Мария Брегман
Челновая

Мария БРЕГМАН

ЧЕЛНОВАЯ

Москва

Союз российских писателей 2025

УДК 821 Брегман М. Г. ББК 84 (2 Рос=Рус) 6-4

Б87

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры зРФ и техническом содействии Союза российских писателей

Б87 Брегман, Мария. Челновая / Мария Брегман. — Москва : Союз российских писателей, 2025. — 160 с., ил.

ISBN 978-5-901511-63-3

Есть книги-саги, книги-трагедии, в них громыхают войны, рвутся судь-бы, стучат колесами поезда, вертятся турбины горя. У этой книги тихий гром, и тихий стук, и тихий шаг. Тик- так — время в ней идет назад, время возвращается в память. Говорят, мы уходим в свет. Возможно, этот свет — осененный памятью миг нашего детства.

Где-то очень далеко, за полем, городом, морями и лесами, стоит малень-кий домик, из него ранним утром выходит бабушка, на лавочке перед домом улыбается кот. Бабушка смотрит на тропинку, ведущую к калитке, и ждет нашего возвращения в детство.

Где-то очень далеко — и моя, и твоя Челновая. Пусть нас там обяза-тельно ждут.

УДК 821 Брегман М. Г. ББК 84 (2 Рос=Рус) 6-4

Рисунки Саши Николаенко

ISBN 978-5-901511-63-3

© М. Г. Брегман, 2025

© Саша Николаенко, рисунки, оформление обложки, 2025

© Екатерина Арт (Омельченко), дизайн обложки, 2025

О

рассказах

Марии

Брегман

«ЧЕЛНОВАЯ»

Всем известна классическая история из жизни Нобе-левского лауреата Уильяма Фолкнера. Его старший това-рищ, талантливый Шервуд Андерсен, как-то сказал ему: все ваши знания о мире касаются территории с почтовую марку где-то на Миссисипи, впрочем, и этого достаточно. Не каждому начинающему писателю так повезло, как Марии Брегман: у нее есть эта «почтовая марка», и пусть она не на Миссисипи, а в Смоленской губернии, это даже лучше. Мария сама объясняет, почему. У нее проскальзы-вает фраза по поводу какой-то смоленской деревни: мол, там жил и работал Глинка. Русская равнина очень плотно

заселена культурой.

Но не о собственно культуре тут пойдет речь. Существует высказывание, очень многим оно припи-

сывается. Мне кажется, что первым на эту тему высказал-ся Навуходоносор II. Звучит оно так: все мы родом из дет-ства. Это известно всем тысячи лет, но тема эта не может устареть. И вот перед нами очередной вариант освоения этой темы.

Мне представляется, что Мария Брегман очень хоро-шо назвала свой цикл рассказов — «Челновая», это как

«Суходол» у Бунина. Место душевного притяжения. Из предисловия мне стало известно, что название пришло не сразу, сначала автор хотела назвать цикл «Баба Тоня». И это тоже было бы в известной степени оправдано. Баба Тоня занимает особое, центральное место в том детском

космосе, который описывает молодая писательница. Туда она постоянно возвращается на волне воспоминаний, пе-реживает новые и новые волнующие моменты. Рассказы в этой рукописи встречаются и самые маленькие, такие как «Ураган», и вполне себе пространные, но неизменна тема, постоянно авторское благоговение перед прошлым, попытка воплотить воспоминание в слове.

На меня наибольшее впечатление произвели такие тексты как «Свёкла», «Баба Тоня» и особенно — «Ноч-ное». Как объяснишь современному подростку всю пре-лесть, таинственность и переживания этого события!

Что, спросят у меня, Мария Брегман достигла идеаль-ных форм на избранном пути?

Нет, это только начало, но начало многообещающее.

Михаил Попов, писатель, член Союза писателей России.

РОДОСЛОВНАЯ

Я родилась в Москве в 1976 году, но малой родиной считаю Смоленскую область, где родилась моя бабушка. Я всегда чувствовала притяжение к земле, чувствовала, как энергия переполняет меня, когда я вижу распаханное поле. И я поступила в Тимирязевскую академию, на фа-культет почвоведения, агрохимии и экологии.

Ничего нет случайного. И встреча с выдающимся рус-ским писателем Юрием Витальевичем Мамлеевым во многом определила мою дальнейшую жизнь. Тихими длинными вечерами мы сидели с ним и его женой Ма-шей за круглым столом на их даче, и я читала Юрию Ви-тальевичу свои первые рассказы. Он всегда внимательно их слушал и давал советы, направлял меня и просил:

«Маша, пишите. Пишите больше. Что видите, что пере-живаете, особенно пишите о вашей деревне, там ваша сила и ваше вдохновение».

Меня всегда сильно тянуло к земле. Но жизнь сложи-лась иначе. После окончания института я начала рабо-тать в Государственном театре классического балета

Натальи Касаткиной и Владимира Василёва, что еще больше развило мое восприятие красоты мира и музыки, и я стала много писать. Затем была работа на телеканале

«Культура», которая изменила мою жизнь, все более пе-реводя ее в творческое русло.

Но особенно наполнилась жизнь, когда появился мой первый сын Ян, а потом второй сын — Мартин. Они мои вдохновители. Хочется открыть им свой мир, как я его вижу, свои ценности, которые хочется им привить. С са-мого рождения сыновей я стала привозить их в свою род-ную деревню. Показывала ценность земли, передавала умение жить в природе, понимать законы леса и живот-ных. Пыталась дать почувствовать единение с природой и ощущение жизни на своей земле. И еще я хотела запечатлеть это на бумаге, отразить в текстах главное для меня.

Было у моего цикла рассказов о родной деревне два названия: «Челновая» и «Баба Тоня», вернее, «Тетя Тоня». Потому что нельзя назвать ее бабушкой, такова она, Шаманиха, женщина, помогающая всем, и жизнь, и быт которой я впитала.

Челновая. Так называется деревня в Смоленской об-ласти, которую я считаю своей малой родиной. Связь по-колений, традиции и жизнь в деревне — вот то немногое, что я хотела выразить на страницах моей книги. Описы-вая шаг за шагом деревенский быт, я хотела погрузить своего читателя в удивительную и познавательную ат-мосферу русской глубинки, раскрыть ценность единения с природой и посмотреть глазами городского человека на иной мир, наделенный иным смыслом.

Много тайн хранит деревенская душа, она неразрывно связана с родительским домом, родовым гнездом, тради-циями отцов. Природные циклы выражены в деревне

очень остро, и жизнь здесь, как и времена года, резко от-личается своей наполненностью.

Не всем так повезло. Есть у людей город, дом, кварти-ра, дача со всеми удобствами. Но нет чего-то родного и близкого, такого, что не измеряется машинами и квар-тирами. Оно в воздухе, в небе с перьевыми облаками, в ласточках, сидящих на проводах, в речке, что навсегда останется в памяти детства, в парном молоке и вкусе лес-ной земляники. И хочется снова и снова возвращаться сюда, чтобы вспомнить себя, отряхнуться от налета чу-жой жизни и почувствовать стук своего, настоящего, жи-вого, бьющегося часто-часто благодарного сердца.

В сложное время пандемии я переехала с семьей на са-моизоляцию на свою малую родину. В деревне жизнь не изменилась, все как было еще в моем детстве. Это отдель-ный мир, отдельная цивилизация, и моя проза неразрыв-но связана с ним и уходит корнями в родную землю.

Мария Брегман

ЧЕЛНОВАЯ

Бабушка моя из деревни Нешево родом. Дом там стоял такой добротный. Но когда ее маму парализовало, дети приехали к ней и стали решать, кто из них заберет к себе родителей. Ближе всего жила к Нешеву сестра Надя. Она и сказала: я заберу, но только дом мне тогда в Нешево останется. Что делать, раз сказала — так сказала. Обиде-лись, конечно, на нее остальные сестры и брат, но при-шлось согласиться. Моя бабушка тогда уже в Москве жила, но хотелось ей в отпуск приезжать к себе на родину, в Смо-ленскую область. Хорошо, сестра ее младшая, Шура, по-звала к себе. «Приезжай, — говорит, — к нам. Я сейчас с мужем и двумя детьми в деревне Челновой живу. Рабо-таю здесь в клубе, фильмы показываю». Бабушка и моя мама с мужем собрались и поехали. Меня тогда не было еще. И стали они каждый год в отпуск ездить в Челновую. У мамы сестра моя Оля родилась, потом, через три года, и я. Привезла она из Москвы меня в деревню, мне еще трех месяцев не было. Бабушка люльку подвесит к потолку в пуне, где сено лежит, марлей меня закроет, и сплю я там

весь день. «Арсентьевна, — кричали соседи моей бабуш-ке, — Маша в пуне плачет!»

«Ничего, сейчас приду!»

А мама брала меня в лес. Коляску возьмет и идет за грибами. В лесу удобно: в низ коляски грибы кладет и едет дальше, собирает. Как обратно возвращается, за-ходит на Проварище, в грибоварню. Грибы сдаст, деньги получит сразу — так подрабатывала она.

И жили мы весело в одном доме все. Тети Шурины дети, Леня с Толиком, утром рано вставали на рыбалку. Щуку огромную принесут, нажарит бабушка — всей семье хватит. А ту рыбу, что поменьше была, вешали на чердак сушить, а совсем мальков кошке отдавали на корм.

Раз напросилась я с ними на вечернюю рыбалку. Сели на самом высоком берегу Днепра, кинули удочки вниз. Сидим, ждем. А я волнуюсь: вдруг поймают… Поймали окунька. Положили в ведро, а сами дальше удочки заки-нули, сидят, ждут. А я уже не на поплавок смотрю, а все на этого окунька, что в ведерке. Он всей спиной выгиба-ется, рот открывает, прямо в глаза мне смотрит. Я возьми и выпусти обратно. Как же меня Леня с Толиком ругали! Больше не брали с собой на рыбалку. Но я и сама больше не хотела с ними. А один раз зайца в лесу поймали, домой принесли. Хорошо, сбежал он от них быстро, жалко так мне было зверюшку.

Приезжали мы так каждое лето к ним. Пока не по-ругалась моя бабушка с сестрой. Хорошо, тогда рядом Никаноровна дом соседний продавала. Отдала бабушка денег. Та расписку ей написала. Вот и все оформление. И переехали мы в свой дом. Старинный, довоен-ный еще.

Как же мне интересно тогда было в том доме все рас-сматривать! Большая русская печь в центре стояла. Прялка

в углу. А над прялкой икона весела. В сенцах лавка длин-ная была. Там мы ведра ставили. Из колодца мама воды принесет. Два ведра поставит. И рядом ведро стояло, а в нем трехлитровая банка с молоком в воде, чтобы не прокисло. Холодильника тогда не было у нас. Мама рас-сказывала, что ее бабушка жабу в молоко кидала, чтобы не скисло. Но мы решили, что лучше в ледяной воде мо-локо сохранять.

Прямо как в дом войдешь, была кладовка с подполом. Там в железном баке продукты мы складывали. В даль-ней комнате за занавеской два сундука стояло больших. В одном мы сладости и крупы хранили. А в другом — из одежды и белья самое ценное. Дверей тогда в комнатах не было, только занавески и перегородки делали вместо стен, это чтобы печка, которая стояла в центре дома, теп-ло свое отдавала по всему дому.

Умывались мы под рукомойником. В него водичку на-льешь. А внизу ведро ставили.

Утром, как вставали мы с сестрой, идем умываться, а мама водичку теплую наливала. Так приятно! А то ледя-ной, из колодца, холодно было умываться. Бабушка утром печку затопит, кашу в чугуне поставит. А раз чуть не умо-рила она нас. Мама тогда в Москве была, на работе. А мы с бабушкой жили. Спали мы с Олей вместе на одной кро-вати. Просыпаемся вдруг и не можем понять, что с нами. Ног и рук не чувствуем. Как вышла я из дома, не помню даже. Только помню, как упала сразу на траву и стала ка-таться по ней, полчаса так лежала, и отошло тело, слу-шаться стало. И в голове начало проясняться. Потом я уз-нала, что угорели мы с сестрой. Еще немного, и не проснулись бы мы тогда. Бабушка печку истопила, а ког-да трубу закрывать стала, не увидела, что еще полено одно догорало. А закрывать можно, только если малень-

кие угольки остаются и догорело все. Вот угарный газ и пошел не в трубу, а в хату.

Но забылся этот случай быстро. Жили мы в своем доме очень счастливо.

А сестра бабушкина уехала из Челновой в город, не стало здесь работы, как развалился Советский Союз и за ним колхозы. А дом свой продала. Да неудачно, недолго они прожили, еще раз продали… И так никто и не стал там жить. Развалился тот дом, стоит теперь покосивший-ся и без крыши. Весь зарос бурьяном.

14

НЕШЕВО

—

Поехали

завтра

в

Нешево,

—

предложила

я

маме.

— Тянет меня туда.

До Нешево от Челновой недалеко на машине ехать. Сначала до Ельни нужно доехать. Потом двадцать ми-нут — и Новоспасское село, где Глинка родился и рос. А от Новоспасского по песчаной дороге еще семь киломе-тров — и Нешево наше. Оттуда я. Вернее, не я, а мои ба-бушка, прабабушка и прадедушка.

—

Поедем,

доченька,

и

на

кладбище

в

Ельню,

—

обрадо-

валась

мама.

—

Там

тетя

моя

Вера

Арсентьевна

похороне-на, и моя бабушка Вера Ивановна, и дед Арсей Петро-

вич.

—

Мама

даже

перестала

чистить

картошку,

задумалась.

—

Серьезный

был

дед.

Как

же

мы

все

его

боялись, и жена его боялась, и дети! Сядем мы кушать. Бабушка

в пять утра, как корову подоит, печку растопит, суп туда поставит томиться. Вкусный суп получался. Молоко на-льет, овощи все, что с огорода, положит. И драников на-печет. К обеду и ужину готово все. Только чугун достать, поставить

на

центр

стола

и

ложки

положить.

Сидят

все

тихо, едят. Если слово скажешь, то дед Арсей ложку возь-мет и так в лоб ударит, что ложка из дерева расколется. Слушали его все. Боялись сильно. Один раз мама моя, — продолжила рассказ мама, — чашку его любимую разби-ла. Так испугалась, что побежала она на речку, чтобы уто-питься. Но жил на деревне один немой парень. Схватил он маму. Спас.

А бабушка Вера какая добрая была! Из всех деревень вокруг к ней люди съезжались. Лечила она их, заговари-вала. Идет она по деревне, если увидит пьяный какой в канаве лежит, вытащит, поможет, никогда мимо не пройдет. Очень добрая была и работящая. Спала на лавке у печки, даже раздеться не успевала, так и заснет в тело-грейке, калачиком. Я много могу про них рассказывать. Поедем завтра.

Утром мы встали пораньше. Растопили буржуйку, а то завтракать холодно было. И выехали на машине в Неше-во. Старое кладбище в Ельне мы быстро нашли. Могилку тоже. А ведь искали мы ее несколько лет подряд. Вся наша семья искала, от мала до велика. Не могли найти. Как моя бабушка умерла, не ездили мы туда. Заросло все. И вдруг два года назад трава посохла — лето было жар-кое, — и показались из травы две знакомые фотографии, помнила я лица родителей моей бабушки очень хорошо, хоть и не видела их живьем, но по фотографиям сразу уз-нала. Вот счастье было! Убрали мы тогда траву и запом-нили дерево большое, березу около могилки, — теперь могилка не потеряется. Так и нашли в этот раз. Голову подняли, березу нашли, а под ней и могилка. Только вся чистая в этот раз была. Кто-то приезжал, убирал. Жалко, не знаем, кто. Потеряли мы контакты наших родных, так жизнь всех далеко разбросала. И на Украине, и в Сверд-ловске, и в Санкт-Петербурге наша родная кровь. А кто

приезжал в этот раз, не знаем. Зажгли мы свечу. Молитву мама прочитала. Блином помянули. Цветы полевые по-ложили.

А сын говорит: «Мама, можно я дорожку камешками выложу?» Я говорю: «Конечно, сынок». Насобирал он на дороге камней, самые красивые выбирал. И выложил до-рожку.

—

Вот теперь приедут наши родственники и увидят, что были мы здесь, — сказал сын.

—

Поехали дальше, в Новоспасское, — заторопилась мама. — Там моя мама училась в школе, четыре класса окончила.

Больше

отец

ей

не

дал

учиться.

Говорит,

мыч-ки умеешь считать, да и ладно. А дорога какая красивая! Вокруг поля до горизонта, весь круг виден, видно, что планета — шар.

Приехали в Новоспасское. Церковь старинная.

—

А

это

папа

храм

построил?

—

вылез

из

машины

с

та-кими

словами

наш

младшенький.

Вот

и

вопрос

у

двухлет-него

сына!

Удивились

мы.

А

за

голубым

забором

—

усадь-ба,

где

Глинка

родился

и

рос.

Большая

территория, с озерами и лесом. И дуб стоит столетний, что еще сам Глинка

сажал.

Хотели

мы

его

обхватить,

но

так

и

не

смог-ли, такой он большой.

Хотелось долго гулять по усадьбе и посидеть у озера в беседке, но тянуло в Нешево и мы поехали дальше. Вот и дорога песчаная началась. Значит, семь километров осталось нам до нашей родной деревни. Приехали. Вид-но — есть еще деревня. Мало домов осталось, но живут еще. Встретили мы двоих мужчин у самого края. Вылезли из машины.

—

Я же здесь девочкой росла, приезжала к своим ба-бушке и дедушке, — начала разговор мама. — Гореловы они. Может, помните?

—

Как

не

помнить.

Дом

их

сгорел.

—

Да

я

знаю,

—

отвечала

мама.

—

А

как

баба

Дуня,

что напротив нас слева жила, жива ли она?

—

Нет,

сгорела.

—

Как?

Когда?

—

Два года назад. Все боялась, что ее обворуют. Все замки закрывала и проволокой заматывала. А ночью за-горелась

проводка,

встала

она,

хотела

выйти.

А

дверь

от-крыть с испуга не смогла. Пока дверь выломали, уже за-дохнулась она от дыма.

—

А

дом-то

сгорел?

—

Нет,

вон

стоит.

Там

семья

приехала

жить.

Пошли мы дальше по деревне. Вот еще один мужчина вышел. Мама моя никак с ним наговориться не могла.

—

А

что

же

это

так

покошено

здесь?

—

спрашивает.

—

Так недавно батюшка к нам приезжал. Здесь рань-ше купель была. Он приезжал, показывал — где. Расска-зывал

нам.

Около

криницы

она.

Так

мы

батюшку

нашего всей деревней встречали, покосили траву.

—

Спасибо вам, Алексей, — сказала мама, — что все рассказали. Я бы еще долго с вами говорила, но идти

надо.

—

Сразу

и

не

пойму,

где

дом

наш

стоял,

—

забеспокои-лась

мама.

—

Надо

вспомнить.

Напротив

дома

две

березы росли.

Там

бабушка

в

их

тени

всегда

грибы

и

ягоды

пере-бирала.

Напротив

—

справа

—

магазин

был,

где

мама

моя девочкой работала. И вишня у окна росла. Как сейчас помню. Сижу я, вышиваю возле окна. А гроза сильная была.

Молния

как

ударит,

и

вишня

на

две

части

расколо-

лась.

Стали мы искать место, где дом был. Голову вверх под-няли — а вот и две березы растут. Нашли. Нашли и печку, и бревна обгорелые.

Сын спрашивает:

—

Мама,

можно

я

скобу

от

двери

возьму

на

память?

—

Конечно,

сынок,

—

ответила

я.

Мне самой хотелось и все кирпичи, и даже обугленные бревна забрать, такое все это родное…

—

Мама, давай огородим наш участок, — предложил по-хозяйски сын.

—

Хорошо, сынок. Может, как-нибудь руки и дой-дут, — пообещала я.

Сходили мы на криницу, достали ведро с водой. Умы-лись все ею и отправились в обратный путь, в Челновую. И долго молчали в машине, так хотелось сохранить в душе тепло от этой поездки и нашего родного Нешева.

20

УРАГАН

Весь день ждали урагана. Предупредили, что пройдет он по всей Смоленской области. Утром и днем было сол-нечно, ни ветерка даже, не то чтобы ураган. Я с детьми и мамой пошла в лес к Новоселью, боялась сначала — когда ветрено, в лес ходить опасно, много деревьев ста-рых уже, упасть могут. Но тут тишина…

Сели в машину, доехали до делянки с брусникой. Взя-ли каждый по ведерку маленькому.

—

Мама, слышишь, и птички замолчали, — сказала

я маме.

—

Да,

—

отвечала

мама,

—

как

хорошо

собирать

ягоды, погода как раз для леса. Ни комаров, ни водней.

—

Страшно

как-то,

—

продолжила

я,

—

тихо

слишком. Так

в

лесу

не

бывает.

То

шмель

зажужжит,

то

ветки

хруст-нут, и птицы наперебой поют, а тут как уснуло все.

Пособирали мы часа два и домой поехали. Приеха-ли — и в деревне тихо.

Только к вечеру тучи налетели, и дождь сильный пошел. И я успокоилась, наконец. Вот и дошла до нас непогода.

Ветер и дождь — это не страшно. А вот урагана — как же я боюсь! Еще с детства. Когда мне лет пять было, случил-ся в деревне ураган. Вечером вдруг резко ночь стала, та-кие тучи темные налетели. И в окошко мы сидели смо-трели, думали, дом наш улетит, такой силы ветер был, трава легла вся, бросало ее из стороны в сторону, словно дикий табун по ней несся. Гул страшный стоял. Пережил тогда наш дом тот ураган. А когда на следующий день вышли и пошли в лес в сторону деревни Елчи, тогда по-няли, что ураган-то нас стороной обошел. Полоса метров тридцать была, словно покосило небо огромной косой наши вековые ели, а что-то с корнем вывернуло. Такое не забудешь никогда.

Поэтому так я и боялась, когда ураган обещали, знала, что это за страсть такая.

Но рано я успокоилась. Ночью проснулась я от знако-мого уже гула. Гудело так сильно, что я думала, в нашем доме случилось что-то. Дом у нас словно каменный, рамы двойные оконные, ничего обычно не слышно с улицы. А тут я поняла: ураган идет. Два часа смотрела я в окно с надеждой, что устоит наш дом. Устоял. Вот и второй ураган пережила Челновая.

КОЛЯ

Маму я всегда очень любила и скучала по ней, даже когда она выходила на пять минут из дома за хлебом. Мы тогда на четвертом этаже жили. Как только она за дверь, я к окну бежала, еще маленькой девочкой была. Не дотя-гивалась я до окна, брала табуретку, вставала и провожа-ла ее взглядом, и махала ей рукой, пока она не скроется из вида. Мама это знала и тоже всегда оборачивалась и отвечала взмахом руки.

Когда я пошла в садик, мне было так грустно без мамы, что я нашла дырку в заборе и убежала домой. Тогда очень меня и мою маму ругали в саду, а я не понимала, чем я ви-новата.

Когда мама привозила нас с сестрой в деревню на лето к бабушке, я тоже очень скучала. И бабушка сказала, что будет легче, если писать маме письма. Писать часто и обо всем, что я хочу и что делаю, свои мысли записывать. И я стала писать.

«Мамочка, идет дождик, я сижу у окна и читаю книгу, книга очень интересная, вчера взяла в библиотеке.

Бабушка печет блины в сенцах, сегодня утром она нам ва-рила варенье из черноплодной рябины с яблоками. Ждем тебя очень. Когда ты приедешь?»

Это был разговор с мамой каждый день, ведь телефона тогда не было еще в деревне, только один на почте. А еще я прикладывала в каждый конверт то цветочек ее люби-мый, то листочек, чтобы письмо живое было. Я знала, что цветочек засохнет, но верила, что маме так дойдет моя любовь к ней.

И было бы все, наверное, так же хорошо между нами, если бы не моя первая любовь. Мне тогда пятнадцать было. Совсем еще девочка. А ему около сорока. Колей его звали. Я тогда не знала еще, что любовь может быть та-кой сильной. Я смотрела в его сторону и чувствовала, что внутри, где-то в груди, бежит волна, да такая же, как в море, бушующая, и она с такой силой ударяет в голову, что не знаю, есть ли пловцы, которые смогли бы устоять. И приходится нырять в эту волну, подныривать под нее и выплывать уже совсем другим человеком. Человеком, который влюблен. Страшная это сила. Затмевающая все вокруг. Вот такое со мной произошло. Бедная моя мама! Она пыталась поговорить со мной, но я не слышала. Ру-гала меня, но я только сильнее боролась за свою любовь.

«Доченька, вы же не сможете быть вместе», — говори-ла она.

Но я ледяным тоном отвечала: нет, будем!

А моя бабушка молчала и ничего мне не говорила. Часто я видела, как делает она что-то, а сама будто не здесь. Я спрашивала: бабушка, о чем ты думаешь? А она смотрела на меня мокрыми глазами с большой тоской, сначала только вздыхала, когда я маленькая была, а по-том рассказала. Что была у нее одна только любовь — и на всю жизнь. Она вышла замуж и была счастлива

семь лет, так что хватит на несколько жизней этого сча-стья. Как она рассказывала, спали они только губы в губы, по-другому не могли. Очень сильно любили друг друга. Но не было у них детей. А тут еще и война Вели-кая Отечественная началась. Они в Москве были, рабо-тали много, бабушка забрала своих сестер из деревни под Ельней, где они жили, там опасно совсем стало. И стали к младшей сестре военные ребята загляды-вать — хоть и война была, а жизнь все равно продолжа-лась. Как ни вернется муж с работы, то один парень у них дома, то другой. И забеременела в это тяжелое вре-мя моя бабушка. Сколько ждали, а тут война, 1943 год шел. Соседи и говорят: «Коля, твой ли ребенок будет?» Вот злые языки завистливые! Коля и поверил, что сол-даты к жене его ходили. Бабушке рожать пора, а Коля: не мой это ребенок и все. Бабушка сильная была. Роди-ла. А Коля даже не пришел в роддом. Не смогла бабушка простить его. Ушла вместе с дочкой от него. И любила его всю свою жизнь. А когда мама моя подросла, очень хотела она отца своего увидеть. Нашла его моя бабушка. Надели они свою самую красивую одежду. Бабушка тог-да уже директором комбината была, мама моя в инсти-туте училась. Приходят они к Коле. Открывает он дверь — и не верит. Дочка — точная копия его. Все черты подобрала. «А где же курносый нос?» — только и спро-сил Коля. Ведь родилась мама курносая. И стал Коля ба-бушку мою просить простить его. Умолял ее, но не про-стила она. А потом узнала она, что удар с ним случился, не смог он уже жить с таким горем, сердце не выдержа-ло. Вот бабушка и винила себя, что не простила тогда Колю. Сквозь жизнь пронесла она свою любовь и тя-жесть на сердце. Рассказывала она мне очень часто о своей любви. И в мою любовь не лезла. Твоя эта жизнь,

говорила она. Тебе и решать. Вот эта история моей ба-бушки и давала мне силы бороться. Бороться за моего Колю.

И была у меня эта любовь платоническая. Моя к нему — как к мужскому идеалу, и его ко мне — как к де-вочке-подростку с большими влюбленными глазами. Мы и не виделись почти. Любили на расстоянии. Однажды, когда мы снова встретились, он показал мне звезду на небе самую яркую и сказал: смотри на нее, когда хочешь подумать обо мне, и знай, что я тоже всегда буду смотреть на нее с мыслями о тебе. Это была последняя наша встре-ча. Мама запретила мне встречаться с ним. И я плакала в подушку и любила. Очень любила звездные ночи, тогда я в окошечко смотрела на небо — и мы были вместе.

А ведь у мамы моей тоже Коля был. Любила мама его. Он был моим крестным. В Балтийске он жил, в закрытом городе. И служил на военном корабле. Коля тоже любил маму, но его мама была против этого брака. Хоть и в раз-воде моя мама уже была, но с двумя дочками. Зачем ему женщина с двумя маленькими детьми, думала так за него мама. И не смогли они быть вместе. Мало прожил Коля, то ли служба была тяжелая, то ли о маме моей скучал. Но умер он рано.

Прошли годы…

Когда я выросла и сама стала уезжать из дома в раз-ные города и страны, я тоже всегда отовсюду присылала маме открытки со словами: «Мамочка, я тебя люблю». Я, конечно же, не держала обиды на маму за ту первую мою любовь. Но было что-то, что я оставила в душе толь-ко для себя. Ведь та далекая яркая звездочка так и светит до сих пор ночью в мое окошко, и еще я так и вспоминаю мокрые глаза моей бабушки. И ее слова: твоя эта жизнь, тебе и решать.

28

ДОРОГА

Нравилось очень нам на лето в Челновую ездить. Толь-ко дорога тогда тяжелая была из Москвы. Билеты на поезд ездили мы с мамой покупать за два месяца в Трансагент-ство. Очередь в кассу всегда большая была. Стоим с мамой долго, ждем. А как подходит очередь, только и успеваем сказать: до станции Кардымово, на смоленский поезд 103, плацкарт. С Белорусского вокзала. И ждем, что достанется уже. Иногда билеты только в общем вагоне оставались.

Приходишь в вагон, а там людей много, вплотную все сидения забиты, в ногах еще чемоданы и рюкзаки стоят. Всю ночь сидеть приходилось тогда, не спать. Станция Кардымово маленькая. Поезд стоит две минуты. Выйти из поезда нам с мамой, сестрой и вещами было сложно. Особенно если еще кто-то выходит. Поэтому приходи-лось за полчаса выбираться в тамбур, чтобы первыми быть. А это 3.30 ночи. По-разному бывало. Мама выхо-дит с вещами из поезда, а мы с сестрой в поезде остаем-ся, или нас мама высадит, а вещи забрать не успевает. Приходилось проводнику стоп-кран срывать.

Выходим в Кардымово. Платформа на пять вагонов всего. А как дадут нам 13-й вагон — нужно по шпалам идти. Один раз вот такая история с нами приключилась. Поехали мы в Челновую. Мне семь лет было тогда, а се-стре десять. Вышли мы с мамой из поезда, темно еще было, часа четыре утра. Видим — вдалеке станция. Идем мы по шпалам. Мама говорит: дети, идите быстрее, пока следующий поезд не подъехал, и осторожней там, где пути меняются, чтобы ноги не зажало, когда стрелки пе-реводят. А тут товарный поезд поехал рядом. Не успел он проехать, а с другой стороны тоже товарный поехал. Так и остались мы между поездами. Стоим, мама нас собой накрыла, и за чемоданы держимся, а с нами еще кот наш Марсик всегда ездил. Как он тогда испугался! Мама с тру-дом его удержала. Ветер такой от поездов был, что вот-вот сдует.

Дошли мы так еле-еле до вокзала. Вокзал маленький, но теплый. Сели мы на стулья, вокруг никого, рано очень. Мама достала хлеб, картошку в мундире, яйца вареные. Посолили. Едим. Вкусно как! И ждем автобус в Челно-вую. И вдруг сообщение: отменился автобус. Сломался.

«А к вечеру будет?» — спрашивает мама.

Тогда автобус два раза в день ходил. Не знаем ничего. Как починится. Может, и неделю ходить не будет. Да, та-кое часто бывало. То дорогу размоет, то водителя нет, а в этот раз — сломался. А до деревни сорок километров от Кардымово.

«Что поделаешь? Пошли пешком!» — говорит нам мама.

И кот Марсик с нами. Умный кот был. Красивый. Сам голубо-серенький весь, в полосочку белую, как тигренок, а носик у него коричневый с черным ободком, глаза голу-бые. Вот мы и идем: мама, я с сестрой и кот наш на

30 Мария Брегман

поводке. Идем и за тенью наблюдаем, а она меняется по-стоянно: то сзади была, потом маленькая стала, а как длинная-длинная становится, значит уже и деревня близ-ко, вечер наступил. Так долго по дороге шли, что уже ка-жется, что это не я ноги передвигала, а дорога подо мной двигалась вперед. Если попутка попадалась, садились, подвозили немного нас. К вечеру добрались.

Сколько же счастья было увидеть издалека сосны с двух сторон дороги! Это Челновая наша показалась. По ней нужно пройти по большаку еще минут десять, до по-чты, и повернуть налево, на нашу улицу. И в конце улицы слева наш дом стоит.

Я иду и слушаю. В деревне сколько же звуков! То петух закукарекает, сверчки вокруг стрекочут, ласточки щебе-чут, вот корова где-то замычала. Добрались, наконец. А нас здесь бабушка встречает, вот мы наобнимались! За стол посадила, накормила. И сразу спать, завтра уже бу-дем разговаривать.

32

БАБА

ТОНЯ

Раньше в деревне всем прозвища давали. Была у нас баба Поля Прокурор, Рубаниха баба Маня, а баба Тоня наша была Шаманиха. Лечила она всех заговором. По всей Смоленской области она известна была, может, и дальше даже. Как ни приду к бабе Тоне домой, обяза-тельно машина у ее калитки стоит, значит опять люди приехали. Никому баба Тоня не отказывала.

Денег не брала. Нельзя брать, а то дар заговаривать пропадет. Можно только продукты принимать. Вот и нес-ли ей, чем только не одаривали бабу Тоню! А раз пришла я к ней, а у ее дома стоит мужчина, пожилой уже, согну-тый весь в крючок. Говорит, не могу, поясница отнимает-ся, разогнуться не могу, так схватило. Так баба Тоня его положила между сенцами и комнатой на порог. Хочу я выйти из дома и вижу: лежит он на пороге, рубашку за-вернул, а баба Тоня рядом стоит с топором. В одной руке топор, а в другой веточки держит, то ли березовые, то ли дубовые. Кладет их ему на поясницу и начинает на нем рубить топором. Порубила, молитву приговаривая.

«По кругу, по кругу...» — слышу, она говорит и паль-цем по стене круг рисует. Потом вышла из дома, в печь на улице положила те веточки порубленные и сожгла.

Мужчина встает и кланяется бабе Тони в ноги: «Спа-сибо тебе. Прошло у меня все».

Столько чудесных случаев у меня на глазах происхо-дило! И детей много привозили к ней. Всем помогала. Но в деревне Шаманиху побаивались. Могла она и заклятье на человека наложить.

Один раз иду я уже вечером к ней домой, смеркалось. А наши дома через два дома на одной улице стояли. Вижу, идет баба Тоня тоже по дороге, быстро идет, с конца на-шей улицы к своему дому. Со мной сравнялась когда, я хотела поздороваться, а она как отпрыгнет от меня в ку-сты, будто бы перелетела. Только увидела я тогда взгляд ее: уж сколько же в том взгляде было нечеловеческого, огнем он горел! Я испугалась и бегом к ней домой побе-жала. Зашла в дом и жду, пока баба Тоня дойдет. Прихо-дит она минут через десять. Будто бы я и не ее на дороге видела. Спокойная, улыбается, а про этот случай молчит. Я тоже промолчала.

Знала я, что есть у нее какое-то колдовство: нужно но-чью на перекресток дорог выйти и закопать на их пересе-чении что-то. Не знала я подробности. Для меня это уже привычно все было. Такая жизнь у нашей бабы Тони была.

Раньше, особенно в деревнях, часто такое бывало. Помню я, как бабушка рассказывала, что выходит она на порог дома своего утром рано, а у нее около порога бетон лежал, чтобы грязи не было. И видит: в центре дорожки бетон лопнул, и вырос за ночь красивый цветок ярко-красного цвета. Бабушка быстрее сорвала его и выкину-ла. А соседка выходит и говорит ей: что ж ты, Маруся,

сорвала цветок, это же я тебе для хороший жизни посади-ла. Много раз бабушка мне эту историю рассказывала, только и правда, после того как цветок она сорвала, по-сыпались на ее семью несчастья: маму парализовало, с мужем разошлись.

А сколько же у бабушки на родине, в деревне Нешево, таких случаев было! Начинал отец ее болеть сильно, ни-чего понять жена не может — просто гибнет человек. И тут просыпается он и говорит: сон мне приснился. Что живет в Ельне Графиня, которая поможет. Она мне так и сказала во сне: приезжай ко мне, я помогу. А отец-то был еще царской закалки, суровый, не верил ни во что. Но тут поверил, говорит, поехали искать Графиню. Наш-ли. Приходят к ней. А она, даже не спрашивая, говорит: напротив вас дом стоит, там ваши родственники живут, муж хороший там, а вот жена вам завидует. Она и сделала на вас. Я вам сейчас водичку заговорю. Только ничего нельзя давать ей, если просить будет. Вернулись они до-мой. Только лошадь распрягли, бежит их соседка.

—

Вера,

дай

мне

сито!

Вера и дала. А воду заговоренную поставили они, как пришли, в угол комнаты и веником прикрыли. Только Вера сито отдала, смотрят за веник, а бутылка с той во-дой, что Графиня дала, лопнула. Пришлось запрягать ло-шадь и ехать еще раз к Графине. Поругала Графиня, го-ворит: я же вам сказала — ничего давать нельзя! И еще раз воды наговорила. Перестал болеть Арсентий. Вроде наладилось все. А тут снова напасть. Дохнет скот. С коро-вы кожа сходит. Брали они тогда корову и подвешивали в хлеву к потолку на холщовых тканях, и корова сразу по-правлялась, а как опускали на пол, снова кожа слезала. Пришлось снова ехать к Графине. И в этот раз помогла она. Перестал скот дохнуть.

Но никак не было спокойствия в их семье. Была у них в деревне женщина, пришла к Арсентию и говорит: хочу, чтобы ты со мной был. Арсентий аж плюнул. Терпеть он ее не мог, а тут такие разговоры. Распутная она была. А она говорит — все равно со мной будешь. Уйди, не буду никогда. Разозлился он. А вот смотри, я сейчас плюну на тебя, а ты ту слюну проглоти. Смешно стало Арсентию. Дура ты, говорит. Он и проглотил. Дня не прошло, стал он бредить той женщиной, да так, что сам испугался и вся семья. Не могу, говорит, без нее и все. Рассказал он все жене, как было. Жена и говорит: приворожила тебя она. Опять лошадь запрягли и поехали они к Графине. Графи-ня говорит: вот вам вода, по пути, если кто вас остановит, будет хоть что просить, ничего не давайте. Возвращаются они обратно. А на дороге мужчина стоит, говорит, дай за-курить. Дал Арсентий, позабыв, что сказала Графиня. И не помогла ему вода, так и гибнет от любви. Поехали еще раз. Ничего по дороге не давал никому, только заку-рить, но не помогает мне вода. Так и мучаюсь, извожу себя. А Графиня: я же сказала — не давать! Вот ты не по-слушал меня.

—

Снова

заговорила

воды,

и

опять

спасла

отца

Графи-ня, — рассказывает мне бабушка. — А как стала умирать та соседка, родственница дальняя, что делала беды им,

в

агонии

билась

она

долго

и

кричала

дочери

своей:

возь-ми от меня всё, возьми от меня всё! А дочь у нее добрая была,

знала

она

о

маме,

молчала,

но

не

поддерживала

ее. Говорит,

мама,

не

возьму

от

тебя

ничего.

Тогда

крикнула ей мама: не возьмешь, так я тебя сама заберу! И сказала ей день, когда придет за ней. И умерла…

Дочка была у нее такая умница, вся деревня ее люби-ла, а тут вскоре, как похоронила она маму, приезжает она в Москву ко мне, — продолжила рассказ бабушка, — и го-

ворит: попрощаться я приехала. Через три дня мама меня заберет. Сидит за столом грустная такая. А мама моя с ба-бушкой успокаивают ее: да что ты такое говоришь, ты же такая здоровая, и тридцати тебе нет еще! Не поверили они тогда ей. А девушка вернулась обратно домой в Не-шево. Села вышивать у окна. Наступил тот час, что мама ей сказала, так и умерла, вышивая.

Вот какие случаи были в деревне.

Поэтому и боялись в деревне Шаманиху, и уважали за ее труд.

А мне она как бабушка была. Столькому она меня об-учила! Приду к ней, смотрю — прядет она. Баба Тоня, на-учи, прошу. Ну что ж, садись, бери веретено. Ногами кру-ти колесо, а рукой второй нитку держи. «Ловко у тебя получается», — похвалила меня баба Тоня. Так я и пряла у нее часто, очень нравилось мне. Нитка толстая получа-лась. Из овечьей шерсти же делали. А один раз прихо-жу — баба Тоня овец стрижет, говорит, держи овцу, а то она ногами бьет сильно. А овца перепуганная, ноги ей связала баба Тоня, положила набок на стол деревянный во дворе. Держу я ее, а она кричит на всю деревню, а баба Тоня стрижет. Много тогда шерсти мы заготовили.

—

Поедешь со мной валять шерсть? — спрашивает баба Тоня.

—

Конечно,

поеду!

—

обрадовалась

я.

Так мне нравилось, когда меня баба Тоня с собой бра-ла! То мы с ней на сено на тракторе поедем, то в лес, то Кралю — корову — к быку водили. А тут шерсть валять — все мне интересно было.

Поехали мы в наш районный центр. Заходим в домик. А там вокруг шерсти овечьей — видимо-невидимо. И в центре стоит аппарат деревянный, туда шерсть из мешка кидаешь ту, что только срезали. Ее как большие

расчески чесать начинают и бросать из стороны в сторо-ну, так бросают ее, а с другой стороны выходит шерсть уже пушистая, мягкая, словно пух. Ту уже на прялку класть можно и нитки прясть.

Много интересного я от бабы Тони узнала. И пироги она меня научила печь. Пироги пекли большие, как бу-ханка хлеба, теста немного совсем было, тоненькое, что-бы обернуть только начинку. А внутрь клали картошку, перемешанную с творогом. Сделали такой один пирог — и в печь, пока корочка золотистая не появится.

Печка в доме главной была. И готовила баба Тоня в печке все. А зимой еще и на буржуйке готовили. Топят в хате ее — и тепло, и готовить удобно, буржуйка раска-лится так, что быстро все, как на газу, готовилось. В печ-ке раньше и мылись. Зимой баню-то не топили, идти холодно. Вот баба Тоня затопит печь, чугун с водой на-греет, а как прогорят дрова, печь остынет, в печь залеза-ет — и как баня у нее получается, только дома.

Вымоется и на печку наверх лезет. Лежит, сохнет, теп-ло там. На печке лежать одно удовольствие, как же я лю-била! Только переворачиваться надо почаще, чтобы силь-но один бок не перегреть. Лежишь, ворочаешься и слушаешь, что там баба Тоня делает. Как она справля-лась с таким хозяйством — я смотрела, удивлялась. Вста-нет в четыре утра, корову подоит и выгонит пастись. Мо-лока ведро корова давала, его надо перегнать на творог, сметану. Часть оставить для свиней.

Скосит баба Тоня травы, потом в ступку деревянную положит, посечет мелко и молоко туда, хлеба немного. Вот и корм для свиней. Гусей и кур выпустит с утра, пше-на горсть бросит, и тоже они гуляют сами себе, корм ищут. Собаке четверть буханки отрежет, молоком за-льет — вот и покормила тоже, на день хватало. Кошкам

молока нальет. Овцы траву сами щипали, по деревне сами гуляли, главное, посматривать, чтобы далеко не убе-жали, но они же умные — сами ближе к дому держались. Нутрии еще у бабы Тони жили в клетках, вот их кормили мы с сестрой. Знали уже, какую траву они любят, не всю подряд они ели. Лопухи для них — самое лакомство было. Вот мы и ходили по всей деревне: лопухи соберем и ну-трий кормим.

Пчелы еще у бабы Тони были. Как же я их не любила! В огород зайти страшно. Баба Тоня сетку на голову наде-нет — и пошла к их домикам. Возвращается, по рукам пчелы ползают.

—

Они

же

кусаются!

—

со

страхом

говорю

я.

—

Нет, — отвечает с улыбкой баба Тоня. — Ползают только. Но и укусит если, только польза от них. Пчели-ный яд полезный очень.

Зато как мед перегонит баба Тоня, соты для нас, детей, оставляет. Сидим мы с сестрой, кушаем их: пожуем, воск выплюнем и водичкой запиваем.

Баба Тоня долго жила. Войну пережила. Во время во-йны она девушка была молодая, партизанам помогала. Узнали про это немцы. На расстрел ее повели. Как она спаслась тогда, непонятно, чудо спасло. Два сына у нее было. Правда, разъехались они по городам. А как умерла баба Тоня, приехал к ней в дом младший сын жить. Не мог он больше в городе находиться. Работал он учителем живописи в школе. А как на пенсию пошел, вернулся об-ратно в деревню. Но недолго прожил он здесь. Сгорел но-чью дом по весне, и дядя Ваня с ним.

40

ДЕТСТВО

В ДЕРЕВНЕ ЧЕЛНОВАЯ

Деревенская

библиотека

Прочитала книгу. Быстро, за один день. Идем с ба-бушкой в библиотеку. Деревянный дом. Крыльцо. От-крываем синюю дверь и… запах книг.

Слева — детские полки, справа — взрослые. Иду, сдаю книгу. Библиотекарь не верит, что я уже прочитала. Улы-бается, говорит, расскажи, о чем книга. Я рассказываю. Удивляется, говорит, тогда бери другую. Иду направо, во взрослый отдел. Беру Дженни Герхард, моего любимого автора. Библиотекарь снова удивляется. Не сложно чи-тать будет? Мотаю головой. Расписываюсь на листочке за книгу. Ухожу счастливая. Быстрее налить чашку молока, взять печенье, сесть у окошка и читать, читать…

За

мамой

на

почту

Сегодня воскресенье, идем на почту звонить маме. Идем по пыльной дороге. Приходим. Маленький дере-вянный домик, открываем дверь. Стульчики, длинный

прилавок, как в магазине. Заказываем звонок в Москву. Сидим, ждем, пока зазвонит телефон. Ждем долго — 40 минут. Раздается звонок. Але, Москва! Мама, мамочка, приезжай быстрее, мы так скучаем. Спасибо за посылку. Колбасу получили. Кушаем. Ничего не нужно. Ждем тебя, приезжай быстрее. Связь прервалась. Три минуты закон-чились. Еще звонок. Женщина говорит, сколько нужно заплатить за маму. Дорого. Но мы услышали мамин го-лос. Идем домой. Скорее бы 8 июля, приедет мама.