? Впрочем, оружия у мужчин Пламен не разглядел, зато видел явные следы истощения и безнадеги.

Он еще раздумывал, чью сторону принять, поддаться ли ностальгии, взять сионцев с собой, тем самым увеличив нагрузку и так на скромные запасы, или отправить их восвояси, ведь даже у врестовцев не было гарантии дожить до завтрашнего дня, когда вдруг его взгляд упал на женщину с младенцем. К ней подошел бородач, ласково приобняв за плечи.

– Попробуй покачать его, Дарси. Я добуду еду для нашего мальчика.

## Глава 6

Пламена словно молнией прошибло. Если бы не это имя, он бы ни за что не стал вглядываться в грязное лицо женщины. Но там, под слоем сажи, пепла и грязи, скрывалось нечто важное, нечто, от чего его мир снова перевернулся.

Не иначе как злой волей Душегуба ему было суждено встретить на этой земле двух женщин, изменивших его мир навсегда. Одну он увидел мертвой, зато другая была живее всех живых, да еще и с младенцем, тоже живым.

И хотя невзгоды и время состарили Дарси лет на пять, Пламен ее узнал. Может, Нежный Цветок Долины Ручьев и была в грязи с ног до головы, но взгляд ее оставался кристально чистым. Она смотрела на него с надеждой, как никогда Дарси императрица не глядела на своего императора.

Ты убила троих наших детей, но родила сына этому бородатому недоумку, с горечью подумал Пламен, все еще отказываясь верить в то, что Душегуб устроил ему такую изощренную пытку. Почему из многотысячного населения Золотого Сиона выжила Дарси со своим любовником? Пламен не узнал бородача, но догадывался, что тот участвовал в заговоре против него, был тем самым главным звеном цепи, которую Пламен так и не смог разорвать.

Подавить гнев удалось не сразу. Сейчас Пламен не был коротконогим уродцем с бочкообразным туловищем. Руки и ноги у него были крепкими, нормальной длины, а голова соображала ясно. Инкар был моложе бородача лет на двадцать, и, вероятно, сильнее. Можно было напасть прямо сейчас, воткнуть ему в сердце ритуальный кинжал, отомстив за мать и жену, ведь, вероятно, это бородач убил Руантиру. Пламен не хотел никаких доказательств и объяснений. Достаточно было, что он видел и чувствовал.

Спрыгнув с дерева, он нащупал кинжал, который спрятал в складках плаща, и медленно направился к сионцам. Может, убить их всех? Особенно, Дарси. Заколоть младенца у нее на глазах – пусть мучается.

Тем временем его некогда самая любимая женщина наклонилась к ребенку и с такой любовью поцеловала того в лоб, что Пламен преисполнился решимостью немедленно покончить с прошлым. Возможно, потом и с собой тоже. Этому миру осталось шесть дней. Тайваз маленький, доберутся туда те, кто ушел первым: вампиры, оборотень Ревимор, король Герлен или некроманты. Ни у сионцев, ни у врестовцев не было ни одного преимущества перед чудовищами-мавари и колдунами. Они проигрывали во всем, но особенно во времени.

Дарси вдруг подняла глаза на Пламена-Инкара, и он увидел ее слезы. Странно, они не тронули его, когда она рыдала во время пыток в Чернильной Башне, но сейчас ему почему-то стало нехорошо. Оказывается, вместе с сильным телом ему достался слабый и податливый, как хлебный мякиш, характер Инкара. И Пламену не показалось, что якобы «друг» Яс постоянно порывается командовать в их дружбе. Инкар был, очевидно, ведомым и удобным для всех вокруг, что Пламена совершенно не устраивало.

– Пожалуйста, помогите нам, добрый господин, – сказала его бывшая жена, и Пламен вдруг понял, что он не сможет ей отказать.

Его злоба, ненависть, жажда мести и отчаяние разбились вдребезги об этот жалобный тон и взгляд голубых глаз, который он когда-то так любил. И, кажется, любил до сих пор. Будь проклят Инкар со своим мягкосердечием! В бывшем теле Пламен даже слушать не стал бы убийцу своих детей, но Инкар развесил уши, внимая ее лживой мольбе.

Найти компромисс с Инкаром оказалось не просто. Наконец, Пламен договорился с собой на том, что возьмет сионцев в дорогу, ведь, во-первых, в их группе были физически здоровые мужчины, а во-вторых, они были его последними подданными.

Но Дарси вместе с младенцем он сбросит в первую попавшуюся пропасть, а таких в умирающем мире должно образоваться предостаточно. Но до этого заколет бородача у нее на глазах – ударом в сердце. Пламен до сих пор не решил, хочет ли он мстить за мать, которая убила его самого, но согласился, что убить любовника его жены и заговорщика – дело святое.

– Я князь Инкар, – представился Пламен, пряча кинжал в кармане плаща. – Пойдемте со мной. Нас осталось немного, но утром мы собираемся отправиться к горе, ее называют Тайваз. Там безопасно. Здесь, в городе, ничего не осталось.

– Слава Душегубу! – выдохнул Бородач с явным облегчением на лице от того, что есть надежда. – Я Коваль, раньше служил лекарем у самого императора, а сейчас просто тот, кто хочет жить. Это моя жена, а они, – он кивнул на оборванцев, – последние из Золотого Сиона. На Врест высадилось много наших, но почти всех убили некроманты Ревери Черной и вампиры. Мы выжили только потому, что провалились в подземную пещеру в этом лесу, когда убегали.

Я не помню тебя, гнида, подумал Пламен. Впрочем, кого из слуг он помнил в лицо? Только тех, кто мельтешил поблизости. Этот же вполне мог плести заговор, скрываясь за спинами других лекарей, которых во множестве содержал императорский двор.

С трудом заставив себя кивнуть, Пламен поскорее отвернулся, чтобы не смотреть долго в лицо Дарси. А то вдруг он не выдержит и захочет в нее плюнуть.

До храма они шли долго, причем Пламену пришлось останавливаться и ждать. Его новые ноги несли быстро, а вот группа выживших с трудом ковыляла.

Отыскав среди спящих Яса, Пламен растолкал его и рассказал о новеньких. Тот лишь пожал плечами.

– Жратвы у нас дня на три было, а с этими и до завтра не хватит. Дичи в лесу не осталось, рыба тоже ушла. Если не отобьем провиант у кого-нибудь из тех, кто ушел вперед – у некромантов там или у колдуна Герлена, нам конец. Хотя вдруг повезет, и мы все, не мучаясь, провалимся в бездну.

Такие настроение не воодушевляли, но и Пламен устал всех подбадривать. Да и эмоции от встречи с Дарси зашкаливали. А потому, велев новеньким устраиваться самим, решил вздремнуть пару часов, чтобы прояснить голову.

Вопреки ожиданиям, остальные врестовцы приняли новеньких доброжелательно. Женщины особенно суетились вокруг Дарси, стараясь устроить ее получше. То ли от его бывшей жены еще веяло духом императрицы, то ли женщина с младенцем в последние дни умирающего мира символизировала надежду, и все старались к этой надежде приобщиться. Сионцы, прибывшие с Дарси, обращались с ней заботливо, но просто, а значит, не знали о ее бывшем статусе.

Пламену неожиданно захотелось узнать о ней все: как она выжила; где скрывалась; что случилось во дворце сразу после его смерти… Судя по словам Яса, прошел год после того, как Золотой Сион скрылся под водой. В младенцах Пламен разбирался плохо, но на вид тому было не больше двух-трех месяцев. Неужели Дарси уже была беременна, когда он бросил ее в темницу? А вдруг… Мысль была слишком дерзкой даже для Пламена.

Вдруг это его ребенок? Тогда почему она не убила его, как остальных? Может, сама не могла разобраться в том, кто отец? Вероятно, Дарси уже тогда изменяла ему с Ковалем. Перед Пламеном стояло множество вопросов, от решения которых зависело, встретит ли он завтрашний день, но сейчас его больше всего интересовало, чей ребенок.

Как же теперь быть? Мир словно перевернулся с ног на голову еще раз. И Душегуба он не устанет проклинать.

Заснуть Пламену не удалось, и проворочавшись на холодном полу, он поднялся на разрушенную стену, отправив караульного спать. В животе бурчало от голода.

И хотя его новый народ с удовольствием поужинал селедкой из той бочки, что нашли в пещере рыбаков, однако лично Пламена от затхлого запаха рыбин едва не стошнило, и к «ужину» он не притронулся. Остатков сельди хватит на завтрак, но к обеду есть будет нечего. Вряд ли к утру звери вернутся в лес, а рыбы в море. Повезет еще, если удастся поймать крыс, хотя интуиция подсказывала, что грызуны покинули Врест задолго до того, как началась катастрофа.

Впрочем, Пламен хоть и чувствовал голод, но вполне терпимый. Может, Инкар нажрался чего перед тем, как вампиры его поймали и уложили на костер? По подсчетам Пламена, он провел почти сутки в новом теле, однако давиться вонючей рыбой не захотел, а значит, голод его еще не терзал настолько, чтобы он ел что попало.

Внезапная мысль не давала покоя, в результате Пламен снова растолкал Яса.

– В рыбацком гроте я видел старые бревна. На них росли грибы. Древесные грибы редко бывают ядовитыми. Пусть их кто-нибудь соберет.

Яс вытаращил на него глаза:

– Но люди такое не едят!

Это у вас не едят, хмыкнул про себя Пламен, который уже был уверен, что видел обычный трутовик. В свое время Пламен увлекался ядами и мог безошибочно отличить гриб ядовитый от съедобного. Конечно, природа Вреста могла преподнести сюрпризы, но Пламен был готов рискнуть. Грибная похлебка казалась куда привлекательнее вонючей рыбы. Он же должен когда-то захотеть есть, а кроме него самого, кто еще о нем тут позаботится?

Спать совсем расхотелось, и он снова поплелся на стену, ругая про себя медленное солнце. Если бы не вампиры, которых Пламен побаивался, он придумал бы веский довод, чтобы всех поднять и отправиться в путь ночью.

На лестнице его внимание привлекла девочка-подросток, которая, подтянув колени к груди и сжавшись в комок, что-то прятала в широких рукавах рваной туники. Девчонка устроилась спать в перевернутой каменной чаше, где-то когда-то, вероятно, росли цветы. Поймав его взгляд, она испуганно отвела глаза, но интуиция Пламена уже проснулась. Пройти мимо было никак нельзя.

– Дай сюда, – мрачно сказал он, протянув руку.

– У меня ничего нет, – пискнула чумазая девица. На вид ей было лет пятнадцать.

Решив, что у него нет ни сил, ни времени на любезности, Пламен схватил девку за руку и заставил разжать пальцы.

Сначала оба молча смотрели на молодую картофелину, выкатившуюся из ее ладони на пол, потом подросток отчаянно зашептала:

– Пожалуйста, не отбирайте, она из маминого сада, последняя. Это память, ее нельзя есть. Не говорите никому, умоляю вас.

Совсем дурой стала, даже с какой-то грустью подумал Пламен, подбирая картошку. Потеряла семью и заболела головой, а может, всегда такой была.

– Сам разберусь, – бросил он и, забрав картофелину, сунул ее в карман.

Девица заголосила, но Пламен замахнулся кулаком, и та тут же присмирела. Язык силы, он универсален. Велев ей убираться вниз, в подвал, к остальным, Пламен проследил, чтобы девка выполнила приказ, сам же продолжил подниматься по лестнице. Настроение немного улучшилось.

Картофелина вызвала приятные воспоминания о картофельном салате с печенью и зернами граната, который ему часто готовила Дарси. Почему она просто не отравила его? Ведь Пламен доверял ей безоговорочно. Стерва, одним словом. Дарси он никогда не сможет простить. Скорее всего, ему придется убить ее где-нибудь в лесу. Рай с бывшей женой, а тем более с ее новым мужем и неизвестно чьим ребенком не представлялся возможным.

Снаружи неистово бушевал ветер, и, хотя полоска неба над горизонтом начала светлеть, Пламен не понимал, как они отправятся в путь по утесам при такой погоде. Ему казалось, что ветер вот-вот снимет с него кожу.

Спрятавшись внутри обвалившейся стены, бывший император присел на землю и принялся перекатывать картошку в пальцах, пытаясь не погрузиться в уныние. Но мрак в душе частенько подкарауливал его и в той жизни, а в этой и вовсе грозился стать его владыкой.

Пламен отчаянно старался не думать об Эосе. Вероятно, именно это чувство потери и заглушало другие ощущения. Пламен хотел есть, но от сильного голода не терзался. Он хотел спать, но при этом его мучила бессонница. Из его рта вырывались облачка пара, а лужи покрылись коркой льда, но ему хватало плаща, и он не мерз. Все это из-за потери Эоса, догадался Пламен. По этой причине не было сна, не чувствовались ни холод, ни голод. Не все стихии давались ему легко. Например, с огнем Пламен мучился всегда, иной раз получая ожоги. С водой он тоже не дружил, часто задыхаясь после управления дождями.

«Есть две страшные стихии, сынок, – говорил отец, пожалуй, единственный человек, который относился к Пламену с искренней теплотой и любовью. – После пожара остается чистое место, и после наводнения тоже остается чистое место. Будь осторожен, и всегда бойся огня и воды».

Другое дело – земля. Она была спокойной стихией, которая уравновешивала буйный нрав Пламена. Но к ней он обращался редко, разве что мог вырастить за ночь розы в саду для Дарси. Что еще делать с землей, Пламен не знал. К разрушительным началам этой стихии он предпочитал не обращаться, ведь после землетрясения даже чистого места не оставалось – одни руины.

Поэтому, укрепляя свою власть в Сионе, Пламен предпочитал мучиться с огнем и водой, а землю обычно оставлял для приятных моментов. Например, чтобы порадовать главную жену, которая на самом деле не заслуживала ни одной секунды его времени.

Повинуясь внезапному порыву, Пламен поскреб ногтями мерзлую землю и, с трудом вырыв неглубокую яму, закопал в ней картофелину. Просто так, бездумно. Он не знал, почему решил отобрать ее у девчонки. Может, для того чтобы ненадолго снова побыть Пламеном, а не Инкаром?

«Барбас, я хочу картофельный салат с гранатом и заячьей печенкой», – мысленно произнес Пламен, решив молиться исключительно местным богам. И пусть Душегуб прозябает в забвении. После того что он с ним сделал, этот бог больше не стоил его внимания.

«Пошли мне зайца, спелый гранат и урожай картошки, а я построю тебе храм, если останусь в живых».

Пламен что-то еще просил у Барбаса, но его все-таки сморил сон.

И нет чтобы провалиться в небытие и не мучиться никакими образами – прошлого, настоящего или будущего, но кто-то из богов, а вероятно, обиженный Душегуб, наслал на Пламена кошмар, да такое яркий, что он запомнил его в мелочах.

У него даже сомнений не возникло, что за люди взывали к его помощи. Они висели подвешенными на деревьях головами вниз, а в их разорванных животах копошились демоны. Пламен все прочувствовал: и тошнотворный запах внутренностей, и боль, и тягучую смерть, которая приближалась небыстро. Инкар тут же напомнил, что за женщина протягивала в мольбе руки, и что за мужчина хрипел от боли. Те, кто дали Инкару жизнь, те, к кому Пламен не имел никакого отношения. Вероятно, то был вещий сон, и видел он смерть князя Мертидота и его княгини. Тех, кто еще недавно правил Врестом. Родителей Инкара.

Проснувшись, Пламен потряс головой, отряхиваясь от кровавых образов и напоминая себе, что ему плевать на людей этого мира. Всегда был важен только он сам. Ничего и сейчас не должно меняться.

Рассвет еще не занялся, а значит, спал он не больше получаса. Пламен потянулся и забыл, что еще хотел сделать. Так и застыл с открытым ртом, не веря глазам. Вдоль разрушенной стены храма зеленели картофельные кусты, занимая каждый свободный клочок земли. От холода листья свернулись и пожухли, но не было сомнений, что под землей прята