Евгений Петров
Нартака

Пролог.

Ничего. Всё будет нормально. Сейчас обязательно явится кто-нибудь из представителей медицинского персонала и позаботится обо мне. А я пока что позволю себе полежать и собраться с мыслями.

Сначала я испытал панику, почувствовав тупой удар в грудь и болезненную тошноту, но когда где-то сбоку загорелся мягкий зелёный свет и дверь камеры гибернации начала медленно скользить вверх, я в миг успокоился, вспомнив где я. Вместе со всем содержимым камеры, всеми гелями и жидкостями, моё тело выскользнуло на металлический решётчатый пол. Резкая боль пронзила меня во всех частях тела, где были воткнуты прозрачные трубки, которые заботились о моём организме и питали меня на протяжении всего моего путешествия. Стало дурно, голова пошла кругом и затем все транспортировочные жидкости вылились из меня на решетку.

Если не ошибаюсь, то не таким должно было быть моё пробуждение. Но с этим мы разберёмся позже, а пока, в бессилии лёжа на мокром, холодном полу в ожидании помощи, я могу попытаться восстановить события. Если с вопросом «где я?» моя память уже справилась, то теперь нужно разобраться с другим, более важным вопросом: «Кто я?». И к моему удивлению, изыскания в глубинах памяти продолжались очень не долго. Воспоминания о моих склянках, сухом гренландском мхе, моём лаборантском столе в один миг реанимировали моё, с таким трудом проснувшееся сознание, и восстановили всю череду событий, которая привела меня к нынешнему положению дел.

Для понимания того как я здесь очутился, придётся рассказать мою историю с самого начала. Начала, когда не было ни меня, ни судна, летящего покорять иные миры сквозь космические просторы, ни ужаса, который позже постиг всех таких же как и я странников.

Середина двадцать первого века явила человечеству апогей человеческой деструкции. Социально-экономические, конфессиональные, идеологические, территориальные проблемы разожгли очаги конфликтов практически в каждом уголке мира. Казалось, хуже быть уже не может, однако у Вселенной нашлись ещё сюрпризы.

Понемногу начали проявляться климатические и геологические изменения, которым, конечно же, занятые делёжкой ресурсных активов, неоколониальные вожди, не придали значения. Когда тысячи начали гибнуть в каждодневных природных катастрофах, правители некоторых стран попытались переключить общее внимание с многовековых прений на вопрос, который касается всех одинаково. Вопрос выживания вида людского.

И всё же лидеров, поднявших данный вопрос было меньшинство. Но не долго. Как будто самим космосом было услышано негодование Геи и послано наказание Её обидчикам. За одиннадцать лет до перехода в новое столетие взгляды всех телескопов, будь то наземной обсерватории или же автономной орбитальной, стали обращены к одной далёкой точке на звёздном небе. Точке, откуда надвигалась угроза такого масштаба, что в один день сделала все споры и конфликты абсолютно бессмысленными.

Шестнадцатикилометровый астероид, получивший буквенно-цифровое обозначение, которое я вряд ли вспомню, вызвал множество горячих дискуссий в учёной среде из-за своей сложной, непредсказуемой траектории. Но ещё больше дебатов началось, когда после входа в Солнечную систему у астероида образовалось восемь коротких хвостов, что не свойственно подобным объектам. Кто-то из религиозных деятелей того времени нарёк этого дьявольского танцора, неумолимо движущегося к Земле, именем, которое навсегда вписалось во все учебники истории: «Нартака».

Несмотря на миллионы жертв, тектонические катаклизмы и разрушения, человечество выдохнуло. Мир словно замер на мгновение. Все политические и социальные процессы застыли. Ведущие умы планеты предрекали конец всему живому, но ошиблись в расчётах: Нартака рассыпался при входе в атмосферу, и последствия удара оказались не настолько фатальными, как предполагалось изначально. И когда оцепенение от неизбежной гибели прошло, все снова вернули себе способность говорить с ближними. И говорить стали много: был создан международный комитет по ликвидации последствий удара, который оперативно трансформировался в глобальный орган, взявший на себя задачу по консолидации всех народов Земли.

За последующие два века была проведена колоссальная работа: для решения множества трудоёмких задач мы перешли на Нео-Эсперанто — язык, свободный от национальных предрассудков и исторического эгоизма. Большинство границ было стёрто, а экономические и политические модели переработаны и унифицированы под современное устройство новой Терры. Оружие было сложено, и никто более не смотрел враждебно на своего соседа. Все взоры были обращены в сторону нашего общего будущего в бескрайних океанах звёзд, первым плацдармом к покорению которых, был выбран Марс. Конечно, на задворках цивилизации ещё оставались маргинальные религиозные группы, яростно выступавшие против науки и утверждавшие, что прогресс может позволить нам заглянуть в места, не предназначенные для наших глаз, и где мы, в своём духовном невежестве, не сможем распознать и понять замысел Всевышнего, чем оскверним его труды. Тогда мы лишь снисходительно улыбались их фанатизму. Мы были слишком ослеплены своим технологическим триумфом, чтобы расслышать в их безумных проповедях страшное пророчество.

Утром дождливой пятницы 12 сентября 2386 года, в центральном акушерском центре города Нуво-Берген, что находится в самой восточной части острова некогда называвшегося Гренландией, у синьорины Керенской родился я: черноволосый, не выдающийся показателями веса или роста, обычный мальчик по имени Андерс. Отца своего я не знал, однако став чуть старше, из нелестных отзывов матери, я понял, что тот в какой-то момент жизни стал чрезмерно религиозен и вроде как подался в секту. Когда я вошёл в возраст совершеннолетия, уже три успешные космические экспедиции добрались до пункта назначения и активно застраивали инфраструктурой многокилометровые подземные марсианские пещеры. На орбите же Терры уже в стадии финальной сборки находился четвертый экспедиционный флагман, названный «Провиденция»

Когда настало время определиться, какой профессии посвятить свою жизнь, я внезапно осознал, что со мной что-то не так. Пока мои сверстники, одержимые будущим среди звёзд, штурмовали академии космонавигации и квантовой физики, я чувствовал себя чужим в этом дивном новом мире, в котором всё стало стерильным, искусственным и с лёгкостью описываемым цифрами. Меня же неодолимо тянуло к естественному, что было очень не по душе моей матери. Меня ждала наука, являющаяся краснокнижной на современной Терре. Вкапываясь в окаменелые структуры доисторических земных мхов и папоротников эпохи Пангеи, я словно нащупывал пульс настоящей, не деформированной технологиями жизни, и это приносило мне чистое удовольствие.

Единственным человеком, кто по-настоящему понимал мою страсть, была моя подруга детства и предмет обожания Диана. Она разделяла мою тягу к естественному, но, в отличие от меня, обладала практичным умом: после окончания школы она выбрала космическую медицину, чтобы стать востребованной в экспедициях и гарантированно получить место на одном из кораблей. Мать же считала моё увлечение глупым эскапизмом и зачастую упоминала отца в порывах гнева, когда речь заходила о моём дальнейшем будущем.

На Терре XXV века моя страсть к мертвой траве считалась архивной, музейной и практически бесполезной, созерцатели древней флоры не были особо востребованы современными конкистадорами. В душе я был рад, что проведу жизнь в тишине гренландских лабораторий. До того самого дня, пока с Марса не пришел запрос, изменивший всё. В отличие от всех своих знакомых я даже и не думал подавать заявку в колониальную комиссию, но, видимо, представителей моей архаичной профессии было настолько мало, что ко мне с персональным визитом явился комиссар по набору персонала:

— Мы в курсе, что Вы не подавали запрос, однако ситуация такова, что Вы нужны на месте. Наши исследователи говорят, что Вас очень заинтересуют их находки. И Вы единственный палеоботаник, которого мы смогли разыскать...