Ульяна Соболева
На сцене. Ты предал меня

Глава 1. ЭФИР

Оля

Есть такая секунда — между ударом и болью. Когда тело уже знает, что случилось, а разум еще нет. Когда нервные окончания уже передали сигнал, но мозг отказывается его принять. Эта секунда — самая честная в жизни человека. Потому что в ней нет ни масок, ни лжи, ни попытки «держать лицо».

Только правда.

Голая. Беспощадная. Невыносимая.

Я стою перед камерой и улыбаюсь.

Три прожектора бьют в лицо. Софиты гудят над головой — тихо, почти неслышно, но я чувствую их вибрацию кожей. Или мне кажется. Или это дрожу я сама.

— Друзья, мы уже собрали четыре миллиона семьсот тысяч рублей! — мой голос звучит ровно. Радостно. Профессионально. Три года я оттачивала эту интонацию — теплую, но не слащавую, уверенную, но не надменную. Голос жены Вадима Раевского. Голос женщины, у которой все хорошо. — Это невероятно! Спасибо каждому, кто сейчас с нами!

На мониторе передо мной бегут цифры пожертвований. Имена. Суммы. Сердечки. Мой ежегодный благотворительный марафон в пользу детского хосписа «Лучик» — двенадцать часов прямого эфира, и мы уже на седьмом.

Я делаю это третий год подряд.

Это единственное, что в моей жизни принадлежит мне.

Не фамилия Раевская. Не квартира в Хамовниках, где пахнет дорогим деревом и чужой жизнью. Не машина с водителем, которую я не просила. Не платье за триста тысяч, которое сейчас на мне, потому что «ты представляешь семью, Ольга».

А вот этот стрим — мой.

Мой фонд. Мои волонтеры. Мои дети, которым мы покупаем лекарства, которые не покрывает страховка. Дети, которые смотрят на меня и не видят жену олигарха. Видят — Олю. Просто Олю.

Если бы они знали, как мало значит это имя за пределами этих стен...

— У нас подключается Анна Сергеевна Титова, директор хосписа! — я поворачиваюсь к экрану, на котором появляется лицо женщины с добрыми, уставшими глазами.

Мы говорим. О детях, о новом крыле, которое строим, о маленьком Пете, которому нужна операция в Германии. Я знаю каждого ребенка по имени. Знаю, кто любит рисовать, кто боится уколов, кто ждет маму, которая не приходит. Это не показуха. Не пиар. Это — единственное место, где я чувствую, что живу. Что дышу. Что мое существование имеет хоть какой-то проклятый смысл.

Анна Сергеевна заканчивает, и я снова поворачиваюсь к камере.

И тут я вижу чат.

Сначала — просто мельком. Боковым зрением. Что-то мелькает слишком быстро, слишком хаотично. Обычно чат течет ровно — сердечки, слова поддержки, суммы. Но сейчас...

Сейчас там что-то другое.

Я опускаю взгляд на монитор.

И мир дает трещину.

Не метафора. Физически. Как будто кто-то взял реальность — и надломил, как сухую ветку. Хрустнуло внутри. В груди. В ребрах. Где-то между сердцем и позвоночником.

Ссылки. Фотографии. Видео.

Вадим.

Мой муж — Вадим Раевский — в ресторане с блондинкой, которую я не знаю. Его рука на ее талии. Не формально. Не случайно. По-хозяйски. Так, как он никогда не касался меня.

Следующая фотография. Вадим и брюнетка. Другая. Выходят из отеля. Он придерживает ей дверь. Придерживает. Ей. Дверь.

Мне он никогда не придерживал дверь.

Скриншот переписки. Я не успеваю прочитать — чат летит слишком быстро, — но вижу слова: «куплю тебе все, что захочешь», «ты заслуживаешь лучшего», «квартира на Патриарших оформлена».

И комментарии.

Господи, комментарии.

«ЭТО ЖЕ ЕЕ МУЖ???»

«Раевский на Патриарших квартиру любовнице купил, все таблоиды пишут!!»

«Оля, вы знали?!»

«Бедная женщина, она же в прямом эфире...»

«Лол, смотрите на ее лицо»

«Развод года, ставлю лайк»

Меня выворачивает.

Не тошнота. Хуже. Что-то внутри скручивается в узел — тугой, горячий, невозможный. Как будто все органы сдвинулись с места и пытаются занять чужое пространство. Легкие давят на сердце. Сердце давит на горло. Горло сжимается так, что воздух идет с присвистом.

Но я улыбаюсь.

Три года тренировок. Три года жизни с человеком, который смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло. Три года — и ты учишься улыбаться так, что даже зеркало тебе верит.

— Так, друзья, — говорю я, и мой голос не дрожит. Не дрожит. Не дрожит. — У нас тут в чате бурная активность, я вижу! Напоминаю — мы здесь ради детей. Ради маленького Пети, которому нужна операция. Ради Маши, которая мечтает о новом инвалидном кресле. Давайте не будем отвлекаться.

Я говорю это — и понимаю, что каждое слово падает в пустоту.

Потому что чат уже не слышит.

Чат — это стая. Почуявшая кровь. Мою кровь.

«Оля, прокомментируйте! Это правда?!»

«Квартира за 80 миллионов, это ж сколько детям можно было помочь!»

«Лицемерка, муж тратит миллионы на шлюх, а она тут побирается»

«Нет, она не знала, посмотрите на нее, у нее руки трясутся»

Руки.

Я опускаю взгляд на свои руки. Пальцы сжимают планшет с бегущими цифрами пожертвований. Сжимают так, что побелели костяшки. Так, что ногти впиваются в ладони через тонкий чехол.

Руки трясутся.

Они правы.

Рядом со мной — Лена, мой продюсер, мой единственный человек в этом цирке. Она наклоняется ко мне, ее губы у моего уха:

— Оля, нужно вырубить чат. Или закончить эфир. Сейчас.

— Нет, — говорю я так тихо, что она еле слышит.

— Оля...

— Нет. Мы не закончим. У нас пять часов до конца марафона. Петя ждет свою операцию. Я не сорву сбор из-за...

Из-за чего? Из-за того, что мой муж покупает квартиры женщинам, на которых смотрит? На которых — смотрит? В то время как меня он не видел ни одного дня из тысячи, что мы прожили под одной крышей?

Я знала.

Господи, конечно, я знала.

Не конкретно — не имена, не адреса, не суммы. Но — знала. Чувствовала. По запаху чужих духов на его пиджаке. По тому, как он приходил в три часа ночи и шел в душ, прежде чем лечь. По тому, как его телефон всегда лежал экраном вниз. По тому, как он говорил: «Ты свободна делать что хочешь, Ольга» — и это звучало не как свобода. Это звучало как приговор. Как: «Мне настолько все равно, что мне даже лень тебя контролировать».

Есть вид жестокости, который хуже ударов. Хуже крика. Хуже измен.

Равнодушие.

Когда тебя не ненавидят, нет. Тебя просто — не замечают. Ты есть. И тебя нет. Одновременно. Ты живешь в его доме, носишь его фамилию, спишь через стену от него — и ты прозрачная. Невидимая. Нулевая.

Три года я была нулем в его жизни.

И сейчас четыреста тысяч человек смотрят, как этот ноль разлетается на осколки в прямом эфире.

— Напоминаю реквизиты для перевода, — говорю я. Улыбаюсь. Глаза горят. Не от слез — не дам. Просто горят. Как от температуры. Как от жара, который поднимается откуда-то из живота и заливает все тело. — Каждый рубль — это шанс для ребенка. Каждый рубль — это чья-то жизнь.

Лена что-то быстро набирает на ноутбуке. Через минуту чат замедляется — она включила фильтр, отсекающий ссылки и фотографии. Но текст все равно прорывается.

«Раевская, это карма!»

«Вот что бывает, когда выходишь замуж за деньги»

«Оля, вы сильная, держитесь!!!»

Сильная.

Какое смешное слово.

Знаете, что такое «сильная женщина»? Это не та, которая не плачет. Это та, которая плачет — но не при людях. Которая разваливается — но ночью, в ванной, прижавшись лбом к холодному кафелю. Которая держит спину прямой не потому, что не больно, а потому, что если согнется — сломается пополам. И уже не соберется.

Я — сильная.

Мне так говорили всю жизнь.

Отец — когда подписывал контракт на мой брак с Раевским, как будто я — актив. Строчка в балансе. «Ты сильная, Оленька. Ты справишься. Это ради семьи». Мать — когда я звонила ей в первый месяц после свадьбы и говорила, что он не разговаривает со мной. «Ты сильная, дочка. Потерпи. Стерпится — слюбится». Подруги — которых с каждым годом становилось все меньше, потому что жена Раевского — это не подруга, это статус, к которому страшно приближаться. «Ты такая сильная, Оля. Я бы так не смогла».

А я — смогла?

Я разве — смогла?

Я замужем за мужчиной, который спит с другими. Я живу в квартире, которая похожа на музей. Я ношу платья, которые выбирает стилист. Я улыбаюсь на камерах, потому что если не буду — «это ударит по репутации семьи, Ольга».

И у меня есть сын.

Мой мальчик. Мой маленький. Мой тайный, мой спрятанный, мой самый страшный секрет.

Ему четыре месяца.

Он сейчас в маленьком городе под Тверью, у моей единственной настоящей подруги Наташи, которая думает, что я в процессе развода. Которая не знает, что развода нет. Что Вадим не знает о ребенке. Что я родила тайно. Что я разрываюсь между двумя жизнями — и обе рвут меня на части.

Мой сын. Мой Мишенька.

Зачатый в ту единственную ночь, когда Вадим Раевский перестал быть стеной. Перестал быть камнем. Перестал быть тем, кто смотрит сквозь.

Он пришел ко мне пьяный. Я никогда не видела его пьяным — Вадим не пьет. Контроль — его религия. Но в ту ночь от него пахло виски и чем-то горьким, чем-то, чему я до сих пор не могу дать названия. Отчаянием, может быть. Если отчаяние имеет запах.

Он стоял в дверях моей спальни — да, мы спим в разных комнатах, добро пожаловать в брак Раевских — и смотрел на меня. Не сквозь. Нет. Впервые за два года — на меня.

И я...

Нет. Не сейчас. Не здесь. Не в эфире. Не перед четырьмястами тысячами пар глаз.

Я заталкиваю воспоминание обратно. Глубоко. Туда, где оно лежало все эти месяцы — под ребрами, свернувшись, как живое существо.

— Итак, — говорю я, и мой голос все еще ровный, и я сама себя ненавижу за эту ровность, — давайте послушаем нашего следующего гостя! Доктор Касаткин расскажет нам о новых методах паллиативной помощи...

Следующие два часа я существую на автопилоте.

Говорю. Улыбаюсь. Благодарю. Называю суммы. Показываю видео детей. Плачу — там, где нужно плакать, и это даже не игра, потому что дети — это единственное, от чего я плачу по-настоящему. Но слезы — правильные. Красивые. Такие, которые не размазывают макияж.

А внутри...

Внутри меня пожирает что-то. Медленно. Методично. Как кислота, которая разъедает металл. Я чувствую, как оно поднимается — от живота к горлу. Тошнота? Нет. Хуже. Это осознание. Осознание того, что четыреста тысяч человек видели мое унижение. Что завтра — заголовки. Послезавтра — мемы. Через неделю — забудут. Но я — не забуду.

Я не забуду никогда.

Потому что это не просто скандал. Это — правда. Моя правда, которую я прятала от себя три года. Правда о том, что я никогда не значила для Вадима Раевского ничего. Ни-че-го.

Он покупает квартиры женщинам, с которыми спит. А мне он не купил даже цветов. Ни разу. За три года.

Ни одного букета.

Ни одного «доброе утро».

Ни одного взгляда, от которого теплеет внутри.

Только — «ты свободна делать что хочешь, Ольга».

И я делала. Я создала фонд. Я помогала детям. Я строила жизнь — не свою, чужую, потому что своей у меня не было.

Эфир заканчивается в одиннадцать вечера. Итого — шесть миллионов двести тысяч. Рекорд. Даже скандал сработал на сборы — люди жертвовали из жалости, из солидарности, из любопытства, из чувства вины. Неважно. Деньги — это лекарства. Лекарства — это жизни. Я возьму эти деньги из любых рук.

Камера гаснет.

Красный огонек мигает и умирает.

Я стою.

Секунда. Две. Три.

И ноги подкашиваются.

Лена подхватывает меня. Ведет в коридор. Я иду — и не чувствую пола. Не чувствую рук. Не чувствую лица. Как будто меня отключили от собственного тела.

— Оля, ты...

— Туалет, — выдавливаю я.

Она понимает. Отпускает. Я влетаю в туалет — маленький, служебный, с треснувшей плиткой и запахом хлорки — и меня сгибает пополам.

Рвет.

Долго. Больно. До судорог. До слез, которые наконец текут — не красивые, не правильные, а настоящие. Горячие. Злые.

Меня рвет пустотой. Желчью. Тремя годами молчания. Тремя годами «все хорошо». Тремя годами — ничем.

Я опираюсь лбом о край раковины. Холодный фаянс обжигает кожу. Или мне кажется. У меня температура? Или это просто так горит стыд?

Стыд.

Вот что это. Не боль. Не злость. Стыд. Четыреста тысяч человек видели, что я — никто. Что мой муж покупает квартиры чужим женщинам, а я — благодарна за крышу над головой. Что я три года играла роль жены, а он даже не потрудился играть роль мужа.

Я поднимаю голову и смотрю в зеркало.

Бледная. Тушь потекла. Губы белые. Глаза — странные. Не заплаканные. Не испуганные. Другие.

В них что-то новое.

Что-то, чего я раньше в себе не видела.

Решимость.

Тихая. Спокойная. Абсолютная. Как точка в конце предложения.

Хватит.

Я думаю о Мише. О его крошечных пальцах, которые сжимают мой мизинец. О его запахе — молока и чего-то неуловимо сладкого, чего-то, что есть только у младенцев. О том, как он смотрит на меня — без оценки, без требований, без условий. Просто — смотрит. И я существую. Целиком. Полностью. Для него я — не ноль. Для него я — весь мир.

Мой сын. Сын Вадима Раевского, который никогда об этом не узнает.

Я выпрямляюсь. Вытираю лицо мокрой ладонью. Смотрю себе в глаза.

— Ты уходишь, — говорю я своему отражению. Тихо. Как клятву. — Ты забираешь сына. И ты исчезаешь.

Знаете, что самое страшное в предательстве?

Не то, что тебя предали. А то, что ты позволяла это — день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Что ты знала. Чувствовала. Видела. Но оставалась. Потому что «ради семьи». Потому что «стерпится». Потому что «ты сильная».

Я больше не хочу быть сильной.

Я хочу быть живой.

Я достаю телефон. Руки больше не дрожат. Совсем. Как будто все, что тряслось внутри, — вытекло. Испарилось. Осталось ледяное, прозрачное спокойствие. То самое, которое наступает, когда ты уже все решила.

Набираю Наташу.

Один гудок. Два.

— Олька? — ее голос теплый, заспанный. — Ты чего так поздно? С Мишкой все...

— Наташ, — перебиваю я. — Я еду. Сейчас.

Пауза.

— Оля, что случилось?

— Все. Все случилось. Я еду за Мишей. Завтра утром буду. Собери его вещи.

— Оля...

— Пожалуйста, — и мой голос все-таки ломается. На секунду. На одну проклятую секунду. — Просто собери его вещи.

Она молчит. Потом — тихо:

— Хорошо.

Я кладу трубку. Стою в туалете служебного помещения, в платье за триста тысяч, с потекшей тушью, с привкусом желчи во рту — и впервые за три года чувствую что-то похожее на свободу.

Нет.

Не свободу.

Решимость.

Есть разница. Свобода — это когда ты можешь идти куда хочешь. Решимость — это когда ты наконец понимаешь, куда.

Я выхожу из туалета. Лена ждет в коридоре — бледная, с телефоном в руках.

— Тебе звонили из четырех изданий. И Раевский... его помощник...

— Мне все равно, — говорю я.

И это правда.

Впервые за три года — чистая, незамутненная, абсолютная правда.

Мне. Все. Равно.

Я иду по коридору. Каблуки стучат по линолеуму — резко, четко, как метроном. Как обратный отсчет.

Три года я была женой Вадима Раевского.

Три года я была тенью.

Три года я была никем.

Сегодня — последний день.

Завтра я буду матерью. Просто матерью. В маленьком городе, в чужой квартире, с ребенком на руках и без гроша в кармане.

И это будет больше, чем все, что у меня было.

Потому что это будет — мое.

По-настоящему.

Впервые.

Глава 2. СОБСТВЕННОСТЬ

Вадим

Есть люди, которые боятся тишины. Им нужен шум, голоса, музыка — любой звук, лишь бы не оставаться наедине с собственной головой.

Я — не из таких.

Я люблю тишину. Я в ней вырос. Тишина в нашем доме была не пустотой — она была языком. Отец молчал, когда был доволен. Молчал, когда злился. Молчал, когда наказывал. Молчание Раевских — это валюта. Самая дорогая. Кто владеет тишиной — владеет комнатой.

Я владею любой комнатой, в которую вхожу.

Так было всегда.

Так должно быть всегда.

Сегодня — вторник. Девять утра. Я сижу в своем кабинете на сороковом этаже башни «Раевский Групп» и смотрю на Москву. Она лежит подо мной — серая, мокрая, ноябрьская. Город, который я знаю наизусть. Каждый район. Каждый квадратный метр, на котором стоят мои дома. Мои торговые центры. Мои жилые комплексы. Мой город.

Кофе на столе. Черный, без сахара. Ежедневник — кожаный, ручной работы, хотя я мог бы пользоваться приложением. Но я люблю бумагу. Люблю вес ручки в пальцах. Люблю вычеркивать строчки — физически, с нажимом, чтобы чернила продавливали страницу. Есть что-то правильное в том, чтобы уничтожать задачу собственной рукой.

Контроль.

Мое любимое слово. Мой воздух. Моя религия.

Я контролирую все. Финансы. Проекты. Людей. Эмоции. Особенно — эмоции. Эмоции — это слабость. Слабость — это уязвимость. Уязвимость — это смерть. Не физическая. Хуже. Деловая. Репутационная. В мире, где я живу, показать чувство — все равно что выйти на минное поле без бронежилета.

Отец научил меня этому в восемь лет.

Мне было восемь, когда умерла собака — дворняга, которую я притащил с улицы. Мать разрешила оставить. Отец — нет. Но мать тогда еще имела голос. Собака прожила у нас четыре месяца. Потом сдохла — отравилась чем-то во дворе. Я плакал. Отец вошел в мою комнату, сел на кровать и сказал:

— Запомни, Вадим. Привязанность — это поводок. Только ты решаешь, на чьей шее он затянут.

Мне было восемь лет. И я запомнил.

Телефон на столе вибрирует. Дима — мой помощник. Я не беру сразу. Даю прозвонить три раза, потом снимаю. Маленький ритуал. Напоминание — я решаю, когда отвечать.

— Да.

— Вадим Сергеевич, — голос Димы странный. Не испуганный — Дима не из тех, кто пугается. Но... осторожный. Как сапер, который нашел что-то и не знает, какой провод резать. — Вам нужно посмотреть кое-что. Срочно.

— Что именно?

— Интернет... Это связано с Ольгой Андреевной.

Ольга.

Моя жена.

Странное словосочетание. «Моя жена». Два слова, которые я произношу на деловых ужинах, на приемах, в интервью. Два слова, которые не значат ничего. Или значат — но не то, что должны.

Ольга Раевская. Двадцать семь лет. Тихая. Упрямая. С глазами, в которых иногда мелькает что-то — я никогда не мог понять, что именно. Какая-то... отдельность. Как будто она здесь, в моем доме, в моей жизни, но одновременно — где-то далеко. В месте, куда мне нет доступа.

Меня это не волнует.

Меня это никогда не волновало.

— Скинь, — говорю я и кладу трубку.

Через тридцать секунд на экране моего ноутбука — ад.

Заголовки. Десятки. Сотни.

«Скандал в прямом эфире: любовницы мужа-олигарха разоблачены во время благотворительного стрима Ольги Раевской».

«Вадим Раевский подарил квартиру за 80 млн любовнице — жена узнала на глазах у 400 000 зрителей».

«Слезы в прямом эфире: как рушится брак миллиардера».

Я читаю.

Медленно.

Лицо — камень. Внутри — тоже камень. Я не чувствую ничего. Ни стыда, ни злости, ни... ничего. Читаю как отчет. Как финансовую сводку с неприятными цифрами.

Фотографии — мои. Я и Кристина в «Пушкине». Я и Алина у входа в «Арарат Парк». Скриншоты переписки... я прищуриваюсь. Кто? Кто слил? Переписка с Кристиной — личная, из Телеграма. Значит, либо она сама, либо кто-то получил доступ к ее телефону. Либо...

Неважно. Сейчас неважно. Сейчас важно — масштаб.

Я открываю аналитику. За двенадцать часов — четырнадцать миллионов упоминаний в социальных сетях. Хэштег #РаевскийИзменщик — в тренде. Хэштег #ОляДержись — в тренде. Мемы. Нарезки из ее стрима — ее лицо крупным планом в тот момент, когда она увидела чат. Триста тысяч репостов.

Я смотрю на это лицо.

На ее лицо.

Замедляю видео. Кадр за кадром.

Вот она улыбается — дежурно, привычно. Вот опускает глаза на монитор. Вот — секунда. Одна секунда. Ее зрачки расширяются. Губы размыкаются на миллиметр. Ноздри вздрагивают. И потом — маска. Моментально. Как щелчок. Она закрывается так быстро, что если моргнуть — пропустишь.

Но я не моргнул.

Я вижу.

Вижу эту секунду. Между ударом и болью. Между «до» и «после». Между тем, что она знала и чего не знала.

Профессионально, Ольга. Я бы даже сказал — впечатляет.

Закрываю ноутбук.

Набираю Диму:

— Юристов ко мне. Через час. Пресс-службу — через два. И свяжись с площадкой, на которой шел стрим. Я хочу знать, кто модерировал чат и почему не отсекли контент.

— Понял. И еще, Вадим Сергеевич... Ольга Андреевна не отвечает на звонки. Ни мне, ни Светлане из пресс-службы. Ее телефон выключен с вечера.

Пауза.

Я кладу трубку. Откидываюсь в кресле. Потолок надо мной — белый, идеальный, без единой трещины. Как моя жизнь. Которую кто-то только что вскрыл — тупо, грубо, публично — и вытряхнул наружу грязное белье.

Не мое грязное белье. Мое — чистое. Я ничего не обещал Ольге. Ничего. Мы не заключали контракт на верность. Мы вообще не заключали ничего, кроме бумажного брака, подписанного в ЗАГСе Хамовников три года назад. Она знала, за кого выходит. Знала условия. Знала правила.

Или думала, что знает.

Я встаю. Подхожу к окну. Москва внизу живет своей жизнью — пробки, люди, деньги, суета. Мне тридцать три года. У меня строительный холдинг с оборотом в сорок миллиардов рублей. Три тысячи сотрудников. Проекты в четырех регионах. Квартира в Хамовниках, дом в Барвихе, апартаменты в Дубае и вилла в Черногории, о которой не знает налоговая.

И жена, которая выключила телефон.

Меня это не должно волновать.

Меня это не волнует.

Совсем.

Абсолютно.

...Тогда почему я стою у окна и смотрю на город, а вижу — ее глаза? Вот эту секунду — между ударом и болью?

К черту.

День проходит в совещаниях. Юристы советуют молчать. Пресс-служба готовит заявление — сухое, выверенное: «Мы не комментируем слухи о личной жизни. Вадим и Ольга Раевские благодарят всех за участие в благотворительном марафоне и просят уважать их частную жизнь». Стандарт.

Я подписываю. Не читая. Какая разница.

В шесть вечера звонит отец.

Я знал, что позвонит. Сергей Павлович Раевский — человек, который построил эту империю голыми руками. Который вырастил меня по своему образу и подобию. Который продал мне свою невесту, как продают участок земли — потому что её отец задолжал нашей семье достаточно, чтобы мы могли требовать все что угодно. И мы потребовали — Ольгу.

— Вадим, — голос отца ровный. Тот самый голос, которым он говорил мне про поводок и привязанность. — Ты видел?

— Видел.

— Акции упали на три процента.

— Отскочат.

— Это не про акции, Вадим. Это про лицо. Про семью. Ты можешь трахать кого хочешь. Но когда это оказывается в интернете на глазах у полумиллиона людей — это уже не личная жизнь. Это ущерб. Где Ольга?

— Не знаю.

Пауза. Длинная. Я слышу его дыхание — тяжелое, сиплое. Ему шестьдесят восемь. Два инфаркта. Но хватка — как у бульдога. Мертвая.

— Найди. Верни. Сделай красивую картинку. Совместное фото, интервью, что угодно. У тебя неделя.

— Она не собака, чтобы ее возвращать.

Я сказал это — и сам удивился. Зачем? Зачем я это сказал? Я никогда не спорю с отцом. Не вижу смысла. Он прав. Он всегда прав. Или, точнее — его правота не имеет значения. Имеет значение только его воля.

— Нет, — говорит он медленно, — она не собака. Она — твоя жена. Что гораздо ценнее. Собаку можно заменить. Жену в нашей ситуации — нет. Не сейчас. Не после этого скандала. Найди ее, Вадим. И реши проблему.

Он кладет трубку.

Я стою посреди кабинета и чувствую... что?

Раздражение. Да. Раздражение. Это я умею идентифицировать. Это понятная эмоция. Кто-то нарушил порядок. Кто-то влез в мое пространство. Кто-то... она. Она выключила телефон. Она — не ответила. Мне. Мне — Вадиму Раевскому. Мне не отвечают. Мне — отвечают всегда.

Еду домой.

Квартира в Хамовниках встречает меня тишиной. Я люблю тишину, помните? Я в ней живу. Но сегодня...

Сегодня тишина другая.

Пустая.

Я не сразу понимаю — почему. Вхожу в холл. Ботинки на полке — мои. Пальто на вешалке — мое. Зонт в стойке — мой. Все — мое. Только мое.

Ее туфель нет.

Ее бежевого тренча — нет.

Ее дурацкого складного зонта с подсолнухами — нет.

Я иду по коридору. Гостиная — без изменений. Кухня — без изменений. Домработница приготовила ужин. Все как обычно.

Я открываю дверь в ее комнату.

Пусто.

Не в том смысле, что мебели нет. Мебель на месте. Кровать заправлена. Тумбочка. Лампа. Кресло у окна, в котором она читала по вечерам.

Но — пусто.

Ее вещей нет. Ни одежды в шкафу. Ни книг на полке. Ни крема на тумбочке. Ни запаха — ее запаха — ландышей и чего-то теплого, домашнего, чего-то, что я никогда не пытался определить, потому что — зачем?

На кровати — листок бумаги. Белый. Ее почерк — мелкий, ровный, с наклоном вправо.

Два слова.

«Не ищи.»

Я стою с этим листком в руках. Стою долго. Минуту. Две. Может, пять.

И внутри поднимается волна.

Не боли. Нет. Я не чувствую боли. Я не умею чувствовать боль — меня этому не учили. Меня учили другому. Контролю. Власти. Силе.

Ярость.

Вот что это.

Тихая, черная, густая — как нефть. Она заполняет меня изнутри — от позвоночника к ребрам, от ребер к горлу. Заливает каждую клетку. Каждый нерв. Каждую мысль.

Она ушла.

Она. Ушла. От меня.

Никто не уходит от Вадима Раевского. Никто. Никогда. Я решаю, когда и кто уходит. Я — а не они. Это мое право. Мое единственное, неприкосновенное, абсолютное право.

Она не могла уйти. Она не имела права уйти. Она — моя. Моя жена. Моя фамилия. Моя собственность.

Я сминаю листок в кулаке.

«Не ищи.»

Два слова. Два смешных, наивных, самонадеянных слова. Ты правда думаешь, Ольга, что можешь уйти? Что можешь исчезнуть? От меня? Я нахожу людей, которые прячутся профессионально. Которые меняют имена и страны. Которые стирают себя из баз данных. Я их нахожу — потому что у меня есть деньги, связи и терпение. А ты — девочка из обанкротившейся семьи, без денег, без связей, без опыта жизни за пределами моей тени.

Ты не уйдешь.

Я не позволю.

Я достаю телефон. Набираю Диму:

— Найди мне лучшее детективное агентство в Москве. Не из тех, что ищут неверных мужей. Из тех, что ищут людей. Серьезных людей. Мне нужны лучшие.

— Когда?

— Вчера.

Кладу трубку.

Стою в ее пустой комнате. В комнате, где она прожила три года — через стену от меня. Три года. Тысяча дней. Тысяча ночей, когда она была здесь — в десяти шагах — а я не заходил. Не стучал. Не спрашивал, как дела. Не спрашивал — ничего.

Зачем мне было спрашивать?

Она — жена. Функция. Строчка в контракте. Красивое лицо на фотографиях для прессы. Хозяйка дома, в котором я не живу — а ночую. Женщина, которую мне выбрал отец, как выбирают обои: чтобы подходили к интерьеру.

Я никогда ей ничего не обещал. Ни любви, ни верности, ни внимания. Я был честен — жестоко, бесчеловечно честен. Я сказал ей в первый день: «Ты свободна делать что хочешь, Ольга. Не мешай мне — и я не буду мешать тебе». Это был наш договор. Негласный, неписаный, но — договор.

Она кивнула тогда.

Молча.

С сухими глазами.

И я подумал: справится. Или сломается. Мне все равно.

...Мне все равно.

Я выхожу из ее комнаты и закрываю дверь.

Иду на кухню. Наливаю виски — «Макаллан», тридцатилетний, из бара, который стоит больше, чем квартира, в которой Ольга выросла. Делаю глоток. Обжигает. Хорошо. Хоть что-то чувствую.

Сажусь за стол. Ужин — стейк, который я не буду есть. Тишина — та самая, пустая, неправильная.

Раньше она была здесь. Не рядом. Не со мной. Но — здесь. За стеной. Ее присутствие ощущалось... как? Я не знаю. Я никогда не задумывался. Шорох страниц — она всегда читала перед сном. Тихий звук воды — она принимала душ в одно и то же время. Запах кофе по утрам — она вставала раньше меня и варила себе кофе. Не мне — себе. Она никогда не предлагала мне кофе. Никогда не пыталась. Может быть, в первый месяц — но я не помню. Я не обращал внимания.

Зачем обращать внимание на то, что всегда рядом?

Воздух не замечаешь — пока не начинаешь задыхаться.

Я ставлю стакан на стол.

Нет.

Нет, я не задыхаюсь. Я в порядке. Она ушла — и что? Отец прав: это проблема. Репутационная, финансовая, имиджевая. Я решу ее — как решаю любую проблему. Найду. Верну. Сделаю красивую картинку. Совместное фото. Интервью. «У нас все хорошо. Мы справились. Спасибо за поддержку.»

Она вернется. Ей некуда деться. У нее нет денег. Нет жилья. Нет ничего — кроме моей фамилии. А фамилия без меня — пустой звук.

Она вернется.

Допиваю виски. Встаю. Иду в душ. Горячая вода бьет по плечам — сильно, почти больно. Я стою под струей и закрываю глаза.

И вижу — почему-то — не заголовки. Не цифры. Не лицо отца.

Я вижу ее.

Ту ночь.

Я не хочу об этом думать. Я запретил себе думать об этом — давно, сразу после. Заложил кирпичами, замуровал, залил бетоном. Это была ошибка. Слабость. Момент, когда я потерял контроль. Единственный момент за три года — и он не повторится.

Но сейчас, под горячей водой, в пустой квартире, в тишине, которая давит на барабанные перепонки, — я вижу.

Ее глаза. В темноте. Широко раскрытые. Испуганные. И — что-то еще. Что-то, чему я тогда не дал названия. Не захотел давать.

Нежность.

Она смотрела на меня с нежностью.

На меня — Вадима Раевского. Человека, который пришел к ней пьяный, сломанный, вывернутый наизнанку событиями того дня. Человека, который не заслуживал ни одного ее взгляда — и она это знала. Знала — и все равно смотрела. Так, будто видела что-то за моей броней. Что-то, что я сам давно похоронил.

Нет.

Я выключаю воду. Выхожу. Вытираюсь. Одеваюсь. Движения — механические, точные, отработанные.

Это не имеет значения. Та ночь не имеет значения. Ольга не имеет значения. Она — задача. Проблема. Строчка в списке дел, которую нужно вычеркнуть.

Я лягу спать. Утром проснусь. Поеду в офис. Найду ее. Верну.

Не потому что хочу.

Потому что никто не уходит от Вадима Раевского.

Никто.

Я ложусь в кровать. Закрываю глаза. Тишина — оглушающая, давящая, неправильная — заполняет комнату.

И я ловлю себя на том, что прислушиваюсь.

К шороху страниц за стеной.

Которого больше нет.

Глава 3. БЕГСТВО

Оля

Говорят, материнский инстинкт — это нежность. Тепло. Молоко и колыбельные.

Вранье.

Материнский инстинкт — это звериный ужас. Это когда ты готова перегрызть горло любому, кто подойдет к твоему ребенку. Это когда ты не спишь — не потому что не хочешь, а потому что сон означает уязвимость. Это когда каждый звук за окном — угроза. Каждый незнакомый взгляд — опасность. Каждая тень — враг.

Я еду по трассе в четыре утра. Руки на руле — белые от напряжения. Фары режут ноябрьскую тьму. Дождь стучит по лобовому стеклу — мелкий, злой, колючий. Дворники скрипят — вжих-вжих, вжих-вжих. Монотонно. Как пульс.

Москва осталась позади три часа назад.

Я выехала сразу после стрима. Не заехала домой — нечего было забирать. Все мои настоящие вещи — те немногие, которые имеют значение — давно у Наташи. Фотографии. Мамина шаль. Книга Цветаевой с пометками на полях, которую мне подарил дед. Все это — там. В маленьком городке под Тверью. Где мой сын.

Мой сын.

У меня пересыхает в горле каждый раз, когда я думаю о нем. Не от страха — от голода. Физического, звериного голода по его запаху, по его весу на моих руках, по его дыханию у моей шеи. Четыре месяца я разрываюсь между двумя жизнями — и ни в одной из них не живу по-настоящему.

В Москве я — жена Раевского. Безупречная. Улыбчивая. Пустая.

Под Тверью я — мать. На выходных. На несколько часов. Воровка собственного материнства.

Но сегодня это заканчивается.

Сегодня я забираю его — и мы исчезаем.

Навигатор показывает сто двадцать километров до Кашина. Еще полтора часа. Я прибавляю скорость. Арендованная Шкода — серая, неприметная, без московских номеров — послушно ускоряется. Я арендовала ее три месяца назад, на паспорт тетки со стороны матери. Заплатила наличными. Без следов. Без цифрового хвоста.

Я научилась.

За эти месяцы — научилась многому. Как снять жилье без паспорта. Как перевести деньги так, чтобы не отследили. Как купить сим-карту на чужое имя. Мелочи. Детали. Кирпичики новой жизни, которую я строила тайно, по ночам, пока Вадим спал через стену — или не спал, какая разница, он все равно не замечал.

Он никогда не замечал.

Дождь усиливается. Трасса пустая — только фуры, редкие, тяжелые, с красными огнями сзади, похожими на глаза уставших животных. Я включаю радио — и тут же выключаю. Там обо мне. О нас. О скандале. «Жена олигарха Раевского...», «В прямом эфире...», «Источники сообщают...»

Источники.

Кто-то сделал это намеренно. Кто-то собрал фотографии, скриншоты, видео — и выбрал момент. Мой стрим. Мой благотворительный марафон. Мой единственный день в году, когда я чувствую себя человеком — и именно в этот день меня решили уничтожить.

Кто?

Любовница, которой надоело быть в тени? Конкурент Вадима, который бьет через семью? Журналист, которому заплатили? Неважно. Сейчас — неважно. Важно — что это случилось. И что это дало мне то, чего я ждала месяцами.

Повод.

Страшное слово, правда? Я ждала повода. Не мужества — повода. Потому что мужества у меня хватило бы уйти давно. Но я ждала — как трусиха, как жалкая дура — ждала, пока жизнь ударит достаточно сильно, чтобы инерция страха стала слабее инерции боли.

И она ударила. В прямом эфире. На глазах у четырехсот тысяч человек.

Спасибо, жизнь. Я поняла.

Кашин встречает меня туманом. Маленький город — двенадцать тысяч жителей, три церкви, один супермаркет и Наташа. Моя Наташка. Единственный человек на этой планете, который знает все. Почти все.

Она ждет на крыльце.

Я вижу ее силуэт в свете фонаря — маленькая, в пуховике, с сигаретой в руке, хотя она бросила курить два года назад. Значит, нервничала. Значит, не спала.

Я паркуюсь. Выхожу. Ноги подкашиваются — то ли от усталости, то ли от того, что последние семь часов я держалась на одном адреналине, а он кончился. Как бензин. Как терпение. Как жизнь, которую я вела до сегодняшней ночи.

— Олька, — Наташа бросает сигарету и идет ко мне. Обнимает. Крепко. Так крепко, что у меня хрустит что-то в позвоночнике. — Я все видела. Весь стрим. Боже мой, Олька...

— Где Миша? — спрашиваю я, и мой голос — чужой. Хриплый. Выжженный.

— Спит. Только уснул — колики, всю ночь крутился. Я дала ему укропную воду, он...

Я не дослушиваю. Захожу в дом. Маленький, деревянный, с низкими потолками и скрипучими полами. Пахнет печкой и чем-то кисло-молочным — детским. Родным.

Мишина комната — бывшая кладовка, которую Наташа переделала. Кроватка — подержанная, купленная на Авито. Мобиль с жирафами, который я привезла из Москвы, спрятав в сумку для спортзала. Ночник — мягкий, оранжевый, в форме луны.

Я подхожу к кроватке.

И мир останавливается.

Он лежит на спине. Раскинув руки — будто падает куда-то во сне. Крошечные кулачки сжаты. Ресницы — длинные, темные, отцовские — лежат тенями на щеках. Губы чуть приоткрыты. Он дышит — тихо, ровно, со свистом, который педиатр называет «физиологическим» и который каждый раз заставляет мое сердце останавливаться.

Мой мальчик.

Мой Мишенька.

Четыре месяца. Три килограмма двести при рождении. Родился в Праге, в частной клинике, куда я приехала якобы «на обследование по женской части». Вадим не спрашивал деталей. Вадим вообще не спрашивал — ему было все равно, куда я еду и зачем. Я могла улететь на Луну — он бы заметил через неделю. Может быть.

Я узнала, что беременна, через шесть недель после той ночи.

Стояла в ванной — в его ванной, в нашей ванной, в ванной, которая стоила как чья-то квартира — и смотрела на две полоски. Тест в правой руке. Левая — на животе. И внутри — не радость. Ужас. Чистый, парализующий ужас.

Потому что ребенок — это привязка. К нему. К этому дому. К этой фамилии. Если Вадим узнает — он заберет. Не ребенка — ребенок ему не нужен. Он заберет мою свободу. Ребенок Раевского — это собственность Раевских. Как я. Как все, к чему прикасается эта семья.

И знаете, что самое страшное? Я ни секунды не рассматривала вариант «рассказать мужу». Ни мгновения. Рассказать — означало сдаться. Стать окончательно, бесповоротно — вещью.

Я спрятала тест в карман халата. Прошла мимо его кабинета — дверь закрыта, голоса за ней, деловой тон. Он не поднял головы. Не почувствовал. Не заметил.

В ту ночь я лежала в своей комнате и впервые разговаривала с ребенком. Беззвучно. Ладони на животе, который еще ничего не показывал.

«Я тебя спрячу. Я тебя сохраню. Ты будешь только мой.»

Это было эгоистично. Я знаю. Я отняла у Вадима право знать. Я решила за него. Но тогда, в темноте, я точно знала: если он узнает — я потеряю все. И ребенка, и себя.

А я уже потеряла достаточно.

Я родила одна.

Нет — не совсем. Наташа прилетела. Держала за руку. Но когда схватки рвали меня изнутри — каждая как удар молнии от поясницы до горла, — я кусала губы и думала: «Вадим должен быть здесь. Это его ребенок. Он должен быть здесь.»

И тут же: «Нет. Он не заслуживает этого.»

И снова: «Он — отец. Он имеет право знать.»

И опять: «Какое право? Он не знает даже, какого цвета мои глаза. Он ни разу — ни разу за три года — не посмотрел на меня достаточно долго, чтобы запомнить.»

Роды длились четырнадцать часов. Миша родился на рассвете. Закричал — тонко, сердито, возмущенно. Мне положили его на грудь — мокрого, красного, страшного, самого прекрасного существа во вселенной. И я заплакала. Впервые за три года — не от боли, не от унижения, не от пустоты. От счастья. От абсолютного, оглушающего, невозможного счастья.

Я держала его и думала: вот он. Вот мой смысл. Вот зачем я терпела три года в доме, где меня не было. Вот зачем — чтобы он появился.

Мой маленький. Мой тайный. Мой невозможный.

С глазами Вадима.

Это было жестоко. Космически, нечеловечески жестоко — что мой сын смотрит на меня глазами человека, который сломал мне жизнь. Темно-серые, почти стальные — фирменный цвет Раевских. Я смотрела в эти глаза и видела Вадима — и любила своего сына только сильнее. Потому что он — не Вадим. Он — чистый. Новый. Незапятнанный.

Он — мой шанс.

Сейчас я стою над его кроваткой в четыре утра, в чужом доме, в чужом городе, в платье за триста тысяч, которое пахнет потом и рвотой, — и я не могу дышать. Не от горя. От любви. Бывает такая любовь — удушающая, всепоглощающая, похожая на панику. Когда ты понимаешь, что этот маленький человек — твое все. И что если с ним что-то случится — ты не переживешь. Не потому что не сможешь. А потому что не захочешь.

Я осторожно беру его на руки.

Он хнычет — тихо, сонно. Морщит нос. Потом его голова находит привычное место — у моей шеи, в ямке между плечом и подбородком — и он затихает. Вздыхает. Его пальцы хватают прядь моих волос и сжимают.

Меня пробирает дрожь. Мурашки — от затылка вниз, по позвоночнику, до самых пяток. Каждый нерв, каждая клетка моего тела говорит одно: «Защити. Спрячь. Убеги.»

— Мы уезжаем, малыш, — шепчу я в его макушку. Целую. Его волосы — мягкие, темные, пахнут детским шампунем и молоком. — Мы уезжаем далеко. Туда, где нас никто не найдет. Где я буду с тобой каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я больше не оставлю тебя. Слышишь? Больше никогда.

Он спит. Он не слышит. Но я говорю — потому что эти слова нужны не ему. Они нужны мне. Как молитва. Как клятва. Как хребет, который не дает мне сложиться пополам.

Наташа стоит в дверях. Смотрит на нас. Молчит. Потом:

— Олька. Ты уверена?

Я поворачиваюсь к ней. С ребенком на руках. С глазами, в которых — я знаю, я вижу в ее взгляде — что-то новое. Что-то, чего она раньше во мне не видела.

— Я никогда ни в чем не была так уверена.

— Он будет искать. Раевский. Когда поймет, что ты не вернешься — он будет искать.

— Пусть ищет.

— Оля, это не игра. У него деньги. Связи. Люди. Он найдет тебя.

— Может быть. Но не сегодня. И не завтра. А мне нужно время. Мне нужно выдохнуть. Мне нужно... — голос ломается. Сволочь. Я сглатываю. Заставляю себя продолжить. — Мне нужно побыть матерью, Наташ. Просто матерью. Хотя бы немного. Хотя бы пока он не...

Я не договариваю. Наташа подходит, кладет руку мне на плечо. Сжимает. Сильно.

— Куда поедешь?

— Калининград.

— Почему Калининград?

Потому что это край земли. Потому что дальше — только море и Европа. Потому что это единственный город в России, где я никого не знаю — и где никто не знает меня. Потому что я нашла там квартиру — маленькую, на окраине, у женщины, которая сдает без договора и без вопросов. Потому что я переводила деньги туда последние два месяца — маленькими суммами, наличными, через знакомых знакомых. Потому что я готовилась. Потому что я знала — этот день наступит.

— Потому что там море, — говорю я. — А я никогда не видела Балтийское море.

Наташа смотрит на меня. Долго. Потом качает головой.

— Ты сумасшедшая. И ты — самая храбрая женщина, которую я знаю.

— Я не храбрая, Наташ. Я — в ужасе. Я в таком ужасе, что у меня ноги не гнутся. Но ужас — это не причина стоять на месте. Ужас — это причина бежать быстрее.

Мы собираемся за час. Мишины вещи — в две сумки. Одежда, бутылочки, смеси, подгузники, лекарства, градусник, любимая погремушка в виде осьминога. Наташа плачет — тихо, отвернувшись, вытирая слезы рукавом. Она растила его четыре месяца. Она вставала к нему ночами. Она любит его — как своего. И сейчас я забираю его у нее.

— Наташ...

— Не надо, — обрывает она. — Не надо. Ты — его мать. Все правильно. Все так, как должно быть. Я справлюсь. Просто... — она всхлипывает. — Просто присылай фотографии. Каждый день. Обещай.

— Обещаю.

Мы обнимаемся. Долго. Крепко. Она пахнет сигаретами и кремом для рук. Мой единственный человек. Единственный на всем белом свете.

— Если он найдет тебя, — шепчет она мне в ухо, — и если тебе будет плохо — звони. Мне плевать на его деньги и его людей. Я приеду. Слышишь? Я приеду.

— Слышу.

Шесть утра. Рассвет — серый, тусклый, ноябрьский. Я сажусь в машину. Миша — в автокресле, которое Наташа купила на свои деньги, потому что я не могла купить на свои: любая транзакция с карты Раевских — это след.

Я завожу двигатель. Смотрю на Наташу в зеркало заднего вида. Она стоит на крыльце. Маленькая. Одинокая. Машет рукой.

Я выезжаю на дорогу.

Москва — позади. Тверь — позади. Впереди — тысяча двести километров до Калининграда. Целый день пути. С четырехмесячным ребенком, который будет плакать, хотеть есть, хотеть на руки. С полным баком бензина и шестьюстами тысячами рублей наличными — все, что я смогла скопить за полгода.

Шестьсот тысяч.

Вадим тратит столько на ужин.

Я тратила столько на одно платье — когда была его женой. Когда «представляла семью». Когда носила его фамилию, как ошейник.

Раевская.

Я смотрю на себя в зеркало. Темные круги. Бледная кожа. Сухие губы. Глаза — красные, воспаленные, но — живые. Впервые за три года — по-настоящему живые.

— Меня зовут Оля, — говорю я вслух. Тихо. Как заклинание. — Просто Оля. Не Раевская. Не жена. Не никто. Просто — Оля.

Миша за спиной причмокивает во сне.

И я улыбаюсь.

Впервые за этот бесконечный, страшный, невозможный день — я улыбаюсь. И эта улыбка — не для камеры. Не для прессы. Не для четырехсот тысяч зрителей. Она — для себя. Для него. Для нас.

Маленькая, кривая, мокрая от слез — но настоящая.

Дорога тянется серой лентой. Дождь не прекращается. Дворники считают секунды — вжих-вжих, вжих-вжих. Миша спит. Я еду.

Есть такой момент — когда ты уже ушла, но еще не пришла. Когда старая жизнь позади, а новой еще нет. Ты — между. В пустоте. В невесомости. И это страшно — потому что под ногами нет земли. Но это и свобода — потому что впервые за долго ты летишь.

Не падаешь.

Летишь.

Я еду в Калининград. В маленькую квартиру на окраине, где нет дизайнерской мебели и панорамных окон. Где стены тонкие и слышно соседей. Где горячая вода бывает не всегда, а лифт не работает через день.

И это будет мой дом.

Первый настоящий дом за двадцать семь лет моей жизни.

Потому что дом — это не стены. Не метры. Не адрес.

Дом — это место, где тебя не надо бояться.

Я перестану бояться.

Когда-нибудь.

А пока — я еду. Держу руль побелевшими пальцами. Слушаю дыхание своего сына. И считаю километры до новой жизни.

Тысяча двести.

Тысяча сто девяносто девять.

Тысяча сто девяносто восемь.

Каждый — как шаг от Вадима Раевского.

Каждый — как вдох.

Глава 4. ПУСТОТА

Вадим

Знаете, как умирают здания?

Не от взрыва. Не от пожара. От пустоты. Когда внутри больше никого нет — стены начинают оседать. Медленно. Незаметно. Сначала — трещина в штукатурке. Потом — перекос дверной рамы. Потом — провисший потолок. Здание стоит. Выглядит целым. Но внутри — мертвое. И однажды оно просто складывается. Без предупреждения. Без звука. Просто — было. И нет.

Я строю здания. Это мой бизнес. Мое дело. Моя жизнь. Я знаю, как они устроены — до последнего болта, до последнего шва в бетоне. Я знаю, что их держит. И знаю, что их убивает.

Я никогда не думал, что эти знания пригодятся мне для понимания собственной квартиры.

Прошла неделя.

Семь дней с того момента, как я нашел записку на ее кровати. «Не ищи.» Два слова, которые я скомкал и выбросил в первый вечер. А потом — среди ночи — встал, пошел к мусорному ведру и достал. Расправил. Положил в ящик стола. Зачем — не знаю. Не хочу знать.

Семь дней — и квартира начинает умирать.

Нет, формально все на месте. Домработница приходит. Убирает. Готовит. Все блестит, все стерильно, все — как в операционной. Но запах. Ее запах — ландыши и что-то теплое — выветривается. Я замечаю это на третий день. Стою в коридоре, прохожу мимо ее комнаты — и понимаю: не пахнет. Ничем. Пустотой. Чистящим средством. Ничем.

Раньше, когда я проходил мимо этой двери, — я не останавливался. Никогда. Шел мимо, как мимо стены. Она была за этой дверью — живая, дышащая, читающая свои книги — и мне было все равно.

А сейчас за дверью — никого. И мне...

И мне все равно.

Мне. Все. Равно.

Я повторяю это как мантру. Каждое утро. Черный кофе, ежедневник, ручка. Контроль. Порядок. Расписание. Понедельник — совещание с подрядчиками. Вторник — банк. Среда — проектный комитет. Четверг — встреча с инвесторами из Эмиратов. Пятница — суд по земельному участку в Подмосковье.

Все как обычно. Все — как было до нее. Потому что «с ней» ничего не было. Она не занимала места в моей жизни. Не влияла на мои решения. Не мешала. Не помогала. Не — была.

Тогда почему я чувствую эту дрянь внутри?

Что-то ноет. Тупо. Глухо. Как зуб, который не болит по-настоящему, но и не дает забыть о себе. Как помеха на радиоволне. Как шум, который слышишь только в тишине.

В тишине.

В моей любимой, надежной, привычной тишине, которая — впервые в жизни — давит.

Я не сплю.

Четвертую ночь — не сплю. Не бессонница — нет. Я засыпаю. Но просыпаюсь в три часа ночи. Каждый раз — в три. Лежу в темноте и слушаю. Что слушаю? Ничего. Тишину. Ту самую тишину, в которой раньше был звук — ее звук. Шорох страниц. Скрип кровати, когда она поворачивалась. Тихий вздох — она вздыхала во сне, я слышал через стену, тонкую перегородку между нашими спальнями.

Я никогда не задумывался, что слышу это. Никогда не фиксировал. Это было — фоном. Как шум города за окном. Как гул холодильника. Как биение собственного сердца — не замечаешь, пока не остановится.

Она не остановилась. Она — ушла.

А я лежу и слушаю пустоту.

В среду звонит отец. Второй раз за неделю. Это — много. Отец не любит звонить. Отец любит вызывать.

— Вадим. Где она?

— Ищем.

— Неделю ищете?

— Она подготовилась. Арендовала машину на чужое имя. Сняла наличные заранее. Телефон выключен. Сим-карту, видимо, выбросила.

Пауза. Я слышу, как отец дышит. Тяжело. С присвистом. Два инфаркта и упрямство, которое не дает ему умереть.

— Она — девчонка. Дочка банкрота. Откуда у нее мозги на такое?

Я молчу. Потому что ответ очевиден: мы ее недооценили. Я — недооценил. Три года я смотрел сквозь нее и видел — мебель. Функцию. Декорацию. А она, оказывается, пока я не смотрел — думала. Планировала. Готовилась. Строила маршрут отступления так, как я строю бизнес-стратегию — поэтапно, методично, хладнокровно.

Откуда?

Откуда в ней это?

— Акции стабилизировались, — говорю я, чтобы сменить тему. — Минус полтора процента от пиковых. Отскочат.

— К черту акции, Вадим. Мне звонила Маргарита Львовна. И Константинов. И Першин. Все спрашивают — где твоя жена. Все. Спрашивают. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что тебя жалеют. Тебя, Вадим. Раевского. Жалеют. Потому что от тебя ушла жена. Публично. Демонстративно. На глазах у всей страны. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

Понимаю.

Это выглядит так, будто я не контролирую собственный дом. Будто жена — бесправная, бесденежная, выданная замуж по расчету — оказалась сильнее меня. Будто она — ушла, а я — остался. И я, Вадим Раевский, которого боятся подрядчики и уважают банкиры, — не смог удержать одну женщину.

Это выглядит как слабость.

А слабость в моем мире — это кровь в воде. Акулы чуют ее за километр.

— Я найду ее, — говорю я.

— Когда?

— Скоро.

— У тебя пятнадцатого — прием у губернатора. Она должна быть рядом. В платье. С улыбкой. Без вопросов.

— Я решу.

— Реши.

Он кладет трубку. Я сижу в кабинете и смотрю на Москву — мокрую, серую, ноябрьскую. Город, который лежит подо мной. В котором я могу купить любой квадратный метр. В котором я могу найти любого человека.