Андрис Леонидович Колбергс
Ночью в дождь…

© Колбергс А.Л., правообладатели, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Андрис Колбергс

Пролог

– Только этого мне не хватало, – вслух сказал человек, осторожно ехавший на «Жигулях» бежевого цвета по разбитой, в рытвинах, лесной дороге. Было очень темно, лил дождь и ему захотелось услышать чей-нибудь – хотя бы свой – голос. Он чувствовал себя так, будто остался один-одинешенек на всем белом свете. Радио в машине не было, раньше он не обращал внимания на этот недостаток, а теперь думал: хорошо было бы все-таки иметь радио.

– Только этого мне не хватало, – снова повторил мужчина и снизил скорость: на ухабах угрожающе стучали амортизаторы. Дождь хлестал так, что «дворники» едва успевали смахивать воду с лобового стекла.

Где-то здесь должна быть развилка, подумал он, – еще одна такая же скверная дорога. Ему показалось, что из-за плохой видимости и низкорослого соснового лесочка, росшего вдоль обочин, он не заметил ее и проскочил мимо.

«Хотел сэкономить километров пять, а бензину сжег на десять. Не говоря уж о том, что потерял столько времени! Поехал бы по кольцевой – давно был бы на месте, так нет же, решил по прямой. Плавай теперь тут как болван!» – ругал он себя.

Заметив, наконец, поворот, он свернул на ухабистую и раскисшую дорогу, какой становится проселок, когда льет как из ведра.

Тем не менее настроение у него, было довольно бодрое: дела, накопившиеся за прошедшую неделю, удалось уладить быстро. В районе, откуда он возвращался, он застал нужное начальство, получил необходимые подписи. Даже в минуты самых радужных надежд он не мечтал, что управится со своими делами за один день и сможет вернуться в Ригу. Да еще и время останется. Поэтому ему и пришла в голову мысль заехать к себе на дачу и прихватить старую чертежную доску, к которой он привык и за которой чувствовал себя гораздо удобнее, чем за новой.

Дождь припустил, и непроглядная тьма, которую протыкали лучи фар, на поворотах ломавшиеся о стволы деревьев, еще больше сгустилась.

Чтобы скоротать время, мужчина решил думать о чем-нибудь особенно приятном. Месяца два назад он возобновил занятия спортом и одним махом сбросил несколько лишних килограммов, хотя до нормы было еще далеко. Приятель предупредил, что эти килограммы он быстро наверстает, как только бросит баскетбол. Правда, тренировки никак нельзя было назвать настоящими – просто два раза в неделю они снимали спортзал, где «старики» собирались, чтобы размять кости и попотеть, однако, не желая называться «группой здоровья», с ходу взяли на себя слишком большую нагрузку – после первых тренировок болели и трещали кости. Но прежняя ловкость возвращалась, и дыхание сбивалось уже только к концу полутайма.

Лес кончился неожиданно, но из-за дождя свет фар не бил далеко даже по ровному полю, по краям которого маячили редкие огоньки.

Впереди темнел поселок и дачи, где в такое время никто не жил, хорошо, если по воскресеньям наезжали редкие дачники – прибить доску, подкрасить что-нибудь или просто покопаться в саду.

Ехать оставалось с километр.

А дождь все барабанил.

«Жигули» приближались к главной дороге, лучи фар уже пересекали ее, и тут водитель заметил приближавшуюся слева машину, а справа – ватагу шумных парней. Должно быть, они только что вышли из кафе: их громкие голоса перекрывали шум мотора и дождя.

Когда они попали в полосу света, мужчина заметил их разноцветные, но одинаково промокшие нейлоновые куртки и совсем еще детские лица. Их было шестеро или семеро, и он подумал: ничего, армия вас вышколит.

Автомобиль слева – это была «Волга» – почти уже приблизился к перекрестку, водитель «Жигулей» решил не рисковать, пропустить его на перекрестке и только потом выезжать на главную дорогу. Он боялся, что в такой темноте подведет глазомер.

Он смотрел на уходящих парней – теперь ватагу освещали фары «Волги».

Акселераты храбро шлепали по середине дороги, но, должно быть, решили все же уступить машине. Ватага разомкнулась на две части, отойдя к обочинам и оставив для проезда достаточно места, даже более чем достаточно – грузовик мог бы проехать.

И тут произошло непредвиденное. Видимо, одному взбрело вдруг в голову, что его место – среди ребят по другую сторону дороги. В этот момент «Волга» находилась от парня всего в нескольких шагах, но он был уверен в своей ловкости и рванулся вперед.

Прыгнув, он поскользнулся, но не упал, а лишь споткнулся. Этого было достаточно – «Волга» зацепила его правым крылом или бампером и отбросила в сторону, словно сноп соломы. От резкого торможения ее занесло на перекресток.

Все случилось внезапно, водитель «Жигулей» успел лишь подумать: шофер не виноват, он ничего уже не мог изменить, хорошо, что я все видел и смогу это подтвердить, если потребуется.

На шоссе и вокруг наступила тишина, слышался лишь шум дождя.

Водитель «Жигулей» до предела напряг зрение и все же сумел разглядеть что-то черное, бесформенное, распластавшееся почти на самой середине дороги и несколько фигур вокруг.

Бежевые «Жигули» вырулили с боковой дороги на главную и остановились за машиной, сбившей парня.

«Я должен ему хоть что-нибудь сказать… Как-то утешить его… Он же не виноват – предотвратить все равно ничего не смог бы… Надо вызвать „скорую“ и автоинспекцию… В кафе должен быть телефон… Если оно еще открыто… Но главное – спокойствие… Главное спокойствие…»

Мужчина выключил мотор, открыл дверцу и вышел. Только сейчас он заметил, что в «Волге» сидят двое.

«Тем лучше, совсем хорошо, – подумал он. – Еще один свидетель».

Сзади раздался топот бегущих парней. Думая о том, что сказать незадачливому водителю, он не успел даже обернуться.

Удар немного задел плечо, скользнул по нему и пришелся в шею, ниже подбородка, но был такой сильный, что мужчина упал, оглушенный.

– Ты за что Толика, свиное рыло? За что…

– Дай ему ногой!

От удара под ребра перехватило дыхание, но сознание он не потерял. Он втянул голову в плечи, насколько это было возможно, и прикрыл кулаками лоб, как это учили делать, если противник загнал тебя в угол и сыплет град ударов. Теперь голова была защищена. Живот можно прикрыть, подтянув колени, но бока оставались открытыми и были хорошей мишенью.

Он мог ждать помощи только из «Волги», но там почему-то мешкали.

И вдруг сквозь ругань и воинственные выкрики парней он услышал резкий рык мотора «Волги» и визг колес, буксующих на мокром асфальте, пока машина набирала скорость. В его взгляде, прикованном к «Волге», было скорее удивление, чем упрек, хотя мужчина сообразил, что сидящие в машине прекрасно поняли ошибку пьяных дикарей, которые были уверены, что их дружка задавили «Жигули». В «Волге» решили этим воспользоваться и оставить незнакомого бедолагу на растерзание акселератам и таким образом благополучно выпутаться из неприятной истории целыми и невредимыми.

Вечно бить нельзя.

Бьющий тоже устает. А пятеро бьющих устали еще быстрее – в свалке они мешали друг другу. Они решили позволить себе небольшую передышку и обсудить, как лучше завершить начатое дело.

Тут поваленный на землю мужчина пинком обеих ног отшвырнул чересчур близко подошедшего парня. Наверно, это был заводила, потому что остальные отпрянули в стороны, и мужчина успел вскочить на ноги.

– Ребята, вы что, идиоты?.. – отступая к машине, хрипло шептал он. – Я же…

Но его не слушали. Образовав круг, они наступали.

Парень, отброшенный пинком в сторону, тоже поднялся.

– Никуда ты, дяденька, не смоешься… – Он раскрыл большой карманный нож. – Мы тебе за Толика… Ты нашего Толика…

«Если хотя бы мотор работал, можно было бы попытаться…» Вдруг он вспомнил о саперной лопатке под передним сиденьем, которую всегда возил на случай, если вдруг застрянет на проселочной дороге. В городе ему приходилось работать мало – хорошо, если за год набиралось несколько месяцев.

«Дверца открыта… Пусть подумают, что я хочу сесть за руль и завести мотор…»

Прижатый к открытой дверце машины, он ловко присел и удачно схватил лопатку прямо за ручку.

И замахал ею над головой, как индейцы в вестернах машут томагавками.

Тот, с ножом, отступил немного, остальные продолжали наступать. «Ясно. Пока воюю с этими, мне воткнут нож в бок».

– Послушайте, ребята!

Все произошло почти одновременно: рывок крайнего акселерата, который пытался дотянуться до жертвы, удар лопаткой и жуткий вопль, остальные отпрянули назад и бросились бежать, а пострадавший, схватившись за левую руку, продолжал орать от боли, перемежая крик непристойной бранью.

Ключ зажигания, к счастью, торчал в замке, мотор послушно завелся.

Парни шарили в кустах, ища камни. Один из них бросил, но промахнулся, другой попал в крышу. Камень, видно, был большой и острый: на следующий день утром на металле он увидел две глубокие царапины.

Он рванул с места, не закрыв дверцу, и лишь когда отъехал метров сто, захлопнул ее. Тогда же подумал, что все еще идет дождь, что шоссе скользкое, «дворники» не успевают справляться с потоками, обрушивающимися со свинцового неба, что он уже выехал из поселка, что в левом боку при вдохе колет, словно шилом.

«Должно быть, сломано ребро», – подумал он.

Вот тогда он разозлился.

Догнать! До границы Риги еще далеко, скрыться им некуда!

И гнал свои «Жигули», уже не думая ни о дожде, ни о плохой видимости, – если бы дорога не была односторонней, даже огни встречных машин не заставили бы его быть осмотрительнее. Он уже не думал о глубоких канавах вдоль обочин и о том, что машину на повороте может занести.

«Эти пьяные молокососы меня убили бы! Я был на волоске от смерти!»

Острая боль в боку не унималась, злость на удравших росла.

Через Баложкалнс он проскочил, не снижая скорости, у въезда в город догнал первые габаритные огни – красные точки на фоне темного шоссе.

Нет, не та! Он хорошо запомнил номер той машины, потому что увидел его в тот момент, когда был сбит на землю, а хмельные, жаждущие крови подростки безжалостно пинали его ногами. Он увидел номер, когда машина рванула с места. Номер он четко различил. Тогда его охватило отчаяние, потому что вместе с машиной, скрывшейся в темноте, растаяла надежда на помощь, а может быть, и на спасение.

«Убежал с места происшествия… Пьяный, конечно…»

О, как ему хотелось, чтобы шофер действительно оказался пьяным. Его осудили бы лет на восемь, а может, и больше. По крайней мере – восемь: он вспомнил слова юрисконсульта, когда в управлении обсуждался подобный случай.

Следующую легковую машину он нагнал уже в потоке автомобилей, но и это была не та. Тогда он понял, что напрасно ищет приключений на свою голову: скорость уже не поможет, наживешь только новые неприятности.

Раз он знает номер, автоинспекция разыщет виновного в течение получаса. Жаль только, что сегодня вечером ему не удастся посмотреть на водителя. Почему именно сегодня? Должно быть, до самого суда не удастся.

Был поздний час, но жена еще хлопотала на кухне – звякала кастрюлями, а дочери в своей комнате над чем-то весело смеялись. Пройдет немного времени, и они будут целоваться с такими же юнцами, которые днем, может, очень даже неплохие ребята, а по вечерам – пьяные, группой могут избить или даже убить. Не моргнув глазом. Будто не сознавая, что делают, а на самом деле прекрасно все сознавая.

– Алло! Ноль два? Милиция?

– Дежурный по городу слушает.

– Я звоню в связи с аварией…

– Вы должны звонить не сюда, а в автоинспекцию…

– Да, но…

– Запишите номер телефона.

Аппарат находился в коридоре, он пошел в комнату, нашел бумагу и карандаш, записал продиктованный шестизначный номер.

– Автоинспекция слушает!

Он рассказывал, его внимательно слушали.

Желая быть абсолютно объективным, он сказал, что в поведении виновного были и оправдывающие мотивы.

– Представьте на минуту, если бы меня там не было. Представьте, что водитель в машине один. И вдруг такая авария. Разве…

– В случае аварии водитель транспортного средства должен оставаться на месте и ждать, пока прибудет автоинспекция. Это элементарно. Это черным по белому записано в правилах движения.

– В таком случае на сей раз вы обнаружили бы там два трупа.

– Не понимаю.

– Эти мальчишки убили бы водителя, мстя за своего дружка. Вот я и спрашиваю, как следует поступить в подобной ситуации?

– Я здесь сижу не для того, чтобы теоретизировать.

– Какое там теоретизирование! Меня только что чуть не прикончили. Мне просто повезло.

– Вам?

Мужчина продолжал рассказывать, но чем ближе подходил к финалу, тем сильнее мялся. Факт, что он ударил подростка острием лопаты и тот завыл, схватившись за руку (она наверняка была перебита), представлялся теперь просто зловещим. Хотя там, в кромешной тьме, у него действительно не было другого выхода.

– Совершенно случайно мне удалось вырваться и вскочить в машину, – мужчина рассказывал все медленнее, чтобы не проговориться о лопате. Весь ход разговора настроил его на другое отношение к происшествию. «Как бы самому не пришлось, оправдываясь, ходить по кабинетам следователей!»

– Алло! Я вас не слышу! – звучал в трубке голос автоинспектора. – Алло! Должно быть, разъединили, перезвоните, пожалуйста! Вы меня хорошо слышите? Алло!

Мальчишки уверены, что дружка сбили его «Жигули». Если теперь, обсудив случившееся, кто-нибудь из них и думает иначе, все равно скажут – виноват водитель бежевых «Жигулей», чтобы оправдать свою расправу над ним.

В «Волге» сидели нечестные люди, в этом он уже не сомневался. Они скажут, что ничего не видели, или, что еще хуже, разовьют и дальше версию мальчишек-переростков – лишь бы избежать ответственности. А если один из тех двоих – какой-нибудь царек? Или царек со связями? Тягайся потом с таким…

Еще эта лопата!

Расскажешь о ней, потом на тебя же покажут пальцем: убийца ребенка! И чем сильнее и убедительнее будешь защищаться, тем с большей уверенностью в своей правоте будут судачить любители сплетен.

Он схватил карманный фонарик и спустился во двор, где стояла его машина. Осмотрел номерной знак. Слой грязи на нем его успокоил. Вряд ли мальчишки его запомнили. Если вообще могли сообразить, швыряя камни, что надо запомнить номер. Слой грязи на номере наверняка был еще толще, потому что тогда он только-только выехал на асфальт, проделав с десяток километров по дрянной проселочной дороге. А если его все же разыщут, то… В конце концов ведь он свой долг выполнил и в автоинспекцию позвонил – в случае необходимости это можно будет доказать.

Мужчина вынул из шкафа чистую пижаму и направился в ванную. В боку все еще кололо, но теперь, казалось, уже меньше.

Глава I

Я расстегиваю ремешок, и рушится вся сложная конструкция связок и подвязок, на которых держится кобура пистолета под моей левой подмышкой. Рушится сразу, потому что он по размерам небольшой, но тяжелый.

Открываю сейф и с минуту размышляю – оставить пистолет или взять с собой?

Конечно, оставить, но если такой вопрос вообще возникает, значит, я не очень в этом уверен.

Конечно, оставить – в кого мне там стрелять? И все же я не совсем уверен, что действую правильно.

В дверях кабинета показывается голова Ивара.

– Мы помчались, – говорит он.

– Ну тогда ни пуха ни пера. Стоп! Подожди!

– Что-нибудь новое?

– Нет. Я подумал о понятых… Черт знает, какие у него отношения с соседями…

– Ты прав. Ставлю тебе пять! Он может обработать соседей – кого улещиванием, кого угрозами, чтобы они отказались давать показания.

– По пути загляни в штаб дружины и попроси пару человек из пожилых, кому уже трудно патрулировать. Соседи почти всегда говорят предвзято – или в одну, или в другую сторону. Но в обоих случаях это плохо.

– Не исключено, что мы провозимся всю ночь и все равно не управимся. Уверен – там нас ждут сюрпризы. Саша с Вилманисом набили бланками целый портфель.

– Предупреди понятых, что на работу завтра могут не попасть.

– Если больше указаний нет, то я исчезаю. Когда будем осматривать другой дом?

– Исчезай, я тоже сейчас пойду. Мне кажется, в другом ничего не обнаружим.

Запираю и пломбирую сейф. Если вообще пломбированием можно назвать вдавливание двух шнурков в пластилин.

До шести осталось всего несколько минут, а мне еще надо успеть к Шефу.

Секретарша уже ушла. Стучу.

– Входите, входите… – За обитыми двойными дверями слышится низкий глухой голос. С хрипотцой. Голос у полковника не очень приятный, прокуренный. Хотя последние два года, с тех пор, как наш доктор Светлана проколола ему уши китайскими иголочками, полковника с сигаретой больше не видели. Так же, как до этого не видели без сигареты.

Шеф озабочен. Улыбка выдает. Замечаю сразу – ведь я его ученик.

– Ты едешь брать его?

– У меня нет другого выхода, – отвечаю. – Надо лишить его телефона.

– Какую назовешь причину задержания?

– Я скажу ему правду.

– Правда – это только половина, вторую половину еще следует доказать. Нужны факты. Кроме того, его роль в случившемся невелика.

– Невелика? Пока что я не могу этого утверждать, у нас еще нет полной информации, не хватает целого звена. Там видно будет. Бумага у меня в кармане. Ирина подписала, не моргнув. Спулле. Вы еще будете здесь какое-то время?

– Часов до десяти наверняка… Посижу и спокойно почитаю… Из дома меня теперь выживает крик – только здесь и можно спрятаться.

Внучки, которыми Шефа недавно осчастливили, – это всего лишь вежливая отговорка. Конечно, они мешают, но не настолько, чтобы нельзя было почитать. Другого, может быть, полковник и мог бы убедить в этом – только не меня. Я пришел сюда после университета – скоро мне исполнится сорок, – и все это время мы практически работали вместе; многие годы бок о бок! Тогда полковник еще не был произведен в начальники. Близкими друзьями мы, правда, не стали из-за разницы в возрасте, определяющем круг знакомых и интересов, однако знаем мы друг друга хорошо и, наверно, ни я от него, ни он от меня уже не сумеем скрыть, что у кого на душе. Вовсе не внучки виноваты в том, что он сегодня не идет домой. Он знает, что задержание Наркевича – на самом деле это вполне можно назвать арестом – вызовет у многих недоумение и даже возмущение, а у некоторых – желание активно вмешаться и поскорее устранить недоразумение. Казалось бы, люди, наделенные властью, именно так и должны поступать, однако форма вмешательства бывает иногда чересчур категоричной. Просто удивительно, куда в таких случаях пропадает их интеллигентность, благодаря которой они и были удостоены высоких постов. Ведь не может быть, чтобы власть и интеллигентность были понятиями несовместимыми, скорее занятые такими мужами посты слишком для них высоки, и они, стараясь побороть собственные комплексы, делают торжественно-хмурые лица, более всего опасаясь, что люди заметят, какими до смешного маленькими выглядят они в предоставленных им креслах. Многие не выглядят, а они выглядят. Именно такие и постараются проявить активность в связи с задержанием Наркевича, хотя в отличие от нас, у них нет никаких достоверных данных о его виновности или невиновности. Шеф сегодня не идет домой потому, что там ему в присутствии семьи неудобно будет отвечать на телефонные звонки. В свое оправдание ему придется называть кое-какие факты, которые не следует слышать ни дочерям, ни зятьям; придется дипломатично изворачиваться, и мне кажется, что подобное действительно не следует слышать ни дочерям, ни зятьям, потому что это вряд ли поднимет его авторитет в глазах семьи. Когда Шефа назначили на пост начальника, внезапно обнаружились его дипломатические дарования, но это не повысило его авторитет в моих глазах – скорее наоборот.

– Я могу дать тебе свою машину, – говорит полковник.

– Спасибо. Говорят: дают – бери. Легковая ему, конечно, больше подойдет, чем наша оперативка. Это ведь в центре, на езду и десяти минут не уйдет.

– Когда вернешься?

– Обменяемся двумя-тремя вежливыми фразами, а потом: «Руки вверх! Стреляю без предупреждения!»

– Слишком ты весел сегодня, как бы не пришлось плакать. Держись!

Чего мне держаться, для меня и так все ясно и просто. Вот вам тут придется отбиваться от звонков, как подстреленному льву. А сумеете остаться неприступной крепостью, то я под вашим прикрытием смогу работать быстро и точно. Наркевич, конечно, твердый орешек. Но вы всегда меня учили, что перед лицом закона все равны, что за содеянное каждый должен получить по заслугам, независимо от ранга, в противном случае законность как таковая выродится, а вместе с законностью выродится и само общество – пышным цветом зацветет коррупция, которая работает, как жучок, и сгрызает все тоже, как жучок, и на каждой новой ступени становится все опаснее, потому что с нею все труднее бороться. Для меня, конечно, эти мысли не были откровением, вообще-то они плод ума философов, а для меня всегда было важно то, что так действуете именно вы – мой начальник, коллега и учитель.

Вы всегда учили меня, что общество только приобретет, если нарушитель закона будет наказан, и это стало для меня аксиомой, но когда мне пришлось решиться на арест Наркевича, я заколебался.

«Он гениальный хирург», – говорили мне. Так говорили даже те, кто Наркевича терпеть не мог, завидовал ему или откровенно ненавидел, и не было оснований им не верить, просто эти слова приобретали совсем другой вес. Говорили, что, оперируя, Наркевич мог сделать то, чего не умел никто, что он спасал жизнь даже в безнадежных случаях. Медицина – совершенно незнакомая мне область, поэтому я не могу повторить те многочисленные латинские термины, которыми засыпали меня для подтверждения гениальности Наркевича.

И теперь, решившись на его задержание, я должен взвалить на себя и ответственность – а вдруг кому-нибудь на операционном столе срочно потребуется его гениальность. Успокаивал я себя тем, что из двух зол выбрал меньшее.

Троллейбусы катят плавно, свободных мест достаточно, никто не стоит. Как обычно под вечер, когда люди после работы уже разъехались по домам, но по маршрутам развлечений еще не отправились.

И хотя часы показывают шесть, на улице уже совсем темно – насколько темно может быть в центре города, когда горят все фонари, сверкает красная и зеленая реклама кафе, едут автомашины с включенными фарами и вдобавок кругом все занесло белым снегом – на сей раз, кажется, надолго.

– Останови! – говорю я шоферу, вспомнив, что на углу есть телефон-автомат. Ведь прежде надо узнать, дома ли он.

Длинные гудки, затем довольно низкий, неприветливый женский голос.

– Алло!

– Могу ли я поговорить с профессором Наркевичем?

– А кто его спрашивает?

Холодный тон разбудил во мне черта.

– Вы меня не знаете, – говорю. Это еще не ложь, ложь сейчас последует. – Я от Эдуарда Агафоновича. От Эдуарда Агафоновича Лобита. – Эдуард Агафонович по-латышски не говорит, поэтому я подумал, что следует упомянуть отчество.

Женщина молчит: ждет дополнительной информации.

– Я имею честь говорить со Спулгой Раймондовной?

– Да.

Ответ короткий, отрывистый, значит, ждет еще чего-то.

Хорошо, она получит то, чего хочет.

– Эдуард Агафонович сказал, что обязательно позвонит и предупредит о моем визите. Если не успеет из Риги, то позвонит из Москвы. Он был уже на пути в аэропорт, когда я рассказал ему о своем деле. Сказал, что вернется через неделю, но я, к сожалению, так долго ждать не могу… Такое положение… Он сказал, что позвонит вам, что профессор, может, будет так любезен и поможет мне.

Знаешь ли ты, женщина, хотя бы то, что Лобит сегодня действительно улетел в Москву? Рейсом номер двадцать девяносто четыре. В двенадцать пятьдесят.

Она знает, поэтому начинает рассказывать, что на Московской междугородной телефонной станции что-то изменилось – теперь вместо ноля надо набирать двойку, а Лобит, может быть, об этом не знает, многие приезжие не знают, поэтому мучаются и не могут дозвониться из Москвы до Риги. Интонация сделалась любезной, даже сочувствующей. Может, я несправедлив к женщине, но мне показалось, что она почуяла в воздухе запах денег. Тех самых полутора тысяч, без которых, как говорят, профессор не подходит к операционному столу и не берет в руки скальпель. И при этом еще поясняет: а знаете, во что обошлась бы вам такая операция в Штатах или Канаде? Вы бы остались голыми и босыми и на всю жизнь в долгах.

Но, отвечает она, мужа сейчас нет дома – у него затянулось заседание коллегии, однако в семь часов он мог бы принять. Есть ли у меня адрес?

Есть у меня адрес, Спулга Раймондовна, конечно, есть.

Наркевич Спулга Раймондовна, родилась в Риге, возраст – сорок три года, мать совершеннолетнего сына, образование высшее, работает в институте на полставки и наверняка только для того, чтобы не потерять квалификацию.

– До свидания.

– Спасибо, до свидания!

Выходя из стеклянной будки-автомата, я вдруг подумал, что толком и не знаю, как выглядит профессор Наркевич. Правда, я видел его фотографию (она при мне, в кармане), и со слов опрошенных, а также в результате чтения и перечитывания документов в воображении сложился весьма конкретный образ, который – как обычно бывает! – не соответствует реальному. Стройный, но не высокий, иначе выглядел бы неуклюжим, костлявым. Спортивный, если каждую весну ездит в Карпаты кататься на лыжах. Там он на две недели снимает целый двухэтажный дом, где живет лишь старушка хозяйка, выполняющая обязанности кухарки и прислуги. Гости, которых он приглашает, живут в свое удовольствие, бесплатно. Компания почти одна и та же, без барских замашек, дружная. Так утверждали два разных человека, которые гостили у него в Карпатах в разное время и друг друга не знали. Они так и сказали: жили довольно просто, но весело и дружно. Наркевич среди них был, конечно, лучшим лыжником: терпеливо обучал остальных, если была необходимость. За два года – о других годах информации у меня нет – на лыжах он превзошел всех. Может быть, не только за два года?

– Вы спрашиваете, почему я ушел из его отделения? – переспросил меня один врач из отдаленной провинциальной больнички. – Ведь от него не уходят – не так ли? Да, не уходят, потому что боятся. Боятся преследований. Со мной – другое дело, сам я из деревенских, в Риге мне и не нравится. Жене, правда, было труднее привыкнуть, но теперь она в Ригу ни за что не вернется. Да и по сравнению с той комнатенкой в рижской коммуналке мы получили настоящий дворец. Итак, почему я ушел от Наркевича, к которому все так стремятся? Материально у него люди обеспечены, да и жилплощадь он умеет для своих вырвать… А у меня деревенский склад ума, и, кроме обладания всеми этими благами, я еще хочу быть человеком. Знаете анекдот про двух собачек, которые встретились на улице? Если знаете, скажите, дальше рассказывать не буду… Одна из них – облезлая дворняжка, которая спит где придется, и бегает от собаколовов, у другой на ошейнике висит золотая медаль, а дома перина и каждый день ей подают миску со свежими мозговыми косточками. «Какая ты счастливая, – говорит ей облезлая дворняжка, – жизнь такая…» – «Я и не жалуюсь, – отвечает баловень судьбы, – но ведь и полаять иногда хочется».

Видите ли – я тоже из тех, кому иногда хочется полаять. Наркевич к таким звукам не привык, от неожиданности его может кондрашка хватить, а он всегда на страже своего здоровья и своего материального благополучия. Мой лай он помнит по сей день, потому что как только мы посылаем в министерство заявку хотя бы на пару письменных столов, нам сейчас же вставляют палки в колеса. С ведома Наркевича, как мне удалось выяснить. Итак, почему я ушел из отделения, где меня ожидало большое будущее и – по крайней мере! – одна диссертация? Не сумел смолчать.

– Однажды днем он оперировал, – продолжал рассказывать врач. – Операция была сложной, из зала он вышел усталый, но улыбающийся и довольный. «Гарантирую – жить будет! Сердце бьется как часы, легкие работают как кузнечные меха!» Он сказал это, конечно, намного подробнее и наполовину по-латыни, но мысль была именно такая: пациент жить будет, все в наилучшем порядке. Ночью дежурил я. Больной начал угасать. Я сделал все, что в таких случаях полагается, но больному не становилось лучше. Я звонил профессору на квартиру, но там никто не поднимал трубку. Тогда я подумал, что телефон, может быть, поврежден. На «скорой» меня быстро доставили к дому Наркевича, я отчаянно звонил в дверь квартиры, стучал, но мне не открыли. Когда я вернулся в больницу, конец уже был близок. Под утро пациент умер, не приходя в сознание. А в девять часов профессор прибыл на работу и, узнав о случившемся, во всеуслышание заявил: «Вот что, коллеги! Если каждый не будет добросовестно выполнять ту работу, которая ему доверена, то на успех рассчитывать нечего!» Если бы потом он ко мне подошел и хотя бы извинился, я, наверно, остался бы или постарался бы его понять. Но извиняться он вообще не способен. Так мы и расстались. Разве это лай? Лай был потом, когда заявление об уходе было уже подписано и когда я нашел место в провинции. До тех пор лаять я опасался. Тогда и выложил все, что о нем думаю, и напомнил, что подобные слова в подобной ситуации он говорил несколько месяцев назад другому врачу. И в тот раз я ему поверил! Поверил! Даже теперь мурашки по телу бегают, когда вспоминаю об этом. Ведь тогда я не знал, что профессор еще в ходе операции понял – больной не выживет – и только поэтому старался выглядеть перед коллегами довольным и успешно справившимся с делом. Чтобы никто даже не догадался о его неудаче. Понимаете? Наркевич выше неудач, у него неудач не бывает, неудачи бывают только у других.

Вы меня спрашивали о деньгах. Я скажу, но только для вашего сведения, никаких бумаг писать или подписывать я не собираюсь. Не буду говорить об обыденных случаях, я скажу вам кое-что такое, от чего у вас волосы встанут дыбом – он требовал от родителей денег даже в том случае, когда твердо знал, что ничем не сможет помочь их ребенку.

– И вы молчали? – не выдержал тогда я.

– Да. Молчал. У вас есть дети? Да? Значит, вы меня поймете. Мне страшно. У меня сынишка, и может случиться, что ему потребуется операция. Никто от этого не застрахован. Там, где кончается мое «могу», начинается гениальность Наркевича. Да, вы не ослышались – гениальность! Очень возможно, что его гениальность мне будет необходима, тогда я заплачу эти полторы тысячи и куплю ее на несколько часов.

– Все любят своих детей, но не у всех есть даже несколько сотен рублей, чтобы заплатить.

– Не такая уж большая сумма… Можно что-нибудь продать…

– Не у всех есть что продать.

– Знаете, а все меня и не интересуют. Меня интересует мой ребенок.

Наркевичу сорок семь лет. Должно быть, он – один из наших самых молодых профессоров. Конечно, элегантен, костюмы шьет у дорогого мастера – они отлично подогнаны и нигде не морщат. У него белая или черная, всегда отполированная «Волга», которую он заменяет каждые три сезона. На заднем стекле занавесочки или фольга, которая превращает стекло в подобие зеркала – из машины видно все, с улицы – ничего. «Волга» в стиле, соответствующем рангу. В новой энциклопедии в томе на «Н» отведено место и его имени: для этого он обладает достаточным количеством почетных званий. Сам тоже работает над отдельными статьями. О хирургии.

Слегка запуржило. Упрекаю себя в том, что не позвонил Наркевичу домой из своего кабинета. Теперь не пришлось бы топтаться тут на углу, соображая, куда идти, сидел бы себе за письменным столом, и от группы Ивара, может быть, уже поступили бы какие-нибудь вести.

Что делать целый час?

– На час ты свободен, – говорю шоферу. – Потом подъезжай к соседнему дому и жди меня.

Перехожу улицу, но и здесь чувствую себя таким же лишним. Вдруг мне в голову приходит – Сады. За час я мог бы подъехать к окраине Садов и вовремя вернуться. Нет, далеко я забредать не стану, просто постою на окраине и посмотрю, как они выглядят, когда идет снег.

Сады… Откуда пристало ко мне это слово? «У нас в Садах», – сказал кто-то. А кто? В памяти всплывает красное лицо с кулачок, седая, довольно длинная щетина и окурок, зажатый в желтых зубах. «У нас в Садах», – сквозь зубы произносит мужчина, но окурок при этом даже не шелохнулся. Взгляд его косит, как у подглядывающего в карты соседа, но мы с Иваром тогда решили, что он смотрит на нас.

Подняв воротник, прибавляю шаг. Мне захотелось увидеть Сады заснеженными. Белыми и чистыми, а не оголенными и неприглядными, как еще совсем недавно, осенью.

Глава II

Осень тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдалась необычной, даже дяденьки с длинными седыми бородами не могли припомнить такой. После первой половины лета, дождливой и холодной, когда кое у кого на грядке дважды померзли только что посаженные помидоры, когда все кругом затопило и в бороздах застоялась вода, когда из-за холода у рыболовов не клевала даже умственно отсталая рыба, когда стало ясно, что скот опять останется без сена, а горожане без картофеля, схватка циклонов и антициклонов вдруг прекратилась и людям улыбнулось горячее солнце на ясном голубом небе, которое продолжало оставаться таким же ничем не омраченным даже в начале ноября – температура по ночам держалась около восьми градусов по Цельсию, а метеорологи обещали, что будет еще теплее.

Довольны были все, только не спиннингисты – они свои неудачи всегда сваливают на направление ветра или другие капризы природы, сетовали на погоду также охотники, которые никак не могли изловчиться и попасть в быстрых и осторожных уток-северянок, да еще председатели колхозов: им для украшения в отчетах очень пригодился бы какой-нибудь ураган или другая катастрофа. Дождика хотя бы денька на два! – но нет, его так и не было. Правда, в середине октября чуточку прихватил мороз, но тут же отпустил – осеннее пальто так и не понадобилось доставать из шкафа. Начало событий, о которых я хочу рассказать, пришлось именно на эти дни.

Мороз не был крепким, он пощипывал только по вечерам и ночью, и огородники, которые не верят ученым предсказателям погоды, а полагаются лишь на такие приметы, как пение иволги, сети, сплетенные пауками, начали свой финишный спурт – сматывали полиэтиленовые пленки с парников, снимали последние, еще зеленые, помидоры – в конце концов дома они в тепле дозреют, зачем рисковать, от морозов почернеют, – вскапывали грядки, готовя их к зиме, укрывали и засыпали опилками, запирали свои будки и уезжали. Еще и позднее в электричке можно было кое-кого увидеть с саженцами сливы, груши или ягодных кустарников, но опоздавшие не в счет – Юрмала опустела и затихла.

Не скажу, что мы, постоянные жители Юрмалы, этот факт переживали болезненно: курортная кутерьма достаточно утомила нас за лето. Скорее мы были счастливы, что избавились от пестрой массы отдыхающих, целыми сутками прогуливающихся по пляжу не только с собаками, – некоторые, достигшие технического прогресса с опозданием лет на двадцать, не расставались с орущими транзисторами и портативными магнитофонами. Ежегодно для нас, юрмалчан, – прошло уже несколько лет, как я по семейным обстоятельствам вынужден был оставить Ригу и перебраться поближе к морю, – наступает очень приятный период тишины, когда можешь пойти с женой не только в кино, но и в кафе, при этом не приходится часами томиться за дверями в ожидании свободного места; когда ночью тебя не будят громко, но дурно поющие компании, возвращающиеся с пляжа, и когда утром, направляясь на работу в вагоне электрички, можешь устроиться поудобнее, чем в «Жигулях». Сорок минут комфорта на жесткой скамье за читкой утренней газеты – и ты в Риге.

В тот день рабочее время приближалось к концу, я записывал в настольный календарь все свои дела на завтра и время от времени поглядывал в окно на Бастионную горку, утопавшую в красно-желтой листве. Я снова думал о том, что уже давно не давало мне покоя. В рижских парках растет много редких сортов деревьев, выращенных с большим трудом. Раньше возле каждого ствола ставили дощечку, на которой было написано о распространенности этого вида, его родине, а теперь, как я заметил, прогуливаясь со старшей дочерью, таких дощечек остались единицы. Деревьям нужны шефы. Не мешало бы подкинуть эту идею инспекции по делам несовершеннолетних – пусть ее подопечные сделают новые таблички, это способствовало бы росту их самосознания. Именно самосознание им необходимо.

Вошел Ивар. Выглядел он озабоченным, и я не сомневался, что это опять дела сердечные: Ивар приближался к возрасту, когда либо женятся, либо навсегда остаются в холостяках. Обратите внимание на то, какими озабоченными выглядят такие мужчины: в ярмо супружеской жизни добровольно впрягаться они еще не хотят, но и стирать себе рубашки тоже больше не желают.

– Ты прямо в Юрмалу? – обеспокоенно спросил Ивар.

– Нет, – ответил я, ожидая его следующего вопроса, который обычно начинается со слов «Скажи, пожалуйста, не мог бы ты…». А в тот день я как раз мог: жена сказала, что задержится на работе и позвонит мне перед выходом. У меня было около полутора часов свободного времени, которое я мог бы продать ему, вопрос только – за какую цену.

– Скажи, пожалуйста, ты не мог бы… Более идиотской ситуации не бывает, но…

Я размышлял, кого мне жаль больше – Ивара или ту симпатичную девушку, которую я видел всего один раз и которой, если я откажусь, придется напрасно дрожать – осень все-таки! – на каком-нибудь углу. Выручить я согласился – как всегда! – и мой подчиненный широким скорым шагом удалился. Инструктировать дружинников вместо него, значит, придется мне.

Снова перечитал информативную сводку, но ничего заслуживающего внимания там не оказалось. Разве что в розыске угнанных машин дружинники могли бы нам помочь – тогда были два «Жигуля», «Москвич» и «Запорожец». Кривая угнанных машин постоянно растет, и по-моему, уже устарел закон, дифференцирующий преступления в этой области.

Вложив в пишущую машинку бумагу, я десять раз на пяти экземплярах отстучал номера украденных автомобилей, чтобы потом раздать их дружинникам, – мысленно употребляя слово «украденные», хотя писал «угнанные», потому что есть статья закона об угоне транспортного средства.

Статья эта предусматривает гораздо меньшее наказание, чем за кражу, и я еще не встречал ни одного автомобильного вора, который не знал бы всех тонкостей этой статьи и не пытался бы выдать себя за угонщика. К сожалению, многим это успешно удается.

Я, конечно, мог бы и не отстукивать на машинке, а попросить дружинников самих записать номера украденно-угнанных автомашин (для пострадавшего ведь это не имеет значения – мало мы еще сочувствуем пострадавшим) и особые приметы, но подумал: вдруг не у всех будет чем и на чем писать, а наспех оторванные от газеты клочки с записями в карманах изомнутся, буквы будет трудно разобрать, листочки же, которые я раздам, будут восприниматься по-другому; их положат в бумажники и воспользуются ими не только сегодня, во время патрулирования, но и завтра, послезавтра: как только они заметят где-нибудь в лесу или у края тротуара машину, по всем признакам брошенную, достанут листочек и сличат номер. Дружинники – народ наблюдательный, им не мешает сыскная рутина, как нашим работникам, у которых номерами машин испещрены все записные книжки, к тому же индивидуальные маршруты добровольных помощников милиции пролегают по таким дворам и улицам, где мы никогда не патрулируем.

И вот неторопливым шагом я уже подхожу к штабу добровольной народной дружины, не привлекая внимания, прохожу через большую комнату, которая постепенно заполняется людьми, – я здесь бывал, план помещений, знаю хорошо, – и в задней, меньшей комнате за монументальным письменным столом замечаю пожилого бритоголового мужчину с выражением непоколебимости на лице – такими мне представляются генералы перед решающим сражением.

Для пользы дела следователи-криминалисты носят форму во время строевой подготовки или в торжественных случаях, а на сей раз ни то, ни другое, поэтому моя личность особого доверия у бритоголового (он начальник штаба народной дружины) не вызывает, и я вынужден предъявить служебное удостоверение. Но и оно, кажется, его не очень убедило. По-моему, он принадлежит к тем, кто признает лишь людей, которым перевалило за шестьдесят (еще лучше, конечно, за семьдесят), потому что все, кто моложе их, кажутся им легкомысленными. Даже свой рапорт – явилось столько-то, патрулировать будут там-то – он протараторил так, будто я вовсе не достоин его слушать.

Наконец собрались все, и я прохожу в большую комнату – рассказать, на что особенно следует обратить внимание, напоминаю некоторые прописные истины и раздаю листки с номерами угнанных машин.

– Мне не надо, – мотает головой пожилой мужчина в сером полупальто из деревенского сукна, одетый по сравнению с другими довольно неопрятно. У него грубые, плохо вымытые руки, с короткими сильными пальцами. Стоит у входной двери, которую даже в холодные вечера держат открытой настежь: вентиляция в помещении плохая, да и прятать здесь нечего.

Штанины и полуботинки у мужчины облеплены жирным черноземом. На дружинника он не похож, скорее это посетитель. Никто не заметил, когда он вошел, так как взгляды всех были устремлены на меня. И вопрос, по которому он пришел, наверно, не казался ему значительным, поэтому прерывать мою речь он не стал.

Я иду по кругу, раздаю листки дружинникам, начальник определяет каждой группе маршрут патрулирования и с решительностью, свойственной инструкторам парашютистов, одну за другой провожает группы за дверь.

Вернувшись в заднюю комнату к письменному столу, я заметил, что старик в полупальто направляется ко мне. Ходьба дается ему с трудом: ноги у него словно одеревенели и в коленях почти не сгибаются.

– Я к вам, – подойдя ближе, говорит он.

– Пожалуйста, по какому вопросу? – откуда ни возьмись бритоголовый начальник штаба уже восседает на своем стуле (тоже монументальном) и открывает журнал регистрации происшествий.

– Я к нему, – мужчина кивает в мою сторону. – Нам надо поговорить с глазу на глаз.

– Извините, – говорю я бритоголовому, и вдвоем с незнакомцем мы направляемся к выходу, но я вижу, что бритоголовый не принял бы от меня извинения, даже опубликованного в газете. По-военному вытянувшись за письменным столом, непоколебимый бритоголовый смотрит так, словно хочет сказать, что нет такой тайны, которой он не знает, и во всем подлунном мире нет ничего такого, чего ему не положено знать.

В его глазах я наверняка молокосос-выскочка, откровенно проявляющий нахальство.

От тротуара нас отделяют три бетонные ступеньки, и я помогаю старику преодолеть их.

– Пойдем потихоньку, – предлагает он. – Там при всех я не хотел… Не окажись вы тут, из штаба дружины я бы только позвонил в милицию… Не стоит поднимать лишний шум.

– Не понимаю.

– Наверно, труп.

– Где?

– Тут, неподалеку – в Садах.

– Наверно или точно труп?

– Да, покойник. Я видел спину и затылок. Я ничего не трогал, а сразу пошел звонить.

– Может, пьяный… заснул?

– Его уже раздуло. Я потому там ничего не стал говорить, чтобы не бросились смотреть… Испортили бы следы… Следы – дело очень важное, я знаю – сам после войны служил в милиции. На Большом кладбище бандиты меня и подстрелили – вот потому теперь в танцоры уж не гожусь.

Сады… Так вот почему у старика штанины и полуботинки облеплены жирной землей.

– Кто-нибудь, кроме вас, видел?

– Нет. Сходим туда сначала вдвоем, может, он и не убит, а сам испустил дух.

– Следствие все равно начинать придется.

Мы сворачиваем в тихий, короткий переулок с добротными домами, построенными еще в тридцатые годы, – у некоторых на входных дверях сохранились бронзовые ручки, – и вскоре оказываемся возле длинного сооружения из силикатного кирпича. По виду оно напоминает барак, какие немцы строили для военнопленных. Только у этого двери лепятся одна к другой – все из шпунтованных досок, уложенных «елочкой», и закрыты они тщательнее, чем сейфы. Это гаражи. Мимо них, среди засохшей и потемневшей, почти в человеческий рост, крапивы тянется узкая утоптанная тропинка – вдвоем по ней никак не пройти, поэтому добродушный старик идет впереди.

Постепенно сгустились сумерки и положение осложнилось. Конечно, осмотр места происшествия можно произвести и при свете прожектора, но в таком деле всегда важна быстрота: мощное же освещение организовать не так-то просто, да и при нем, бывает, не все заметишь.

Широкую канаву за гаражами мы переходим по мосткам и вступаем на территорию садового кооператива, о размерах которого у меня нет четкого представления. Сады – словно отдельное, само по себе существующее государство, со своим ритмом жизни, своей архитектурой и своим населением. Они красивы какой-то своей красотой и в то же время есть в них что-то неприятное и непонятное. «Гибрид пиратского судна, помойки и желтой сливы», как сказал Ивар, которому пробелы воспитания, полученного в детстве, не удастся заполнить пожалуй, до самой пенсии. К Садам примыкают двенадцатиэтажные дома, которые высятся как бело-голубые свечи, а вдоль пролегла асфальтированная дорога с высокими лампами-светильниками на столбах, в них свистит ветер, мимо проносятся автомобили со скоростью, далеко превышающей указанную в правилах движения. От главной магистрали ответвляются вполне проезжие дороги – где с гаревым покрытием, где вообще без покрытия, но везде рытвины засыпаны всяким мусором, вплоть до сплющенных консервных банок. Место здесь низменное, почва мягкая – сыпь в рытвины что угодно, сыпь хоть целую гору – к весне все усядет. У обочин свалено разное добро тех, кто строит что-нибудь по мелочи, и хозяев парников – то тут, то там у калиток видны кучи галечного песка, торфа или навоза, ссыпанные с самосвала. С обеих сторон вдоль большой дороги тянутся сточные канавы: вода в Садах весной стоит долго, а за канавами – где ровные, а где покосившиеся или с подпорками – плотные изгороди в рост человека: чтобы прохожие не заглядывали.

Я вспомнил, как однажды летом проезжал через Сады с оперативной группой. Это было, наверно, в самом начале лета: яблони стояли в полном цвету, а изгороди, увитые диким виноградом, фасолью и хмелем, напоминали зеленые валы, но осенью все выглядело уныло: обнажились надломленные и сгнившие рейки, небрежные заплаты из проволоки на металлических решетках, ржавое арматурное железо и засохшие стебли вьюнка.

И хотя возле некоторых участков можно увидеть легковую машину, все же сады-огороды – это владения людей, которые из-за своего возраста и недостатка средств не в состоянии строить дачу где-нибудь под Ригой, а рады и такой возможности с пользой побыть на свежем воздухе: посадить дерево или вскопать грядку под редиску. Некоторые занимаются огородничеством уже десятки лет. Помню, еще мальчишками мы бегали сюда после уроков поглазеть на тренировки жокеев или через щели в заборе следили за тем, как мелькают потные бока коней, легкие двуколки и яркие разноцветные атласные рубашки наездников. В те времена самые высокие яблони здесь были высотой с двухэтажную трибуну ипподрома. Домики, летом укромно прятавшиеся в зелени – лишь кое-где мелькнет крыша или труба (редкий хозяин имеет печь), – в общей осенней наготе открывают свои обшарпанные бока, повествуя о скромном достатке владельца, его изобретательности и постигших его невзгодах: пожаре, гнили или протекающей крыше.

Большинство домиков пережило несколько эволюций, и все они видны, словно линии судьбы человека на ладони его руки. Вначале будка для садового инвентаря, затем к ней прилепилась комнатушка в три шага шириной (в такой можно заночевать в летнюю ночь), а вот прилепилась еще одна: хозяин в расцвете сил, стал лучше зарабатывать, дети подросли – места нужно больше. Второе помещение он строит основательно, из газобетонных блоков, покрывает его шиферной крышей, но подкрадывается старость и одиночество, силы иссякают и потребности тоже: вместо стекла, разбитого сквозняком, – кусок фанеры.

Таких построек – заплата на заплате – много. На один сезон. Без будущего: растущий вширь город скоро прикончит и этот источник кислорода – центр отсюда недалеко, новые троллейбусные линии прокладывать не надо, магазины и пункты бытового обслуживания тоже близко. Такие участки – как золотой рубль, найденный на земле, – валяй, строй себе двенадцатиэтажные небоскребы!

Лишь в немногих домиках, в которых живут и зимой, заметна некоторая основательность, которая может уберечь от февральских холодов.

– Разве ближе, чем в штабе дружины, нет телефона? – спрашиваю я, идя за стариком по узкой, как мышиная, тропке. Она пролегла как раз по меже – никто из соседей не пожелал урезать свой участок. Мы пролезаем через щель между двумя высокими заборами из проволочной сетки, где двоим с большой ношей не разойтись. Вот такими узкими и длинными тропинками, напоминающими паучьи лапки, заканчиваются все подъездные дороги. Переплетающиеся и скрещивающиеся тропки как проводники жизни на всей огромной территории садово-огородного кооператива, и общая длина их наверняка составит десятки километров.

– Есть еще у сторожа, но у него аппарат частенько не работает: провода-то по воздуху переброшены. И у него такой дурной пес – укусить может.

– Сторож служит исправно?

– Да что тут вообще сторожить? Но сторожу положено быть. Вдруг случится что-нибудь серьезное? Он может позвонить в милицию… Бывает… пожарников вызывает… Летом еще ничего – народу много, чужие тут не показываются, а зимой почти все будки взламывают. Особенно те, что на окраине. Паршивые мальчишки. Ведь не держим здесь ничего такого, что стоило бы украсть, но эти сволочи гадят, а по пьянке могут и поджечь. Много ли надо – одну спичку и такая будка сгорит, как пучок лучины. Изловить их не удается: здесь не то, что на открытом месте. Сидят в какой-нибудь будке – пойди отыщи их. Я приладил один замок, другой – не помогает. Запри от такого, он вышибет стекло и все равно влезет. На зиму отключу электричество – недолго насидишься в темноте да в холоде…

– А милиция?

– Я же говорю… Тут ничего не увидишь, если в будку залезут. Но, бывает, их ловят – мы слыхали.

Мне очень нужен телефон, не откладывать же осмотр до утра. Сообщают о подобных случаях, как назло, всегда вечером. Вот и ходи тут как лунатик, а на другой день начинай все сызнова: ведь сам себе не веришь, что при свете фонаря заметил все.

– Сейчас уже будем на месте… Идите сюда! – Старик открывает калитку.

– Подождите, – останавливаю его. – Позвольте мне идти первым!

– Пожалуйста, пожалуйста!

Участок небольшой: широкие ровные грядки, остов парника над слоем листвы – она должна уберечь землю от глубокого промерзания; налево, в конце тропки, довольно аккуратный домик.

– Где?

– Идите вперед!

Дохожу почти до самого домика, но ничего не замечаю.

– Дальше идите по моим следам!

На взрыхленной земле видны глубокие следы. Они ведут к задней изгороди участка, где сетка между двумя столбами разобрана и смотана. Следы одного человека, других нет.

– Я тут весной всегда утопаю в воде, если канава не вычищена, – говорит он за моей спиной. – Мы туда ничего не бросаем – сама засоряется. Раньше я очень мучился – другие уже давно все посадили, а у меня еще полно воды на участке. Тогда я стал осенью немного подкапывать, и скажу вам – помогает. И теперь, смотрю, то же самое: канава полна почти до краев, значит, возле стока застряла какая-то кочка. Надо копнуть раз-другой – уровень спадет. А тут глядь – возле моего участка тоже кочка. Пойду, думаю, откопаю… Какая там кочка – целый пень!

На дне канавы ничком лежит человек. Мертвый. Я вижу часть его спины в грязном темно-синем плаще и затылок. Затылок густо залеплен кровью, поэтому я предполагаю, что рана – от удара, а не от падения навзничь.

Жидкие, серые волосы пожилого человека.

И ни одного следа ни на этой, ни на той стороне канавы.

«В теплую погоду труп всплывает через два-три дня, в холодную – немного позднее, и обычно всплытию не препятствуют даже привязанные тяжести», могу я процитировать из учебника криминалистики, хотя и не намерен вмешиваться в компетенцию судебного медика.

Поверхность воды в канаве зеленая, она покрыта водорослями, похожими на крохотные листочки. Я знаю, что каждый такой листочек – самостоятельное плавающее растение, у которого нет корней, знаю также, что этот слой в толщину может достигать более десятка сантиметров, но никак не могу вспомнить, как это растение называется. Если я вообще когда-нибудь это знал.

– Пойду поищу телефон, – говорю я. – А калитку пока заприте, пожалуйста.

– Мне тут остаться? – не скрывая неудовольствия, спрашивает старичок.

– Если уж начали помогать милиции, то делайте это до конца – стойте как скала и никого не подпускайте. Сторож знает всех владельцев огородов?

– Куда там! Да и меняются они.

На асфальтированной дороге я встречаю двух старушек с огромными охапками бело-фиолетовых цветов. Благодаря таким вот старушкам цветы можно купить в Риге даже поздно вечером. Мимо меня пролетает машина, затем другая – правила движения здесь толкуют весьма свободно. Даже неуклюжий хлебный фургон промчался на скорости не менее чем восемьдесят.

Глава III

«Здесь никогда ничего не изменится», – с грустью думал он, приближаясь к уголку своего детства и юности.

Его ярко-белая «Волга» застряла между заляпанными грязью автокраном и грузовым такси, у которого трепыхались брезентовые углы кузова. Шофер такси уже целый квартал ехал с включенным поворотником, надеясь, что во встречной колонне наконец появится хоть небольшая щель и он сумеет обогнать поливочную цистерну, размеренно тарахтевшую впереди. Однако встречная колонна тянулась бесконечно – тяжелые «МАЗы», «КрАЗы» и «Колхиды» в своих запыленных робах мрачно следовали друг за другом, черный дым глушителей и тяжелая угловатость внушали шоферу почтение – он не решался рискнуть, потому что улица была слишком узкой для трехрядного движения; оживленной и важной магистралью Риги она стала совсем недавно – после постройки нового моста и объездной кольцевой дороги. За всю свою девяностолетнюю жизнь улица не видела такого количества автомобилей, – в часы пик они ползут здесь как улитки, и пешеходы, идущие по тротуару, быстро обгоняют их.

На ремонт зданий здесь средств отводится меньше, чем в других районах города, подумал он. По крайней мере, на покраску фасадов. Ведь сюда никаких делегаций не возят.

Вдоль улицы тянулись деревянные заборы, через которые свешивались ветви сирени, то тут, то там мелькали крутые двускатные крыши. Ему были знакомы эти песчаные дворы с одинокими березами или каштанами и тщательно огороженными, ухоженными клумбами под окнами.

Как в свое время он стремился вырваться отсюда! Как он надеялся, что о годах, прожитых здесь, ему ничто больше не напомнит! И он будет счастлив уже только потому, что не будет жить здесь. Прочь от испарений кипящего белья, прочь от запаха квашеной капусты и женских криков, адресованных мальчишкам, гоняющим мяч по двору. «А ну живее отсюда! А то надеру уши так, что ни отец, ни мать не узнают!» Женщин можно было понять: на веревках сушились их простыни и наволочки; а кто постарше – развешивали и такое бельишко, которое молодые женщины выставлять напоказ не решались. Прочь от повозки тележечника, с грохотом катящейся по булыжной мостовой; после того, как улица стала магистральной, ее заасфальтировали. Тележечник жил в доме напротив, он носил тогда фуражку точно такой же формы, какую теперь носит канцлер бундестага Хельмут Шмидт, только изогнута спереди она была более изящно, над черным козырьком красовалась латунная планочка, на которой было выгравировано: «Рижский экспресс». Когда утром он громыхал по улице Карла Маркса в сторону мебельного магазина, с руганью просыпались пришедшие домой после ночной смены, которые только что еще погружались в тревожный сон, какой бывает при трехсменной работе, и от этого человек почти никогда не чувствует себя выспавшимся.

Здесь никогда ничего не изменится, еще раз подумал он, увидев длинную очередь возле пункта по приему стеклотары, где среди женщин, нагруженных сумками и авоськами, толклись и чахлые мужчины, увядшие еще в расцвете лет, и даже более молодые – с только что опорожненными бутылками из-под пива или вина.

Затем мимо окон «Волги» потянулись грязные неоштукатуренные кирпичные заборы и корпуса. Хотя белили их часто, от копоти они быстро опять становились грязно-серыми: здесь много предприятий с постоянно дымящими трубами, да и свои дома жильцы отапливают брикетом – теплотрасса сюда еще не подведена, к дашавскому газопроводу подключены лишь большие каменные здания.

– А в перспективе? Тоже ничего не будете строить? – спросил он как-то одного ответственного работника исполкома, с которым на банкете в честь зарубежных гостей его свел случай.

– Наверно, нет, – услышал в ответ. – Заводы сносить ведь никто не станет, а строить вместо старых жилых домов новые невыгодно. Там в основном старые доходные дома с многочисленными, но маленькими квартирками. Вместо одного дома придется построить два, да и то всем не хватит, потому что как только дом намечают к сносу, в нем сразу прописываются бабушки из деревни или жильцы женятся и разводятся в самых невообразимых комбинациях. По-человечески я понимаю, что любая семья хочет жить отдельно, но как должностное лицо я должен думать, как экономичнее использовать средства, отпущенные на строительство. Во-первых, в Плявниеки строительство обходится дешевле, во‐вторых, жилой фонд мы увеличиваем, а не просто заменяем плохие квартиры на хорошие, в‐третьих, имеется известная гарантия, что квартиры действительно достанутся тем, кто в них нуждается, а в‐четвертых, оставленной квартире часто бывает рада другая семья, хотя там нет ни газа, ни центрального отопления.

– Значит, ничего там никогда не изменится.

– Ну почему сразу – никогда. Я так не сказал. Жизнь ведь идет вперед, всё меняется в соответствии с духом времени.

Он заблаговременно включил правый поворот, чтобы шофер автокрана мог немного притормозить, и только тогда ловко въехал на обочину, загородив почти весь тротуар: между «Волгой» и стеной дома, окрашенной в коричневый цвет, осталось пространство всего для одного-единственного пешехода.

Легко и пружинисто он вышел из машины и запер дверцы. Нахлынуло чувство чего-то очень знакомого и неуловимого, и на него не могла повлиять даже ревущая и грохочущая лавина, проносившаяся позади.

На мгновение он остановился.

Какая сладостная и ошеломляющая грусть! И все же сюда я не вернулся бы ни за что, подумал он, твердым шагом вошел в коридор и пробежал те двадцать три ступеньки, по которым бегал тысячи раз. Взбежал наверх и остановился, удивленный. Чего-то недоставало! Недоставало! Это он знал точно, но не мог понять, чего именно. В длинном коридоре двери квартир чередовались по-прежнему вперемежку с кухонными окнами, затянутыми плотными занавесками. Окна, неизвестно почему, выходили не во двор, а в коридор. Пол чистый – как всегда: в бедности этот дом еще можно было упрекнуть, но в неряшливости – никогда. Но чего-то недоставало, чего-то здесь уже не было. Он вновь и вновь обвел взглядом коридор, сравнивая его с тем коридором, который запечатлелся в памяти. Сходство было полным, даже ванночка четвертой квартиры висела на своем месте – над шкафчиком для продуктов – и на почтовом ящике на двери у противоположной стены та же табличка с готическими буквами – «Fur Briefe» – первые слова, которые он выучил по-немецки.

Все было на месте, и все же чего-то не хватало.

Он повернулся и стал спускаться. Ему вдруг показалось очень важным выяснить, чего именно недостает и куда это подевалось. Он был уверен, что обнаружит это в коридоре на нижнем этаже, через который прошел второпях. Но на середине лестницы он остановился, в недоумении несколько раз качнулся, сгибая и разгибая колени. Улыбнулся. Он нашел то, что искал! Старая деревянная лестница больше не скрипела. Сколько он себя помнил, она скрипела всегда, а вот теперь больше не скрипела. Видно, ее ремонтировали. Ремонтировали, конечно, не для того, чтобы устранить скрип. Скрип – это нечто второстепенное, вот он и исчез после небольшого ремонта.

Быстрая разгадка придала уверенности, он почти беззаботно постучал в двери квартиры, где жила мать.

Удручающая узость однокомнатной квартиры, полутемная, заставленная кухня. Когда в комнате какая-нибудь вещь мешала, ее выносили в кухню, и странно, но в кухне место всегда находилось. На комоде, в щели за плитой или под столом. Тогда во время еды приходилось сидеть боком, потому что некуда было поставить ноги. Все молча терпели, продолжалось это иногда с месяц или два, об этом напряженно думали, но не говорили до тех пор, пока кому-нибудь в голову не приходила идея, которая и высказывалась остальным членам семьи. Все зависело от того, как идею воспримет мать, потому что в семье она была последней определяющей инстанцией с ярко выраженными диктаторскими склонностями.

– Если велосипед (он висел высоко, под потолком, на двух вбитых в стену железных крюках) снести вниз в сарайчик, то коричневый ящик можно было бы подвинуть дальше, – сообщал отец и перечислял еще по крайней мере с полдюжины вещей, которые следовало бы передвинуть, чтобы в конце концов под столом освободилось место хотя бы для ног сидящих.

– Ты хочешь, чтобы велосипед украли! – поначалу ответ всегда был отрицательным и частенько абсолютно нелогичным. Как будто отец действительно хотел, чтобы велосипед украли. Велосипед – почти единственная его радость, на нем он ездил на Букултский канальчик или на Малую Юглу порыбачить – свежую рыбу мать покупала только зимой. Звенья складной бамбуковой удочки он привязывал к раме велосипеда, донельзя выгоревший и залатанный рюкзак прилаживал за плечами, алюминиевый бидончик с плотвичкой или другой наживкой подвешивал с рулю – и до свиданья! – скрип педалей «Латвело» удалялся по направлению к собору Павла.

– Кому такой хлам нужен! – ворчал в ответ отец, хотя в его голосе и слышалось некоторое сомнение. А если в самом деле украдут? Что тогда? Если у тебя есть велосипед, то можешь жить как король – ехать куда и когда хочешь. Ведь на автобус никогда нельзя надеяться и вообще – там, куда можно подъехать на автобусе, тебя всегда опередит какой-нибудь рыболов. Нет, велосипедом он рисковать не станет, но желание вытянуть ноги под столом тоже не проходило, и вскоре появлялся другой проект: коричневый ящик подвинем не вправо, а влево, в корзину для щепок сложим пустые банки из-под варенья, и таким образом в посудном шкафчике освободится левая полка, куда стоймя войдет швейная машинка – у матери она была ручная, без столика. Эврика! Удобно и просторно! Теперь вечерний чай имел совсем другой вкус. Если потребуется, то и еще одно место можно выкроить.

«Как я мог здесь жить? Но ведь жил. Факт. Ящик для хлеба отодвигал к стене, чистые миски и тарелки переносил на плиту, раскладывал книги, тетради и учил уроки. И даже в студенческие годы. Вначале…»

– Что тебе нужно? – резко спросила мать.

Он еще не успел даже переступить порог комнаты.

– Уходи! – Глаза – единственное, что осталось живым на ее усохшем лице, кололи, словно острыми вертелами.

– Послушай, у меня хорошее, конкретное предложение, – спокойно сказал он, как будто вовсе не слышал ее слов.

– Я ничего не хочу слышать!

– Если ты не желаешь жить у нас, – он снова пропустил обидные слова мимо ушей. – Если ты не желаешь жить с нами, есть еще одна возможность. Дом в Лиелциемсе готов, можешь перебраться туда.

– На зиму. А летом?

– Дом большой. Места там хватит для всех. Одна комната имеет отдельный вход, я думал – на случай, если Наурис женится.

– Тебе только и нужно, чтоб кто-нибудь стерег дом и топил печи, чтоб грибок не завелся.

– Ты несправедлива, мать, – он вдруг почувствовал себя очень усталым.

– На пальцах одной руки можно пересчитать, сколько раз за эти годы ты наколол и принес мне дров!

– А тебе хоть час пришлось мерзнуть?

– Весь дом меня осуждает: сына вырастила, а дрова носит чужой человек!

– Черт побери, а тебе не приходило в голову, что ему кто-то за это платит? Пойми наконец, что я хирург и не могу возиться с дровами. Не имею права, потому что должен беречь свои руки, и, может быть, даже больше, чем глаза. Мне надоело тебе это повторять.

– Ты всегда находишь отговорки.

– Мама, ясно и понятно скажи, чего ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же ушел.

– Что случилось?

– Ты берешь взятки!

– Кто тебе наговорил таких глупостей! Теперь я, по крайней мере, понимаю, почему ты денежный перевод отправила обратно.

– Не нужны мне твои деньги. Я и так уже не смею на улице показаться – со стыда хоть сквозь землю провались. В очереди за молоком на меня пальцем показывают – вон у этой… сын профессор, но к нему без пачки денег и не подходи – с лестницы спустит!

– Тебя с твоими тетушками надо отвести к психиатру!

– Да, на это ты способен! И дружки найдутся, помогут отправить мать в сумасшедший дом за то, что она отказывается от твоих грязных денег! Уж лучше умру с голода или буду жить в сумасшедшем доме, чем возьму их. Понял?

– Тех, у кого нет денег, я оперирую не хуже, чем тех, у кого они есть.

– Уходи же, наконец, отсюда, не рассиживайся тут!

Потерянно и тупо смотрел он в пол, понимая, что если станет объяснять, получится сбивчиво, что мать из его объяснений ничего не поймет, и они причинят всем одни неприятности, тем самым он может подвести других, тогда в клинике все зашатается и рухнет, а его самого попросят с должности – некоторые не только в Риге, но и в Москве с нетерпением ждут, когда освободится это место – ведь оно обеспечивает не только большой оклад, оно еще и престижно. Из-за этого места ему и так нет житья от интриг – слишком оно заманчиво. Тот, кто усядется в это кресло, еще долго сможет украшать себя лаврами, добытыми Наркевичем, торгуя ими оптом и в розницу. Как раз для такого, кто расчетливо породнился с высшими кругами и теперь сидит на скромной должности в министерстве в ожидании всяких благ.

– Если тебе надо помочь, скажи – придет Наурис.

– Мне от тебя ничего не нужно!

Мать он всегда любил больше, хотя считалось, что похож он на отца. Его до слез злила скромность отца: он никогда не пытался изменить свое общественное положение, даже когда случай тому способствовал. Однажды отцу, несмотря на его недостаточное образование, но учитывая долголетнюю безупречную работу на заводе, предложили должность мастера в энергетическом цехе. Для старшего истопника это была большая честь, но отец отказался. Матери о предложении он, конечно, не сказал ни слова, но она, к несчастью, случайно узнала об этом от его товарищей. Изменить ничего нельзя было – мастером уже работал другой человек. Мать плакала навзрыд, осыпала отца злыми упреками, а он, опустив голову, оправдывался: возись там с бумагами да отсиживай на всяких собраниях; и вообще – кто такой нынче мастер? Для ругани сверху и для ругани снизу. Да еще чтоб уговаривать. То уговори поработать в выходные, то уговори на сверхурочные. Никогда не будешь чувствовать себя спокойно – всегда что-нибудь недоделанное будет висеть на тебе. И вся разница в нескольких рублях. Богатым он никогда не был, во и там не разбогатеешь.

– Да, ты никогда никем не станешь, – с горечью сказала тогда мать. – Я это знала еще, когда замуж за тебя выходила!

В юности сыну казалось, что мать вышла замуж за отца, потому что обожглась на любви к другому, после чего решила, что самое лучшее – тихая заводь и что тосковать по стремительным водам она больше не станет. Отец был великий никто: любящий – в меру, работящий – тоже в меру; ему еще не было и сорока, когда он решил, что остальную часть жизни он проведет, сидя на берегу с удочкой, под западным ветром, когда клюет даже самая ленивая рыба, и не будет стремиться ни к каким другим мирским благам. Если в Риге и был кто-нибудь почти или полностью доволен жизнью, так это отец. И ему повезло – он не дожил до оскудения латвийских рек и озер, и до последнего своего часа возвращался домой с хорошим уловом.

Из-за отца сын ненавидел и рыбалку, и охоту, хотя о последней настоящего понятия не имел.

Мать считала себя проигравшей в жизни, и это ей не нравилось, поэтому она всячески восхваляла перед соседями достоинства отца. Чтобы создать впечатление, что именно за такого и мечтала выйти замуж.

– Разве у меня не было других возможностей? Ты, Ванда, должна помнить, не мне тебе рассказывать, – призывала она в свидетельницы подругу молодости из соседнего дома, которая обычно хвалилась шляхетской кровью в своих жилах, в то время как все в округе знали, что ее мать – латгалка, а отец родом из Видземе и что ни у того, ни у другого поляков в роду и в помине не было. – Помнишь, как мы работали в химчистке Бейжефа? – Далее следовало объяснение для тех, кто в отличие от Ванды в химчистке не работал. – Однажды заболела приемщица и меня из цеха поставили на выдачу заказов. Скучное занятие: то одна старуха приплетется, то другая. Не то что теперь – очередь в очереди. И вдруг – на тебе! – подъезжает автомобиль. За рулем сидит красивый мужчина в модном клетчатом костюме, у машины верх поднят, а на заднем сиденье пятнистая собака с обвислыми ушами… Ванда помнит…

– А мне он не понравился… – вставляла Ванда. – Все время приговаривал: барышня, барышня, а когда дело дошло до угощения фруктовой водой, сразу завздыхал и скорбно посмотрел на свои сантимы.

– Ему принадлежало шесть доходных домов! Однажды он мне их показал. Четыре ему достались по наследству, а два построил сам. Не своими руками, конечно, – такие большие дома своими руками за десять жизней не построишь.

– Радуйся лучше, что у тебя с ним ничего не вышло! – снова встревала Ванда. – Сейчас бы ты не тут сидела, а отбивалась бы где-нибудь от комаров!

Разговоры в таких случаях переключались на комаров, мошек и других насекомых, но, случалось, обсуждали и других женихов молодости, которые прямо-таки преследовали мать с серьезными намерениями. Сын был потрясен, что среди них не было ни одной, такой же серой, как его отец, личности.

«Здесь, на окраине, бытовые трагедии всегда были в моде. Для них и материала требовалось меньше и обходились они дешевле», – подумал он.

Тихо вышел за дверь и тихо закрыл ее за собой. Так же тихо стал спускаться по отремонтированной лестнице.

Вдруг он почувствовал сильный удар. Как будто налетел на прозрачную стеклянную стенку. Нет, никакой боли, лишь сильный удар.

Очнулся через секунду, ударившись спиной о стену. Сознание возвращалось медленно, все еще кружилась голова, и поэтому казалось, что лестница качается вместе с домом; по спине стекал холодный пот.

– На этой неделе уже второй раз, – прошептал он пересохшими губами.

Он знал, что нужно идти к невропатологу и проситься в санаторий, но знал, что не сделает этого, не сделает из-за отсутствия времени.

Значит, отпуск, проведенный в Карпатах, не помог, хотя там приступов не было.

В «Волге», откинувшись на сиденье, он закрыл глаза и сидел так какое-то время, пока слабость отступила, и только тогда завел мотор.

Поток автомобилей в обоих направлениях не сократился и все еще казался бесконечным.

Глава IV

Прислушавшись к тому, как сторож садового кооператива оправдывается перед Иваром, я подумал, что старик стоял возле обнаруженного трупа с закрытыми глазами и теперь повторяет: «Нет, никогда раньше, определенно никогда раньше я его не встречал», потому что боится, как бы его не заставили снова смотреть на труп. Да и не велика радость смотреть на такое: небритое, посиневшее и распухшее лицо пьяницы, грязная оборванная одежда, запекшаяся на затылке кровь. И при этом думать, что неподалеку от твоего дома, где ты живешь одиноко, как в лесу, произошло убийство.

Убитый настолько омерзителен, что к нему неприятно прикоснуться даже носком ботинка. К счастью, судебный медик, – а ему, желает он того или нет, все равно придется делать вскрытие, – сам вызвался все вытащить из карманов, сказал только, чтоб кто-нибудь из нас поехал с ним. Специализированный автобус подогнали задней дверцей к узкой, как туннель, тропочке, и труп из канавы, еще облепленный зелеными водорослями, потащили по участку старика, сообщившего об убийстве. Это недалеко, в общей сложности – метров сорок, не больше. Первый раз мы пришли сюда с другой стороны, по тропинке, потом старик показал мне проселочную дорогу, по которой можно подъехать. Если бы он не проводил меня, то неизвестно, сколько я проблуждал бы: участки здесь обозначены лишь дощечками с номерами, да и таких на многих участках нет. Старичка мы посадили в первой машине рядом с шофером, чтобы он показывал дорогу, но, как только кончился асфальт, он высказывал сомнение почти на каждом перекрестке.

– Здесь… Кажется, по этой… Да, да! Я припоминаю вот эту тую, – показывая пальцем, оправдывался: – У меня ведь нет машины, и я все больше пешком, мимо гаражей… А теперь, осенью, все выглядит как-то по-другому… К тому же стемнело… Совсем по-другому!..

Наконец машина остановилась и славный старик торжественно сообщил: «Приехали».

Выйдя из машины, я встаю прямо на бетонную трубу: она проложена по дну канавы и пересекает дорогу – здесь таких много, через пять-шесть мы уже переехали. Бетонные спины этих труб взгорбились на всю ширину дороги, некоторые из них совершенно оголены, и шоферы, боясь зацепить карданным валом или глушителем, притормаживают – машины медленно переползают через трубы.

К вечеру подморозило, трава вдоль дороги похрустывает под ногами, и на свету прожекторов заметен парок от дыхания. Кругом штативы с лампами, и передвигаться приходится осторожно, чтобы не задеть какой-нибудь кабель из протянутых от машины и хибары старика.

Мы удивились, не обнаружив по обеим сторонам канавы никаких следов, и решили, что мужчина в канаве пролежал дольше, чем мы вначале предполагали, а следы не сохранились потому, что земля на ближайших огородах потом была вскопана. Тут же выяснилось, что никто из присутствующих не знает, как скоро в таких небольших водоемах всплывает труп из-за газов, вызванных разложением. Началось что-то вроде спора об основных законах физики, но к единому мнению мы не пришли, потому что никто не мог вспомнить, что именно по этому поводу говорилось в специальной литературе. Кроме того, тяжесть, привязанная к туловищу мертвеца, оказалась весьма внушительной – большой тесаный камень, какие закупали в Швеции когда-то для рижских мостовых.

Следователь прокуратуры Ирина Спулле – сорокалетняя, энергично жестикулирующая женщина, с очень черными волосами (не может быть, что она их не красит), в кожаном пальто, делающем ее похожей на комиссара из фильма о гражданской войне, – загибает один за другим пальцы на руке, перечисляя Ивару азбучные истины. Наверно, бедняжка, понимает, что ее настоящее место не здесь, что среди нас она заблудилась, как Красная Шапочка в лесу, и боится, что мы тоже это понимаем. Вот почему ее жесты становятся все категоричнее. Мне уже доводилось с ней работать, пусть теперь Ивар послушает, что прежде всего надо попытаться, во‐первых, установить личность потерпевшего, что это можно сделать по документам, обнаруженным в его кармане, или… Документы! Могу поспорить, что этот бедолага не помнил, что такое документы, уже лет пять, по крайней мере: либо сам их потерял по пьянке, либо у него их вытащил такой же бродяга, чтобы взять напрокат стиральную машину и тут же за углом продать ее. Уважаемая следовательша, такому документы не нужны, потому что вытрезвитель таких не принимает ни с паспортом, ни без него. Документы! У него в кармане даже старого трамвайного билета не найдется, потому что трата денег на общественный транспорт в его сознании ассоциируется с идиотизмом последней стадии.

На левой руке Спулле загнула уже все пальцы, теперь начинает загибать на правой. Интересно, что она будет делать потом – ведь в азбуке криминалистики не десять истин, а гораздо больше. Какой беспомощной, женщина, ты чувствуешь себя здесь! Должно быть, столь же беспомощной, сколь удивлен был я, когда узнал, что ты ухитряешься выведать из нескольких свидетельских показаний, спокойно сидя за письменным столом в своем кабинете. Умом? Хитростью? Интуицией, свойственной прекрасному полу? Не знаю, но это тебе удается – вот что важно. Но на сей раз, клянусь, выведывать нечего. Нам с Иваром предстоит всего лишь отыскать тех, с кем покойный в последний раз пил политуру или тройной одеколон – другие напитки они не признают, остальное выяснится само собой. Обычно при этом между ними возникает пустяковый спор, причину которого частенько не помнит ни виновный, ни пострадавший; виновный на следствии лишь тупо повторяет: «Он меня оскорбил!», но не может сказать, как именно. А пострадавший – если только результат, вызванный агрессивностью хронического алкоголика, оказывается не столь трагичным, как на сей раз, – готов простить все синяки и раны, хотя тоже не помнит, какие ему были нанесены оскорбления.

Спулле все еще загибает пальцы, и инспектор по уголовным делам Ивар Хинтенберг, немного склонив голову, пристально смотрит на нее с высоты своего роста в метр девяносто. Весь его облик говорит о серьезности и желании запомнить. Даже модные светлые усы излучают серьезность. Роль громоотвода он выполняет добросовестно. Это мне законный гонорар за инструктаж, проведенный в штабе дружины, куда явиться ему помешали тяжкие холостяцкие заботы.

– Я поехал, – говорю коротко и направляюсь к машине. Мотор уже работает.

Большой холодный зал, пол его выложен плитками – в клетку. Помесь часовни с холодильником. Это из терминологии Ивара, конечно.

Покойник наконец уложен на широкий мраморный стол, и медик расстегивает на нем синий плащ, под которым оказывается коричневый фланелевый халат, перетянутый проволокой. Под ним несколько рубах. И все это отвратительно воняет.

– Этого типа следовало бы причислить к тварям, которые никогда не моются, – ворчит медик, берет массивные портновские ножницы и, перевернув закоченевшее тело на живот, разрезает всю одежду как шкурку банана – от воротника до подола.

– Надеюсь, его близкие не возбудят против меня гражданский иск. Иди сюда, прощупаем!

Не находим, конечно, ничего. Так же, как в карманах. Абсолютно ничего. Даже носового платка.

– Татуировки нет, должно быть, не сидел… Пиши, я буду диктовать…

Беру блокнот и ручку.

Личность не установлена.

Обнаружен там-то и там-то, мужчина, возраст (приблизительно), рост (точно) и т. д. и т. д.

Описание одежды.

Цвет кожи, полнота.

Голова.

Лицо.

Шея.

Грудь.

– Волосы серые, глаза темно-коричневые, маленькие… Сам свинья, и глаза как у свиньи! Записал?

Исходя из сведений, которые я сейчас записываю в блокнот, я составлю запрос в вычислительный центр, хотя маловероятно, что мне там чем-нибудь помогут.

– Как быть с отпечатками пальцев? – спрашивает медик.

– Надо снять!

– Ты начальство – как скажешь, так и сделаю.

Только на сей раз толку от этих отпечатков не будет – могу поспорить.

– Оттиснем!

Медик продолжает диктовать:

– Зубы верхней челюсти из белого металла.

– Стальные.

– Правильно, зубы стальные. Но ты должен писать: из белого металла.

– Что я и делаю.

Я уверен, что, записывая, только попусту трачу время, и вычислительный центр не поможет мне, потому что разделяю мнение нашего уважаемого медика: пребывание людей такого возраста в местах заключения следует связывать прежде всего с татуировкой, которая тогда, в дни их молодости, была там очень популярной, придавая особый вес как крупному вору, так и мелкому воришке. Если не хочешь, чтобы тебя считали маменькиным сынком, на запястье или плече ты должен иметь наколку имени или хотя бы инициалов оставшейся на свободе возлюбленной подруги, но особое уважение снискаешь, если будешь разрисован, как афишный столб. «Отсидку» в зрелые годы начинают редко, хотя встречаются и такие. Лишь поэтому я и записываю, хотя считаю, что было бы намного разумнее начать поиски собутыльников покойника, которые слоняются где-нибудь там же, в Садах, или возле ближайших магазинов, торгующих вином. Я нисколько бы не удивился, если бы узнал, что они уже горячо обсуждают случившееся и что виновный им пусть приблизительно, но известен.

Утром я захожу в помещение, на дверях которого рядом с другими дощечками висит довольно невзрачная – «Вычислительный центр Министерства внутренних дел». Рабочий день здесь только начался, и мой приятель в своем кабинете приступил к сортировке запросов.

Настоящими друзьями мы себя не называем, но хорошими приятелями – да, потому что служба часто сводит нас вместе. Не только здесь, но и на разных собраниях и совещаниях, большая часть которых существует для переливания из пустого в порожнее и повторения давно известных истин – об этом обычно свидетельствует шелест бумаги в задних рядах, где сидящие обмениваются газетами и другими периодическими изданиями. Мы оба – из задних рядов и незаметно для себя перешли от уважительного «вы» на простое «ты» (высокомерные англичане его не признают).

Он прекрасно выглядит в своей ладно пригнанной майорской форме. Не понимаю, зачем он носит ее в будни, ведь он не милиционер, а математик и даже имеет ученую степень. Должно быть, и он, как многие всезнайки, тоже имеет отклонения от нормы. К счастью, страсть к казенным мундирам и блестящим нагрудным знакам отличия для общества не опасна.

– Привет!

– Садись, я сейчас… – он продолжает сортировать запросы по стопочкам. Срочные, очень срочные и чрезвычайно срочные. Таких у него ежедневно около полусотни и больше. Из всей республики, не только из отделов внутренних дел. Другие организации тоже нередко нуждаются в знаниях электронного мозга.

Кабинет величиной с кухню в домах новой постройки, напротив письменного стола – стена из оргстекла, чтобы видны были монстры в зале, никак не укладывающиеся в моем сознании. Я только знаю, что все вместе это называется электронно-вычислительной машиной, что среди подобных себе она считается довольно мощной: она содержит в своей памяти сведения, которые не могла бы вместить картотека в десять миль длиной и в десять шириной. Если раньше, задержав какого-нибудь парня с мотоциклом, номер рамы или мотора которого не совпадал с номером, записанным в техническом паспорте, автоинспекция неделями вынуждена была слушать сказки о том, каким путем мотор попал к нему, то теперь в течение десяти-пятнадцати минут вычислительный центр отвечает: «владелец такой-то, проживает там-то». Случилось даже, что владелец еще и не обнаружил факта кражи, а вор уже в милиции хнычет: «Я так больше делать не буду!» Во времена карточек, которые еще нельзя считать давно прошедшими, ничего подобного быть не могло. Для вычислительного центра иногда достаточно лишь нескольких признаков, чтобы отыскать ту или иную личность. Свидетель, например, только и знает, что человека зовут Янис, живет в Пардаугаве и прихрамывает на левую ногу. Таких может оказаться человек тридцать, а если другой свидетель еще скажет, какой у Яниса цвет волос, то число разыскиваемых сразу сократится по крайней мере наполовину, и у значительной части этой половины, в свою очередь, будет железное алиби. Среди оставшихся виновного уже отыскать можно, профессионал же – отыскать обязан.

К сожалению, вычислительный центр появился на свет не так давно и с совершенно пустыми кладовыми памяти, их срочно заполнили материалами из картотек отделов внутренних дел, но у них были сведения лишь о тех людях, которые уже когда-то конфликтовали с законом. К тому же в карточках имелось лишь несколько пунктов, поэтому многие «полочки» в вычислительной машине оказались незаполненными, ведь ее память практически неисчерпаема.

– Тебе, конечно, чрезвычайно и архисрочно, – усмехается майор, кончив сортировать запросы.

– Как всегда.

Он берет мой листочек, делает на нем какие-то пометки – так до сих пор и не знаю, что означает эта вереница цифр – их шифр или индексы, снимает телефонную трубку, и я вижу, как тут же в зале за стеклом трубку снимает девушка. Упаси бог открывать дверь – колебания температуры и вибрация воздуха, говорят, очень вредны для здоровья умной машины.

Он диктует. Девушка, придерживая трубку плечом, усердно записывает. Она симпатичная, и я с сожалением констатирую, что Ивар в ней непременно разглядел бы еще больше достоинств и, конечно, опасность оказаться женатым. Эта мысль меня даже радует, ведь в данном случае я – просто любитель чистого искусства.

Затем мне предлагают журнал «Дадзис» и я пробегаю раздел «Чего только не бывает на свете», успеваю также перелистать и просмотреть карикатуры, и тут происходит чудо – передо мной на стол ложится гладкий бланк из серого картона…

Грунский Алексис Леопольдович, родился в 1923 году в Лудзенском уезде. Женат, имеет дочь.

В верхнем правом углу карточки – фотография. Должно быть, очень старая. Тупое, невыразительное лицо с большими мешками под глазами.

На другой стороне карточки клетки для сведений дактилоскопии, именно по ним и осуществлена идентификация. Значит, все же был осужден.

Вот и нужная графа.

Нет, осужден не был. В 1967 году ему было предъявлено обвинение по статье 139‐й, часть первая (тайное хищение личного имущества граждан), но дело прекращено в связи с амнистией. Наверно, побыл некоторое время в изоляторе предварительного заключения и оставил на память отпечатки своих пальцев, которые затем перекочевали в электронику вычислительного центра.

Может, отправиться в архив и разыскать уголовное дело? Только не верится, что с этим может быть что-то связано, ведь прошло слишком много времени – пятнадцать лет. К тому же это не могло быть какое-нибудь сверхпреступление, если попал под амнистию. Статья тоже об этом говорит.

Профессия – печник.

Адрес.

Это самое главное. Отправляюсь в управление – может, удастся раздобыть транспорт – сейчас многое значит скорость. Когда вышел из дома? С кем его видели в последний раз? Элементарно.

Глава V

Перелистываю справочник, чтобы выяснить, к какому району относится местожительство Грунского и кто там участковый инспектор. Участковые инспекторы для нас, следователей по уголовным делам, самая надежная опора. К сожалению, ни один из трех указанных в книге телефонов не отвечает.

Ждать я не могу – нет времени, вызываю машину и успеваю позвонить Спулле в прокуратуру – обрадовать ее, что личность жертвы установлена.

Едем через старый воздушный мост, мимо башни ВЭФа и сворачиваем на улицу Бикерниеку. Я подумал: вдруг участковый инспектор вернулся. Делаем небольшой крюк и подъезжаем к его комнате рядом с домоуправлением, но комната заперта, а в домоуправлении никто не знает, куда он ушел и когда появится – дел у него много, сидя в кабинете, много не наработаешь. Жаль: только участковый инспектор мог бы проводить меня к постоянным собутыльникам Грунского.

– Когда вернется, попросите его никуда не уходить, подождать меня, – говорю я бухгалтеру домоуправления, и она обещает все выполнить наилучшим образом.

Катим на «Волге» дальше.

Смотрим на номера домов.

Серый двухэтажный дом с темно-зелеными оконными рамами. Чистый, аккуратный дворик, два-три гаража. На качелях, подвешенных к суку одинокого дерева, летает длинноногая девчонка-подросток в бежевых колготках.

Шестнадцатая квартира находится как раз напротив дверей коридора, рядом с вереницей кладовок. Снаружи хорошо слышен разговор в квартире. Женщина тараторит без перерыва, мужчина лишь изредка вставляет слово, другое. Звоню, и дверь почти сразу открывается.

Женщине лет тридцать, мужчине примерно столько же. Он сидит за столом, ест суп. На маленькой тарелочке лежит кусок вареного мяса и ломоть черного хлеба. Он смотрит на меня сердито, словно ворона, трапезу которой неожиданно прервали.

– Скажите, пожалуйста, здесь проживает Алексис Грунский? – спрашиваю я. Никаких документов у меня не требуют, а сам я не тороплюсь их показывать.

– Нет, здесь такой не проживает! – быстро и нервно бросает женщина.

За это время я успеваю окинуть взглядом кухню, за которой видна небольшая комната (дверь туда раскрыта настежь) и, судя по цветастым портьерам, дальше есть еще одна. Средний уровень среднего достатка, самая дорогая вещь – цветной телевизор (должно быть, приобретен в рассрочку), но все сверкает чистотой. Нигде не видно подходящего места, где могла бы повалиться спать такая скотина, как Алексис Грунский. Ну, разве что в комнатушке за портьерами.

– Однако, насколько мне известно, он здесь прописан, – говорю я.

Мужчина, схватив пальцами кусок мяса, шлепает его на ломоть хлеба, зажимает все это в большущей красной ладони и вскакивает из-за стола. Теперь я вижу, что одет он по-рабочему, видно, трудится где-то рядом и прибежал пообедать.

– Я пошел, – бросает он женщине, но, наверно, адресуется это и мне.

– Надень фуражку!

– Не надо, я так…

– Надень, тебе говорят! Простудишься!

– Извините, кто вы? – спрашиваю.

Осторожный, испуганный взгляд бродячей кошки. Такие большим крюком обходят все, что хоть отдаленно грозит неприятностями, а у него неприятности уже, видно, были, и не раз.

– Я ее муж.

– Вы здесь живете?

– Покажи мои документы, я побежал, – он решил исчезнуть со сцены с ломтем хлеба в правой руке и фуражкой в левой. – Сейчас придет машина с раствором.

– Пройдите в комнату.

Действительно, цветной телевизор – я не ошибся. «Горизонт‐723».

– Алексис Грунский является ответственным квартиросъемщиком этой квартиры. Кроме него, здесь проживают его дочь и внучка. – Пересказываю то, что прочел в карточке домоуправления.

– Дочь – это я… – женщина заметно волнуется, уголки рта дергаются, вот-вот расплачется. – Чего он хочет? И вообще – откуда вы? Из исполкома?

– Я из милиции.

– Он хочет вернуться сюда жить? Я не впущу его, пока не отдаст те триста рублей, которые получил от нас, и квартплату… Пусть немного, но все же деньги. С годами накопилось… За все те годы, что мы платили за все вдвоем с матерью, он копейки в дом не принес… Приходил пьяный, валился спать не раздеваясь, а по ночам вставал жрать! Мать пыталась прятать еду, но разве спрячешь от такого – находил, сжирал все до крошки. Когда я была маленькой, залезала под одеяло и плакала, потому что знала – завтра опять весь день впроголодь… – У женщины вдруг полились слезы. Она открывает шкаф и, порывшись по полкам, наконец вытаскивает папочку, в которой, должно быть, хранит разные документы, и протягивает мне тетрадный листок в клетку, аккуратно обрезанный по краям.

«Данной распиской я, Алексис Леопольдович Грунский, подтверждаю, что действительно получил от своей дочери 300 (триста) рублей, обязуюсь оставить ей квартиру и никогда сюда не приходить, 16 мая 1980 года».

Жест, с каким она мне протянула листок, свидетельствует о том, что она думает, будто листок действительно имеет юридическую силу.

– Так и не приходил больше?

– Он не знал, что я выхожу замуж.

– Вы мне не ответили.

– Пришел осенью, когда уже похолодало, и обещал деньги отдать. Так я и поверила! Где он их возьмет! У него никогда таких денег и в помине не было.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, когда это было.

– Осенью. Может, в октябре или ноябре. Уже было холодно.

– В этом году?

– Нет, в позапрошлом, в восьмидесятом. Деньги он получил весной – мне тогда пришлось залезть в долги, – а осенью снова хотел сесть на шею. Но ничего не вышло: у меня тогда уже был защитник – муж. Он работает на стройке. Официально мы, правда, не зарегистрировались, но это совсем другой вопрос.

Если бы меня это хоть чуть-чуть интересовало, я очень быстро мог бы узнать от нее о маленьких бытовых хитростях, из-за которых брак не оформили печатями и подписями: муж наверняка прописан в общежитии и ждет, когда ему дадут хотя бы комнату в коммунальной квартире. Получив ее и зарегистрировав брак, комнату и эту квартиру они поменяют на отдельную трехкомнатную с частичными удобствами, а если повезет, то и на трехкомнатную со всеми удобствами в каком-нибудь районе новостроек.

С улицы в кухню заходит длинноногая девчонка, которую я видел на качелях во дворе. Заметив меня, она просит мать подойти поближе и что-то шепчет ей на ухо. Взяв кошелек, женщина отсчитывает ей несколько копеек. Девчонка тут же исчезает за дверью, мне приходит в голову, что она вряд ли от нерегистрированного мужа.

– Когда вы в последний раз виделись с отцом?

– Давно. Не помню когда, но очень давно. Он тут не показывается.

Вдруг женщину охватывает страх. Я вижу это по лицу, по движениям, но больше всего ее выдает голос.

– Он, видимо, жаловался, и вы хотите его поселить здесь? Мать всю жизнь из-за него страдала: у нее даже приличной одежды не было… За неделю до ее зарплаты мы питались только черным хлебом с маргарином. На завтрак – ломтик кирпичика, намазанный маргарином, вечером – опять ломтик кирпичика, но уже обжаренный в маргарине. – Она заплакала навзрыд.

– Вы хотите, чтобы моя дочь мучилась так же? Он месяцами не работал, целыми днями валялся на кровати и тащил из дома все, что мог продать, а потом пришли ваши из милиции и сказали: «Мы не вмешиваемся – дело семейное». Когда мать, наконец, развелась с ним, то оказалось, что стоимость того, что он украл у нас, недостаточно велика, чтобы его выселить. И вообще, мол, надо еще доказать, что он украл. А он продолжал избивать меня и мать и сделался еще большим барином, чем до развода. В каком виде я ходила в школу! Наша классная руководительница всегда рассказывала о своем трудном и бедном детстве и платьице за два лата. Однажды она и мне начала это говорить, да осеклась, заметив мою выношенную до дыр юбчонку. А теперь вы силой закона хотите его снова сюда засунуть, чтобы он продолжал портить мне жизнь!

Слезы прекратились так же внезапно, как начались. Женщина смотрела на меня пристально, как бы предупреждая.

– Может, есть другой выход? Не накличьте беду – муж у меня нервный! Вообще-то он терпеливый – хоть кол на голове теши, но если его терпение кончится, то он уже не сознает, что делает, – и снова сильный, истерический плач. – Как бы я хотела перебраться в другое место! Если бы вы знали, как тут на меня смотрят! Раньше мать посылала меня в магазин за костями. До смешного дешевыми, без мяса – за несколько копеек килограмм. Мне было стыдно сознаться, что мы из них варим суп. Тогда такие покупали только для собак, и я тоже рассказывала, что у меня есть собачка, которая любит косточки. Потом уже продавщицы отбирали для меня самые лучшие и отвешивали с избытком, даже с ошметками мяса. «Для вашей собачки», – ласково говорили они. А я, глупая девчонка, думала, что они ничего не знают. Словно на этой окраине можно что-то скрыть от соседей! Даже теперь, зайдя в магазин, я трясусь от страха, что мне кто-нибудь скажет: «Для вашей собачки!» Знаю, что все это вздор, что продавщицы уже давно другие, но все равно стараюсь побыстрее уйти. Если вы его вернете сюда, я убью его собственными руками!

Говорю ей, что так угрожать глупо, что за такие угрозы в кодексе предусмотрена статья. Так мы и расстаемся: она остается в неведении, зачем я приходил. О смерти Грунского я не сказал, так как считаю это преждевременным. Вначале надо узнать, какими приемами пользовался зять, защищая интересы своей жены. А что, если они встретились где-нибудь на узкой тропинке? И хотя сам я в эту версию не верю, принимать во внимание ее следует.

Участковый инспектор ждет меня. Знакомимся – встречаться нам не доводилось, хотя он, говорят, работает в милиции уже несколько лет.

– Грунский? Знаю, конечно. Дрянь последняя! Собираю документы для отправки в Олайне, но он пропал – как в воду канул. Правда, я не очень-то его и разыскивал – у меня ведь есть и другие такие же молодцы – претенденты на свободное место…

Почему Грунский оставил дочь в покое и не пытался больше вымогать у нее деньги, хотя один раз это ему удалось? Совершенно очевидно, что она бросала бы ему по пятерке, лишь бы он ушел и не стучался в дверь. Тут какая-то загвоздка. Великодушными такие субъекты бывают лишь в романах классиков, а в жизни они позорят звание человека. Такому все равно, вымогать ли деньги у дочери, внучки или у совсем чужого человека, главное – получить деньги и купить свое пойло.

– Там появился новый член семьи.

– Да, гражданский муж. Вначале он дважды получил по пятнадцать суток и чуть было не вернулся, но сейчас жалоб нет. Я недавно расспрашивал дворника, как ведет себя, – жалоб нет, помогал даже ремонтировать сарайчики и соорудил во дворе качели.

– Что значит – вернулся?

– Он из колонии. Сначала переписывались, а после освобождения самолично явился с чемоданом к возлюбленной и остался. Я, правда, думал, что ничего из этого не выйдет: начал-то он с того, что два раза вздул тестя. По заслугам. Здорово вздул – я уже сказал: чуть было не вернулся назад. А потом ничего, прижился и живет. Жалко, что ли?

– За что имеет судимость?

– Кража личного имущества и хулиганство. Но ничего серьезного – так, дурацкие шуточки. Стащил мотоцикл или что-то вроде этого.

Затем я спрашиваю о приятелях Грунского, вернее, о его собутыльниках, но инспектор ничего конкретно сказать не может – Грунский давно уже не появлялся в этом районе.

Очевидно, мои надежды быстро найти виновного не оправдаются – сначала надо установить последнее место проживания Грунского, тогда, может быть, что-то узнаем и о его компании. Ведь такие пьянчуги далеко не ездят и общественным транспортом почти не пользуются. Им не так уж много и надо: пункт по приему стеклотары, продуктовый магазин и винная лавка. Первый и последний объекты – наиважнейшие в их жизни, и местных пьяниц там наверняка хорошо знают. Продавцы с ними всегда начеку: то они жульничают, то одалживают копеек пять-десять, то пытаются стащить бутылку пива из груды ящиков в темном углу магазина. Их появление – сигнал тревоги для продавцов. Да по многу их и не собирается – так, с дюжину возле каждого винного магазина. Но тут уж смотри в оба.

Сторож Садов почтительно поясняет мне, что Ивар «отправился на место происшествия», и любезно предлагает себя в проводники, чтобы я не заблудился. Это значит, что мой подчиненный еще тоже не сдвинул воз с места. Тут впору и загрустить.

Отпускаю машину и следую за сторожем, но, заметив Ивара, который стоит на трубе через канаву, быстро отделываюсь от сторожа.

Ивар глубокомысленно смотрит на зеленую поверхность воды в канаве – самой воды под слоем водорослей практически не видно – и позвякивает мелочью в кармане. Есть у него такая привычка, меня она очень раздражает.

– Все данные биографии известны, фотография тоже есть, но никто не знает, где он жил последние два года, – говорю я, мужественно перенося звяканье мелочью. Одумавшись, Ивар, к счастью, сам вскоре вынимает руку из кармана.

– Его убили где-то в другом месте, а сюда привезли на машине, – изрекает Ивар. Довольно тихо, но значительно, как бы исключая другие мнения. Нет, следов, не замеченных экспертом, он не обнаружил, зато при помощи шеста измерил глубину нескольких канав – и эта (слой ряски, глубина), по его мнению, – наиболее подходящая, чтобы спрятать труп. Кроме того, при помощи сильного магнита, привязанного к веревке, он обшарил илистое дно этой и двух ближайших канав, но орудий преступления не обнаружил – только гвозди и другой ржавый хлам. Поэтому он считает, что предмет, которым был убит Грунский, преступник увез с собой: здесь на расстоянии броска почву осмотрел также эксперт с помощниками, но и они ничего не обнаружили.

– На машине убийца мог бы отвезти труп и подальше, – возражаю я.

Ивар пристально смотрит на канаву, потом снова сует руку в карман и снова звякает мелочью непроизвольно, автоматически.

– Что-то тут не так, – наконец раздраженно бросает он. – Пока тебя не было, я тут облазил все, но безрезультатно. Я прошел с полкилометра в обе стороны – ничего.

– А что ты искал?

– Камень. Такой же тесаный булыжник, какой был привязан к туловищу Грунского. Привязан он был, между прочим, одножильным электрическим проводом. Таким пользуются при ремонте автомобиля.

– И поэтому ты решил, что его привезли на машине. Скорее уж на тачке, чем на «роллс-ройсе»: у таких бродяг лимузинов не бывает. Приятели у них тоже не из высшего общества. Ты-то сам набивался бы ему в друзья?

– Нашел высшее общество!

– Грунский всегда был подонком-голодранцем, даже когда работал. Такие же голодранцы по пьянке наверняка и стукнули его по затылку, а когда поняли, что укокошили, приволокли по земле или привезли на тачке и бросили в канаву. Твои замеры глубины подтверждают, что преступники хорошо знали местные условия. Значит, здешние – знали, в какую канаву бросить.

– Сюда удобно подъехать на машине. – Ивар стоит на своем. – Дальше можно удобно развернуться.

– А я даже не верю, что его далеко тащили. Погода тогда была хорошая: они могли тут пьянствовать под любым кустом, на природе, так сказать, Ты дозвонился до участкового инспектора?

– Да, он придет. Говорит, что найти бродяг, ночующих в будках, совсем нетрудно. Надо только пройтись и внимательно посмотреть, где запотели окна, и вытряхнуть их оттуда. Но я остаюсь при своем мнении – Грунского привезли на машине уже убитым.

– Продолжай, продолжай…

– Булыжничек весит килограммов десять. Я заглянул во все сады по соседству, но нигде не заметил такого же второго или хотя бы углубления на почве – от этого.

– Дальше по асфальтированной дороге – что-то наподобие свалки. Всякий строймусор и прочее, – говорю я, хотя звучит это неубедительно, ведь я уже догадываюсь, что Ивар, как всегда, нащупал рациональное зерно.

– Бедняга-пьянчужка, едва таскающий собственные ноги, не потащит камень целые полкилометра, если здесь же под рукой, – Ивар показывает на сад напротив, где большими кусками доломита выложены цветочные клумбы, дорожка от калитки до садового домика и вокруг него, – если под рукой их сколько хочешь. Грунского перевязали, словно конфету для новогодней елки, и привезли на машине. Камень на нем уже был. Чтобы не терять даром времени, быстро вытащить из кузова или через двери – и в канаву. Только черт его знает, как труп мог переместиться на десять метров вперед. Может, какой-нибудь палкой подтолкнули, чтоб был подальше от дороги.

«Почему словно конфета для новогодней елки? Дурацкое сравнение!»

– А куда девался булыжник?

– Спулле велела положить в машину, наверно, у экспертов.

И все же в версии Ивара пока мало логики. Почему убитого Грунского привезли именно сюда, если была машина? Имея машину, ведь можно найти место и понадежнее. Хотя здесь – тоже достаточно надежное, если бы старичку не пришло в голову понизить уровень воды в канаве. Убийцы испугались, что по дороге их остановят дружинники автоинспекции? А если машина была использована лишь в пределах территории Садов? В таком случае место убийства следует искать на другом конце Садов. Придется искать и там, но позднее.

Глава VI

От скорости сто десять километров в час кузов машины начал вибрировать, и этот звук вывел Спулгу из состояния безразличия и оцепенения. Она словно проснулась, взгляд ее скользил по асфальту впереди «Волги» – от большой скорости дорога как бы сузилась: казалось, встречные машины проносятся мимо, почти касаясь лакированных боков «Волги».

Виктор, сидя за рулем, курил не переставая. Он забывал стряхнуть пепел, который сыпался на панель приборов, на брюки, но Виктор не обращал на это внимания. Сигареты, видно, были дорогие: не гасли, если он несколько минут не затягивался. Где он успел раздобыть сигареты? Ведь Виктор не курит. Может, они лежали в ящике письменного стола? Когда она, с растрепанными волосами, словно помешанная, промчалась мимо сторожа клиники, без стука ворвалась в кабинет Виктора и взахлеб стала рассказывать… Нет, она не помнит, чтобы Наркевич вынимал сигареты из ящика. Может, он снова начал курить? Почувствовала бы? Но что вообще можно почувствовать при поцелуях вежливости, к тому же и сама она любит подымить в компании приятельниц.

На повороте машину занесло, но задние колеса, коснувшись щебенки на обочине и оставив в ней глубокую борозду, выровняли свой бег.

– Ты угробишь нас обоих, – тихо сказала Спулга. Упрека в голосе не было, она лишь констатировала.

– Ничего, зато у нас будут роскошные похороны. Престижные гробы с бронзовыми ножками. Как ни у кого! – не отрывая взгляда от шоссе, ответил Наркевич. Холодно и совершенно бесстрастно.

Вдали показался Лиелциемс, и Виктор вдруг спросил каким-то странным тоном – не то грубым, не то сомневающимся:

– И все же, кто тебе звонил?

– Знаешь, из того серого домика, который стоит на углу. Я с ними почти не знакома, но иногда мы раскланиваемся. В магазине или на улице.

– И ты им сразу же дала наш городской телефон?

– Не будь таким наивным. Конечно нет, но могу поспорить, что во всем Лиелциемсе не найдется записной книжки с телефонами, в которой огромными буквами не было бы записано: профессор Наркевич – на работе, профессор Наркевич – дома и профессор Наркевич – на даче. Много ли здесь таких знаменитостей? Раз-два и обчелся. Кому не захочется похвастать таким соседом?

– Милиционеры были еще там, когда они позвонили?

– Они только сказали, что девушку увезли на «скорой помощи».

– Куда?

– Откуда им знать!

– Ты ведь даже не спросила их об этом, а утверждаешь. Будто я тебя не знаю!

Спулга тихонько заплакала.

– Не действуй мне на нервы! Замолчи! Плакать поздно. – И несколько мгновений спустя продолжал: – Вот тебе плоды твоего воспитания! Получай! Сполна! Они все твои! «Какой прелестный ребенок, какой умный ребенок! Японцы вообще до пяти лет позволяют ребенку делать все что ему заблагорассудится! Чтобы не деформировать будущую личность!» А то, что у японцев совсем другая культура и другие традиции, этого ты не хочешь понять. Там, например, если пьяным появишься на улице, то навсегда можешь поставить крест на своей карьере. Это ты знаешь?

– Наурис ведь и твой сын!

– Троечник! Да и троек-то он вряд ли заслуживает. Скорее всего, учителя ставили их ради меня.

– А теперь вообще меньше тройки не ставят.

– Разве ты не знаешь, как он сколачивает компании и как они «балдеют» в кафе, что, кроме этого, его ничего больше не интересует? Только кабаки, девчонки и фирменные джинсы. И еще деньги, которые ты ему даешь, хотя знаешь, на что они будут потрачены!

– Зато на «Волге» я его в школу никогда не возила, а ты возил. Каждый божий день!

– Разве я специально везу? Просто по пути. Что ж ему пешком идти, если я все равно еду мимо?

«Дело вовсе не в воспитании! Воспитание было нормальным. Какая же мать не захочет чуть-чуть побаловать своего ребенка, если есть возможность! Разве дети становятся от этого циниками, ворами и насильниками? Насильник – даже представить себе страшно. В нашем роду ни один мужчина никогда не сказал женщине даже грубого слова. Это все идет от тебя, от той окраины, где ты вырос, от твоих плебейских кровей и генов. Я хорошо помню, как ты впервые переступил порог нашего дома и, увидев паркет, хотел разуться до носков. Как не знал, что делать с вилкой, наверняка всю жизнь хлебал только ложкой. А мне, дурочке, тогда стало жаль тебя! Ты, раскрыв рот, ловил каждое слово моего отца. Я только потому влюбилась в тебя, что ты был необычным, как странное насекомое, каких я раньше никогда не видела. Я представляла тебя первозданной, свободной силой, а ты оказался всего лишь бесстыжим котом, который лазает по помойкам и ворует со стола. Если бы до этого я ходила на вечеринки или встречалась бы где-нибудь с такими, как ты, для которых строят темные лестницы, выходящие во двор, то с моей стороны дальше сочувствия дело не зашло бы. Да и сочувствия ты вряд ли удостоился бы. Отца – да, вот его ты ловко обвел вокруг пальца! „Подумайте, у меня объявился студент, который интересуется медициной! Обычно ко мне приходят интересоваться зарплатой, квартирой, должностью, а этот интересуется медициной! Что-то невиданное за последние двадцать лет: студент медицины, интересующийся медициной!“ Отец совершенно не знал жизнь, иначе он никогда не позволил бы мне выйти за тебя замуж».

– А та история с машиной? Тебе следовало бы знать, с кем Наурис дружит. Винарт жил не за тридевять земель, а здесь же, по соседству, и ты должна была поинтересоваться, что это за тип! При моей-то нагрузке на работе я еще должен быть нянькой совершеннолетнего сына? Если уж ты, из-за причесок да маникюров, упустила то время, когда надо было заниматься воспитанием сына, то займись этим хоть теперь! Это твой долг!

– Не проскочи поворот!

– Не учи меня ездить!

«Волга» свернула с главной дороги на грязную улочку. Здесь от весеннего солнца раскис лишь верхний слой земли, и теперь она превратилась в жидкую грязь. Машина закачалась на ухабах, как буксирчик на больших, бьющих в борт, волнах…

– Не будем ссориться, Виктор… Лишь бы все обошлось…

– Хорошо еще, что она осталась жива.

– Сумасшедший, о чем ты говоришь! Наурис никогда…

– Ты думаешь о том же, о чем и я, только не хочешь в этом признаться. Даже самой себе! Конечно, я сделаю все, что в моих силах. Пусть мне покажут отца, который на моем месте поступил бы иначе! Я имею не только право спасти своего ребенка – это мой долг! Я и спасу его, даже если весь мир станет швырять в меня камнями!

Спулга погладила его руку, лежащую на руле.

Милицейские машины уже уехали, оставив на глинистой земле только отпечатки протекторов.

Вдоль забора к оврагу протянулась утоптанная тропка, которой раньше здесь не было.

Как бы ведя к месту, где была изнасилована девушка.

«Наурис наверняка звал ее в дом, но девушка отказалась…» Спулгу зазнобило. «Тогда он попробовал затащить ее силком, но она вырвалась и побежала через засохшую крапиву, репейник и увитые хмелем кусты орешника, надеясь, что он не захочет оцарапаться, но он, возбужденный, побежал за ней, догнал и…»

– Пойдем посмотрим? – Спулга кивнула в сторону оврага.

– Мы там ничего не потеряли, – жестко ответил Виктор, отпирая ворота. – Я буду сидеть у телефона и ждать звонка Эдуарда Агафоновича, а ты сходи к соседям. Сначала надо разобраться, что и как произошло, только тогда мы сможем избрать верный способ защиты. И быстро: времени мало, сейчас дорога каждая минута. Главное – не строй из себя несчастную мать. Это сделал не наш сын! Запомни!