Озвучь мне любовь

Серия «Голоса». Книга первая

Пролог

Есть вещи, которые нельзя делать на голодный желудок: ходить в супермаркет, отвечать бывшему и озвучивать сцену страсти в дамском романе.

Я нарушила все три пункта за один день.

— «Его пальцы скользнули по её ключице, и Алина поняла: пути назад нет», — прочитала я в микрофон и услышала, как мой живот отозвался урчанием такой глубины, что позавидовал бы любой драматический баритон.

За стеклом аппаратной Лика сползла под пульт от смеха.

— Кир, — прохрипела она в талбэк, — оставляем. Это лучший дубль за день. Очень... чувственно.

— Это был мой желудок, а не чувственность.

— А кто разберёт? У Евы Морозовой всё равно все героини вечно «издают низкий гортанный звук».

Вот вам правда о моей профессии, которой нет на красивых картинках: я — голос чужой любви. Шесть часов в день я стою в комнате размером со шкаф, обитой поролоном, и вслух проживаю то, чего в моей жизни не было примерно никогда. Страсть на капоте бентли? Читала. Поцелуй под дождём в Лиссабоне? Дважды. Собственное свидание? Не в этом квартале.

Меня зовут Кира Соловьёва. Если вы слушали хоть один роман Евы Морозовой — вы слышали, как я дышу.

Ева Морозова — это, чтобы вы понимали, не просто автор. Это явление природы. Три года подряд — первая строчка всех рейтингов. Полтора миллиона проданных копий. Фан-клубы, теории, мерч с цитатами. И ни одной фотографии. Ни одного интервью. Никто — вообще никто — не знает, кто она.

Я тогда тоже не знала.

Господи, какая же я была счастливая.

Глава 1. Не сошлись интонациями

Кира

Понедельник начался с того, что у меня отобрали кофе.

Не в переносном смысле. В буквальном: я вошла в студию «Голос&Город» со стаканом капучино, и незнакомая рука в белой рубашке изъяла его из моих пальцев на подлёте к аппаратной.

— В студии с напитками нельзя.

Я подняла глаза. Потом ещё немного подняла — рост у обладателя рубашки был издевательский. Тёмные волосы, серые глаза цвета нелётной погоды и выражение лица человека, которому в детстве запретили радоваться, и он решил, что теперь нельзя никому.

— В студии — нельзя, — согласилась я. — А это коридор. В коридоре можно всё. Хотите, покажу устав студии? Я его писала. Маркером. На холодильнике.

— Вы Соловьёва?

— Смотря кто спрашивает.

— Марк Багрянцев. Новый редактор проекта Морозовой. С сегодняшнего дня все записи по «Осколкам нежности» принимаю я.

Где-то в аппаратной тихо охнула Лика. Я почувствовала, как у меня медленно, со скрипом, поднимается бровь — та самая, левая, которую мама называла «предвестником катастрофы».

— А куда делся Аркадий Петрович?

— На пенсию. Издательство сочло, что проекту нужен... — он сделал паузу и посмотрел на меня так, будто я тоже входила в список того, что нужно заменить, — более строгий контроль качества.

— Контроль качества, — повторила я. — Вы сами-то книги Морозовой читали?

— К сожалению.

— Простите?

— Читал. По долгу службы. — Он открыл дверь в аппаратную и пропустил меня вперёд с вежливостью гильотины. — Не переживайте, Кира. Чтобы редактировать жвачку, не обязательно ею восхищаться. Достаточно следить, чтобы никто не подавился.

Вот тут, дорогие мои, и надо было развернуться и уйти. Но у меня ипотека, кот Станиславский с диетическим кормом по цене чёрной икры и лучший в городе контракт. Поэтому я улыбнулась своей фирменной улыбкой — той, после которой звукорежиссёры проверяют, не сгорел ли пульт, — и сказала:

— Договорились, Марк. Вы следите, чтобы никто не подавился. А я прослежу, чтобы вы не подавились первым.

К обеду мы записали четыре страницы из сорока.

Четыре. Страницы.

— Стоп, — в шестнадцатый раз сказал талбэк голосом Багрянцева. — Кира, что это было?

— Это была нежность. Сцена так и называется — «нежность в оранжерее», если вы вдруг не дочитали.

— Это была не нежность. Это было мурлыканье. Героиня прощается с человеком, которого любит. Ей больно. Уберите сироп, оставьте боль.

— О-о, — я оперлась на пюпитр и посмотрела через стекло. — А вы у нас, значит, специалист по боли?

Пауза была секунды на две длиннее, чем положено.

— Дубль семнадцать, — ровно сказал он.

И я прочитала. Со злости — так, как он просил: без сиропа, на выдохе, там, где героиня говорит «иди», а слышится «останься». В аппаратной стало очень тихо. Лика замерла с занесённой над клавиатурой рукой. Багрянцев сидел, глядя не на монитор — на меня, и у него было странное лицо. Как будто ему наступили на что-то, что болит уже давно.

— Оставляем, — сказал он наконец. И добавил тише, почти не в микрофон: — Вот именно так она это и писала.

Я хотела спросить: «Откуда вы знаете, как она это писала?»

Но тут распахнулась дверь, влетел Гоша из маркетинга с криком: «Ребята, у нас ЧП, Верницкий выкатил новое видео — он объявил охоту на Еву Морозову!» — и вопрос так и остался у меня под языком.

А зря.

Потому что если бы я задала его тогда, в понедельник, — возможно, всё, что случилось потом, случилось бы по-другому.

Хотя кого я обманываю. Я бы всё равно влюбилась в этого невыносимого человека.

Просто, может быть, успела бы сначала пристегнуться.

Глава 2. Правило номер один

Марк

У автора, пишущего под чужим именем, есть три правила.

Правило третье: никогда не спорь в комментариях под собственной книгой. Даже если читательница с ником «КошечкаВалерия» утверждает, что «мужчина так никогда бы не сказал». Особенно если она права.

Правило второе: никогда не храни черновики там, куда дотягивается чужой вай-фай.

И правило первое, главное, высеченное на подкорке: никогда — слышишь, Багрянцев, никогда — не смотри, как твой текст читают вслух.

Я продержался четыре года. И нарушил его в первый же рабочий день, на семнадцатом дубле, когда Кира Соловьёва прочитала сцену прощания в оранжерее так, что у меня остановилось дыхание.

Дело вот в чём. Эту сцену я писал два года назад, в марте, ночью, когда позвонила мать Евы и попросила забрать коробку её вещей — «а то стоит в коридоре, и я об неё всё время... спотыкаюсь». Она сказала «спотыкаюсь» с той же интонацией, с какой люди говорят «умираю». Я приехал, забрал коробку, поставил у себя в коридоре и следующие шесть часов писал, как героиня говорит «иди» человеку, которому хочет сказать «останься».

С тех пор эту сцену читали вслух три чтицы на пробах. Все три читали «нежность». Красиво, профессионально, с придыханием. Мимо.

А эта — с капучино, ипотекой в глазах и языком как бритва — прочитала «боль». С первой попытки. То есть с семнадцатой, но первые шестнадцать она со мной воевала, а это не считается.

«Вот именно так она это и писала», — сказал я в талбэк и тут же прикусил язык. Она. Писала. Идиот. Скажи ещё «мы с Евой».

К счастью, в аппаратную в этот момент влетел маркетолог Гоша — существо в худи цвета паники — и заорал про Верницкого.

Про Верницкого стоит объяснить.

Стас Верницкий — блогер-«разоблачитель» с двумя миллионами подписчиков и одной моралью на всех: чужая тайна — это его контент. Год назад он вычислил автора детективов «Марина Стриж» — ею оказался сорокалетний учитель ОБЖ из Тюмени. Учителя уволили. Верницкий собрал десять миллионов просмотров и вышел на новую цель.

На экране гошиного телефона он выглядел как всегда: белые зубы, чёрный фон, заголовок капслоком. «ЕВА МОРОЗОВА: ЖЕНЩИНА, КОТОРОЙ НЕТ. Я найду её за 90 дней. Подпишись».

— Девяносто дней, — повторил Гоша трагическим шёпотом. — Он уже разобрал по косточкам «Осколки нежности». Говорит, военные сцены во второй части написаны «с недоступной гражданскому автору достоверностью». Говорит, будет копать.

Копай, Стас. Копай.

— Бред, — сказал я вслух ровным редакторским голосом. — Морозова наверняка просто наняла консультанта. Все так делают.

— Вот! — Гоша ткнул в меня пальцем с энтузиазмом утопающего. — Вот это и надо озвучить! Марк, вы же теперь ведёте проект, свяжитесь с ней, пусть даст хоть какой-то комментарий, хоть строчку, мы потушим...

— Ева Морозова не даёт комментариев, — сказал я. — Никогда и никому. В этом её бренд. Начнём оправдываться — подтвердим, что есть что скрывать.

— А если он её найдёт?

— Не найдёт.

Я сказал это слишком быстро. И слишком спокойно. И почувствовал на себе взгляд — из студии, через стекло. Соловьёва стояла у микрофона, наушники сдвинуты на шею, и смотрела на меня с выражением кота, который ещё не понял, что именно упало на кухне, но уже знает, что это было интересное.

— Продолжаем запись, — сказал я в талбэк. — Страница сорок два.

Она не двинулась.

— Марк, а можно личный вопрос?

— Нельзя.

— Вы сказали «в этом её бренд». Откуда редактор, который на проекте первый день, знает, в чём бренд Морозовой?

— Оттуда, что я готовился к проекту. Читал документы. Страница сорок два, Кира.

— Угу. — Она неторопливо надела наушники. Улыбнулась мне через стекло — медленно, как дуэлянт, поднимающий пистолет. — Готовился он.

Вечером я сидел в пустой аппаратной и переслушивал семнадцатый дубль. Четыре раза. Потом поймал себя на пятом и выключил.

Вот что я вам скажу про голоса. Внешность врёт. Слова врут постоянно — я двенадцать лет зарабатывал словами и знаю их подлую породу. А голос не умеет. Голос — это рентген. Когда Соловьёва читает моих героинь, она подсвечивает в них всё, что я прятал: где я писал про вымышленную Алину, а где — про настоящую Еву. Где литература, а где коробка в коридоре, которую я так и не разобрал.

Девяносто дней, значит.

За девяносто дней нужно дописать финал «Осколков», закончить запись, пережить книжный фестиваль — и не подпустить Верницкого к правде. План несложный. При одном условии: держаться от студии подальше. Присылать правки письменно. Не смотреть, как она читает. Не слушать дубли по пять раз. Не думать о том, как она сегодня сказала «готовился он» — с этой своей интонацией, от которой хочется одновременно уволить её и...

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера.

«Добрый вечер, Марк. Стас Верницкий. Говорят, вы теперь главный по Еве Морозовой. Дадите интервью? Обещаю: вопросы будут только о ней. Хотя, если честно, у меня уже есть один вопрос о вас».

Я смотрел на экран и слушал, как в висках знакомо, по-военному, стучит пульс.

Девяносто дней. Что ж.

Отсчёт пошёл.

Глава 3. Метаданные и валерьянка

Кира

У Станиславского аллергия. У меня бессонница. Ветеринар сказал, что это не связано, но я не верю: мы с котом всегда болеем солидарно.

В три часа ночи мы сидели на кухне вдвоём — он с антигистаминным в паштете, я с ромашковым чаем, в который очень хотелось добавить что-нибудь покрепче ромашки, — и я в четвёртый раз перечитывала письмо от Багрянцева.

Нет, вы не подумайте. Не любовное. До любовных писем этому человеку — как мне до Бродвея.

Это были правки. Одиннадцать страниц правок к завтрашней записи, присланные в 23:47 с пометкой «срочно». Стиль — телеграмма из военкомата: «Стр. 118, реплика Алины: убрать восходящую интонацию. Стр. 121: пауза после "никогда" — длиннее. Стр. 124: слово "любимый" не выделять. Оно и так выделено. Автором».

«Оно и так выделено. Автором».

Я отхлебнула чай и посмотрела на Станиславского.

— Стас, вот скажи мне как кот коту. Откуда редактор знает, что выделил автор, если в рукописи на этом слове нет ни курсива, ни капслока? Я проверила.

Станиславский чихнул. Я решила считать это за «копай глубже».

И я бы, может, не копала — мало ли, редакторская вкусовщина, — если бы не вложение. К письму был прикреплён обновлённый файл сценария последней части. Называется — внимание — «Осколки_финал_ЕМ_черновик_НЕ_ОТПРАВЛЯТЬ.docx».

Тут надо знать две вещи.

Вещь первая: рукопись «Осколков нежности» издательство получило от Морозовой полтора месяца назад. Целиком. Я сама видела письмо от литагента.

Вещь вторая: я — дочь бухгалтера. Когда другие дети учили стишки, я учила, что у каждого документа есть свойства файла и врать они не умеют. Правой кнопкой, «сведения». Автоматически, как перекреститься.

Создан: вчера, 22:15.

Автор: MB.

Общее время редактирования: шесть часов сорок минут.

MB.

Ева Морозова полтора месяца как сдала книгу. А финал, судя по файлу, дописывался вчера ночью. Шесть часов сорок минут. Человеком с инициалами MB.

Ну, например... Маргарита Бузова. Мария Белова. Мировая Библиотека.

Марк Багрянцев.

— Это ничего не значит, — сообщила я коту. — Редакторы правят файлы. Это их работа. Шесть часов сорок минут правок в ночь перед записью — абсолютно нормальное поведение психически здорового челове...

Я осеклась, потому что вспомнила.

«Вот именно так она это и писала».

Не «так это задумано». Не «так надо по тексту». Она писала. С интонацией человека, который стоял у неё за плечом. Или сидел вместо неё.

А ещё — фестиваль два года назад. Я тогда вела автограф-сессию «голоса Евы Морозовой», и одна фанатка спросила, почему во всех книгах Морозовой герои, прощаясь, никогда не говорят «прощай», а всегда — «до связи». Я ещё пошутила: наверное, у Евы кто-то был связистом. Зал посмеялся.

«До связи» — так заканчиваются письма Багрянцева. Все одиннадцать, что он мне прислал за неделю.

Я открыла ноутбук — Станиславский протестующе мякнул, у него на клавиатуре спальное место, — и вбила в поиск: «Марк Багрянцев журналист».

Поиск выдал немного, но достаточно. Военный корреспондент. Двенадцать лет в горячих точках. Премия за цикл репортажей. Последняя публикация — четыре года назад: короткая заметка «Редакция скорбит»: при обстреле погибла его коллега, продюсер съёмочной группы.

Я прочитала имя коллеги, и у меня по спине прошёл холод — сверху вниз, медленно, как титры.

Ева.

Четыре года назад Марк Багрянцев перестал писать репортажи. Четыре года назад вышел первый роман Евы Морозовой. Я даже помню месяц — я тогда записывала пробы.

— Стас, — сказала я тихо. — Кажется, я знаю, кто такая Ева Морозова.

Кот посмотрел на меня жёлтыми глазами древнего существа, которому давно всё известно, и накрыл нос хвостом.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не потому, что тайна. А потому, что я вспомнила все книги Морозовой разом — все сцены, где герои не успевают сказать главное, все финалы, где всё заканчивается хорошо, все эти «до связи» вместо «прощай», — и поняла, что четыре года подряд я читала вслух не дамские романы.

Я читала вслух чьё-то горе, переписанное набело. Со счастливым концом. Потому что в жизни счастливого конца не досталось.

Завтра в десять утра я войду в студию. За стеклом будет сидеть человек, который считает — пусть все считают, — что пишет «жвачку». И я должна буду читать ему вслух его собственные слова и делать вид, что ничего не знаю.

Я, которая заваливает любой покер, потому что у меня, цитирую Лику, «лицо с субтитрами».

— Всё просто, — сказала я коту, выключая ноутбук. — Никаких изменений. Веду себя как обычно. Издеваюсь, пикируюсь, довожу до белого каления. Он ничего не заметит.

План был отличный.

Он продержался до 10:04 утра.

Глава 4. Женщина, которой нет

Кира

В 10:04 дверь аппаратной открылась, и Багрянцев вошёл не один.

С ним была женщина лет шестидесяти — серебряная стрижка, серый костюм, спина балерины на пенсии. Из тех женщин, рядом с которыми хочется выпрямиться и извиниться за всё заранее.

— Кира, знакомьтесь. Вера Андреевна, литературный агент Евы Морозовой.

Так. Спокойно.

Значит, литагент. Литагент автора, которого не существует. Стоит передо мной. С рукой, протянутой для рукопожатия. И я должна эту руку пожать — я, человек, который вчера в три часа ночи выяснил на пару с котом-аллергиком, что Ева Морозова четыре года как погибла под обстрелом, а её романы пишет вот этот замороженный тип в белой рубашке.

— Очень приятно, — сказала я. Голосом. Своим. Профессиональным. Горжусь им до сих пор.

— Взаимно. — Рука у неё была сухая и тёплая. — Так вот вы какая. Ева говорит, что вы — лучшее, что случалось с её книгами.

Ева говорит. Настоящее время. Я почувствовала, как моё лицо запускает субтитры, и срочно сделала вид, что поправляю наушники.

— Передавайте Еве, что она мне льстит. Пусть приходит послушать запись живьём.

Пауза была микроскопическая. Миллисекунды две. Но я четыре года работаю со звуком — я слышу паузы, которых нет.

— Ева не выходит к людям, — ровно сказала Вера Андреевна. — Вы же знаете.

— Знаю, — сказала я. — Простите. Глупая шутка.

Багрянцев смотрел на меня, сузив глаза, как звукорежиссёр на пик в лимитере: перегруз, но где?

Дальше был инструктаж. В связи с «активностью известного блогера» — новые правила: рабочие файлы не покидают студию, облако с двухфакторкой, посторонним вход запрещён, интервью не давать, в соцсетях про проект не писать. Лика скорбно кивала: для неё «не писать в соцсетях» — как для меня «не ешь после шести», теория без практики.

А потом Вера Андреевна попросила разрешения послушать запись.

Я читала сцену из середины: героиня разбирает вещи погибшей сестры и находит билет на концерт, на который они так и не сходили. Обычная сцена. Проходная. На восьмой строчке я подняла глаза и увидела через стекло, как Вера Андреевна плачет — беззвучно, не меняя балетной осанки, просто по лицу идёт вода, а Багрянцев держит её за руку. Не как редактор литагента, на минуточку. Как сын — мать.

Голос у меня не дрогнул. Голос у меня вообще отдельный сотрудник, ему можно доверить смену.

Но внутри всё встало на места с тихим щелчком. Вера Андреевна. Мать Евы. Женщина, которая читает соболезнования в виде романов со счастливым концом — по одному в год, четыре года подряд.

Уходя, она попросила проводить её до лифта. Мы шли молча. В лифте она посмотрела на меня в зеркало — не на меня, а на отражение, так безопаснее — и сказала:

— У вас поразительная профессиональная выдержка, Кира.

— Спасибо.

— Я это к тому, что субтитры у вас всё-таки идут. — Она едва заметно улыбнулась. — Мелким шрифтом, но идут. Вы ведь уже всё поняли. Да?

Лифт ехал с шестого этажа на первый. Четырнадцать секунд. Я успела прожить все четырнадцать.

— Да, — сказала я.

Двери открылись.

— Хорошо, — сказала Вера Андреевна, выходя. — Значит, теперь нас трое. Не сделайте так, чтобы стало четверо. Особенно... — она надела перчатку, — особенно берегите это от него самого. Он не переживёт, если узнает, что вы знаете. Он ещё не дописал.

— Не дописал книгу?

— Книгу он допишет. — Она посмотрела на меня, и я увидела, от кого у «Евы Морозовой» её фирменные финалы. — Себя он ещё не дописал. До связи, Кира.

И ушла. А я осталась стоять в холле с новым знанием, новым заданием и полным отсутствием инструкций.

Скрывать от него, что я знаю, что он — это она.

Отлично. Просто отлично. Давайте ещё сложнее: может, мне заодно жонглировать включёнными микрофонами?

Глава 5. Перегруз по входу

Марк

Что-то было не так с Соловьёвой.

Неделю назад она встречала мои правки как объявление войны: на «уберите восходящую интонацию» отвечала «уберите нисходящий тон», на одиннадцать страниц замечаний — двенадцатью страницами возражений, по пунктам, с сарказмом в сносках. Я, к своему ужасу, начал ждать этих писем.

А теперь — «хорошо, Марк». «Поняла, Марк». «Сделаю, Марк».

Три «хорошо» подряд. У любого другого чтеца это называлось бы профессионализмом. У Соловьёвой это называлось «симптом».

Есть и вторая странность. Она перестала издеваться над текстом. Раньше в её читке жило ехидство на подкладке: «посмотрите, что пишут, а я озвучивай». Теперь она читала... бережно. Как будто несла что-то бьющееся и знала цену. Вчера на фразе «до связи» — проходной, служебной, я её вставляю в каждый роман, как контрабанду, — у неё дрогнул голос. На четверть тона. Никто не услышал.

Я услышал.

Думать об этом было некогда, потому что Верницкий перешёл от анонсов к делу.

Ролик вышел в среду. Называлась серия скромно: «Ева Морозова. День 79». Двадцать минут хронометража, из них восемнадцать — вода и реклама носков, но две минуты стоили дорого. Он раздобыл договор — не сам договор, скриншот шапки, но и этого хватало: издательство, реквизиты литагентства «В.А. Штерн». Дальше он с ухмылкой фокусника сообщал: «Агентство «В.А. Штерн» представляет одного-единственного автора. Зарегистрировано четыре года назад. Учредитель — пенсионерка шестидесяти четырёх лет. Ищем дальше, друзья. Осталось 79 дней».

Пенсионерка шестидесяти четырёх лет. Он вышел на Веру Андреевну за одиннадцать дней.

Я позвонил ей вечером. Она выслушала и сказала спокойно:

— Марик, я тридцать лет проработала в школе. Меня блогером не напугаешь, у меня восьмые классы были.

— Я могу всё остановить. Выйти и сказать правду. Это моя тайна, вам не нужно...

— Это наша тайна, — отрезала она. — И прекрати говорить «выйти и сказать» с интонацией «встать под обстрел». Я слышу. Пиши финал. Ева ждёт.

Она всегда так говорит — «Ева ждёт». В настоящем времени. Первый год меня это ломало. Потом я понял: у неё с настоящим временем договор, которого мне не понять, и не мне его расторгать.

Ночью я не писал. Сидел над последней главой «Осколков» — той самой, из-за которой книга «сдана полтора месяца назад», но финал я переписываю восьмой раз, потому что герои должны попрощаться, а я не умею. Четыре года пишу романы, где все успевают сказать главное. Такой вот жанр. Такая терапия, как выражается мой несуществующий психолог.

В два часа ночи пришло сообщение. Верницкий.

«Не спится, Марк? Мне тоже. Слушайте, я тут пересматривал ваши старые репортажи. Отличная была команда. Особенно продюсер — как её звали? Что-то короткое такое, на «Е»... Вспомню — напишу. День 79, Марк. До связи».

«До связи».

Он знает мою подпись. Он читал мои письма — чьи-то пересланные письма. Значит, у него есть кто-то внутри. В издательстве или в студии.

Я налил себе воды, потому что то, что хотелось налить, я не пью уже четыре года, и стал составлять список людей с доступом к переписке.

Список получился короткий. И на третьей строчке в нём стояло: «К. Соловьёва».

Которая неделю назад внезапно стала шёлковой. Как раз когда Верницкий получил первые документы.

Я смотрел на её фамилию долго. Потом закрыл файл.

Есть вещи, в которые отказываешься верить не потому, что доказательств мало. А потому, что если это правда — значит, семнадцатый дубль тебе тоже соврал. А он не мог. Голос не умеет.

Или я просто очень хочу, чтобы не умел.

Глава 6. Ночная смена

Кира

Дедлайн — это когда издательство говорит «релиз через месяц», студия отвечает «нужно два», и все идут работать по ночам, потому что истина посередине, а посередине — ночь.

В четверг мы остались писать до утра: я, Лика и Багрянцев. В полночь Лику вызвонил сосед — у неё сработала сигнализация, и она умчалась, крикнув с порога: «Пульт не трогать, кофе Марку не давать, он и так заряженный!»

И мы остались вдвоём. Я — в студии, он — за стеклом. Между нами тридцать миллиметров звукоизоляционного стекла и одна государственная тайна.

Писали финальные сцены. Ну как финальные — те, что перед финалом, потому что сам финал «автор ещё передаст». Ага. Автор. Передаст. Через шесть часов сорок минут правок.

В три ночи у меня сел голос. Не драматически — просто устал, как батарейка на морозе. Багрянцев объявил перерыв, исчез и вернулся с кружкой. Прошёл в студию — впервые за всё время зашёл на мою территорию — и поставил кружку на пюпитр.

Молоко с мёдом. Тёплое, не горячее. Ровно такое, каким его пьют чтецы, о чём не знает никто, кроме чтецов.

— Откуда вы знаете про молоко?

— Читал, — сказал он. Своё вечное «читал». — Где-то.

Он не ушёл. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал студию так, будто впервые видел: пюпитр, поролоновые пирамидки, мой позорный плед в клетку.

— Можно вопрос? — сказал он вдруг. — Почему вы ушли из театра?

Вот так. Без подготовки. В лоб.

— Гуглили меня?

— Готовился к проекту.

— Опять готовился... — Я отпила молоко, выигрывая секунды. — Забыла текст. На премьере. Стояла на сцене восемь секунд молча — знаете, сколько это, восемь секунд на сцене? Вечность и ещё две. Кто-то снял на телефон. Видео посмотрели четыреста тысяч человек. Комментарии я вам пересказывать не буду, вы редактор, у вас воображение профессиональное.

— И вы ушли туда, где текст всегда перед глазами.

Я подняла на него взгляд. Обычно люди на этом месте говорят «да ладно, с кем не бывает» или, хуже, «зато теперь у вас всё хорошо».

— Я ушла туда, где меня не видно, — сказала я. — Голос можно любить, не зная, какое у него лицо. Удобно. Безопасно. Никто не снимет на телефон.

— Знаю, — сказал он.

— Что знаете?

— Как это работает. — Он смотрел на меня, и у него было то самое лицо из первого дня — человека, которому наступили туда, где давно болит. — Когда тебя любят за то, что ты делаешь, но не знают, что это ты. Сначала это спасает. Потом ты понимаешь, что заперся изнутри и дверь открывается только... — он осёкся. На полуслове. Профессионально так осёкся, почти незаметно. — Поздно. Четвёртый час. Допивайте, и по домам.

Он забрал пустую кружку и пошёл к двери. И вот тут я — клянусь, я не собиралась, это всё молоко с мёдом и четыре часа утра — сказала ему в спину:

— Марк. А какая она? Ева?

Он остановился. Спиной ко мне. Плечи у него сделались как у человека, которому в спину не вопрос прилетел, а осколок.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я четыре года читаю её вслух. Я знаю её лучше родной сестры — как она дышит, где она врёт, где ей больно. А я даже не знаю... — жива ли она, чуть не сказала я. — ...какой у неё голос.

Тишина. Длинная. В студии тишина абсолютная, специальная, за неё деньги плачены — и в этой профессиональной тишине я слышала, как он решает. Что-то большое решает, весом в четыре года.

— У неё был смех, — сказал он наконец, очень ровно. — Такой, что все оборачивались. Даже в плохие дни. Особенно в плохие.

— Был?

Пауза длиной в удар сердца.

— Есть, — сказал он. — Я оговорился. Спокойной ночи, Кира.

Дверь закрылась. Я осталась одна в лучшей акустике города, наедине с кружкой, пледом и его оговоркой.

А в аппаратной, на пульте, который Лика велела не трогать, тихо горела красная лампочка.

Запись шла всё это время.

Глава 7. Стёртая ночь

Кира

Утро после ночной смены имеет свой ритуал: приходишь к двенадцати, наливаешь кофе размером с ведро, открываешь рабочую папку и проверяешь, что ночные файлы легли на сервер.

Файлы легли. Все, кроме одного.

«Session_0317_ambient.wav» — техническая дорожка с включённого студийного микрофона. Та самая, где молоко с мёдом, мой театр, его «у неё был смех». Сорок минут разговора, который не предназначался никому.

Файла не было. Вообще. Ни в папке, ни в корзине, ни в резервной копии.

— Лика, — позвала я нежным голосом, от которого моя подруга обычно вздрагивает. — А кто ночью заходил на сервер?

— Никто. Я в 00:20 уехала, вы в пятом часу закрылись, Марк мне утром ключ-карту... — Она осеклась, глядя в монитор. — Так. Это что?

Я перегнулась через её плечо. В логах доступа, между «04:31 — M.Bagryantsev — logout» и «11:47 — L.Reyer — login», стояла строчка:

«04:52 — удалённый вход — устройство не опознано — скачивание 1 объект — удаление 1 объект».

Один объект. Скачали. И удалили. Через сорок минут после того, как мы ушли.

— Может, глюк? — без уверенности сказала Лика. — Или Марк с телефона подчистил, мало ли что там на дорожку попало...

— Он вышел в 04:31 со своего логина. Зачем ему возвращаться в 04:52 с «неопознанного устройства»?

— Затем, что он параноик? Кир, этот человек заставил меня заклеить камеру на ноутбуке. На студийном ноутбуке. Который смотрит в стену.

Логично. Успокоительно. Я почти согласилась — и тут у Гоши в маркетинговом отсеке взвыло так, что Станиславский на моей заставке, кажется, прижал уши.

Верницкий выпустил «День 74».

Мы смотрели втроём, сгрудившись у гошиного монитора. Белые зубы. Чёрный фон. И заголовок: «Я НАШЁЛ ТОГО, КТО ЗНАЕТ ЕВУ ЛИЧНО».

«Друзья, расследование выходит на финишную прямую. У меня появился источник. Человек изнутри — из ближнего круга Морозовой. Скоро вы услышите голос человека, который знает Еву лично. Не буду раскрывать деталей... скажу одно: этот голос вы все слышали. Много-много раз».

Стоп-кадр. Реклама носков.

— «Этот голос вы все слышали», — медленно повторил Гоша и повернулся ко мне вместе с креслом. Лика повернулась тоже. Даже фикус, по-моему, повернулся.

— Так, — сказала я. — Если кто-то в этой комнате думает, что я...

— Никто не думает! — слишком быстро сказала Лика.

— Все думают! У вас лица думают!

А потом я подняла глаза и увидела за стеклянной перегородкой Багрянцева. Он стоял в коридоре, и по его лицу было видно: ролик он уже посмотрел. И логи, судя по всему, тоже.

Он смотрел на меня секунды три. Потом развернулся и ушёл в переговорку, набирая кого-то на ходу.

И знаете, что самое смешное? Ночью, лёжа без сна, я репетировала, как скажу ему. Прямо так: «Марк, я знаю. Я никому не скажу. Финал за вами, а тыл за мной». У меня даже интонация была отрепетирована — та, которой читают самые важные реплики: тихо и без наигрыша.

Теперь эта реплика не годилась. Теперь любое «я знаю» звучало как явка с повинной.

Глава 8. Проверка связи

Марк

В контрразведке — настоящей, не киношной, я насмотрелся на их работу в командировках — есть скучный, как инструкция к стиральной машине, приём: хочешь найти утечку — раздай разным людям разную «правду» и смотри, какая всплывёт.

Мне понадобилось два часа, чтобы возненавидеть себя за то, что я собираюсь сделать. И десять минут, чтобы сделать.

Три письма. Три «конфиденциальные» детали о Еве Морозовой, все три — выдуманные.

Гоше — что Ева согласилась на онлайн-интервью в день релиза.

Лике — что финал книги Ева решила посвятить «одному звукорежиссёру».

Кире — что Ева приедет на фестиваль. Лично. Инкогнито. В четверг.

Разошлись письма в полдень. К вечеру мне оставалось ждать, какая из трёх уток долетит до Верницкого.

Ждать я не умею. Двенадцать лет в новостях: ждёшь — проигрываешь. Поэтому я сидел в аппаратной и делал вид, что свожу правки, а на самом деле смотрел через стекло, как Соловьёва пишет эпизод из двадцать второй главы — ссору, где герой говорит: «Я не умею терять медленно. Я либо сразу, либо никогда».

Я писал эту реплику про себя. Как всегда. «Ева Морозова» — это карнавальный костюм, под которым можно выйти на площадь и прокричать всё как есть: всё равно все смотрят на костюм.

Соловьёва дочитала, сняла наушники и посмотрела на меня через стекло.

— Скажите, Марк, а вам не жалко их?

— Кого?

— Героев. Она их всё время ставит перед выбором «сразу или никогда». Хоть бы раз кому-нибудь разрешила потихоньку. По чуть-чуть. Как люди.

— Люди так не умеют.

— Люди только так и умеют. Это в книгах все идут ва-банк, потому что автору нужен третий акт. — Она намотала провод наушников на ладонь, аккуратно, кольцо к кольцу. — А в жизни человек может три года носить одну и ту же фразу в кармане и так и не сказать. И ничего. Живёт.

— И что у вас в кармане? — спросил я раньше, чем успел себя остановить.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Оценивающим. Как на реплику, которую можно прочесть двадцатью способами и надо выбрать один.

— Мелочь, — сказала она. — На молоко с мёдом.

В четверг всё решилось.

Верницкий выпустил экстренный ролик. «День 71. СРОЧНО. По моей информации, Ева Морозова появится на книжном фестивале «Переплёт» в эти выходные. Лично. Инкогнито. Я буду там. Мои люди будут там. Если вы работаете на фестивале — пишите мне, вознаграждение гарантирую».

Утка номер три. Кирина.

Я сидел в тёмной аппаратной и слушал, как в висках стучит знакомый военный пульс. Вот и всё. Вот и ответ. Логика замкнулась, список из трёх строчек сократился до одной, дело закрыто.

Только одна деталь не сходилась. Мелкая, как заусенец, и такая же неотвязная.

Файл ночной записи стёрли в 04:52 — я проверял логи десять раз. А Кира в 04:52 стояла на парковке и ждала такси. Я знаю, потому что смотрел в окно переговорки, как она ждёт. Одиннадцать минут. Под козырьком, в моём... в студийном пледе, накинутом на плечи, с кружкой, которую так и не вернула на кухню.

Человек, сливающий записи, не забывает их сначала скачать себе. А этот файл скачали с устройства, которое системный администратор опознать не смог, — «но точно не телефон, скорее ноутбук со спуфингом адреса».

У Киры ноутбук две тысячи двенадцатого года. Она называет его «Барсик» и хлопает по крышке, чтобы заработал вай-фай.

Значит, либо она гениальная актриса.

Либо утка долетела до Верницкого не напрямую. Либо в моём коротком списке не хватает строчки — и кто-то очень хочет, чтобы я смотрел на Соловьёву и не смотрел куда-то ещё.

Я открыл ежедневник и написал две строки.

Первая: «Фестиваль. Не отходить от К.»

Вторая, после паузы: «Спросить у РА, кто ещё имел доступ к договору Штерн».

РА — Регина Альбертовна, директор издательства. Единственный человек в здании, знающий правду. Человек, который четыре года назад сказал мне: «Пиши под женским именем, Марк. Так надёжнее спрячешься». И который подписывал договор, чей скриншот теперь гуляет по интернету.