Катя Ланская
Пока горят огни

Свет не копят. Его зажигают.

ПРОЛОГ

Костя

Вода поднялась за ночь. Луга за огородом стали рекой. Старые мостки, к которым отец каждое лето вязал лодку, оказались посреди воды — будто их строили не для берега, а для неба.

Я шёл к ним по колено в холоде. Нёс плёд и термос. Боялся одного: что она замёрзла, пока я спал.

Она сидела на краю мостков, над разливом. В отцовской куртке не по росту. Маленькая. На коленях у неё стоял сундук — окованный по углам, с бакеном, выжженным на боку. Я знал этот сундук всю жизнь.

— Ты должна была меня разбудить, — сказал я и сел рядом. Накрыл нас обоих пледом.

— Ты хорошо спал. — Она не повернула головы. — Пусть тебе приснится что-нибудь на вырост.

В пальцах у неё поворачивалась склянка. Маленькая, аптечная. Внутри — огарок и свёрнутая бумажка. Она делала так тысячу раз. Я тысячу раз смотрел и не мог оторваться.

За домами простучала первая электричка. Пахло талой водой, корой, дымом чьей-то печки. И рекой — той горечью большой воды, когда она несёт с верховьев всё, что копила под снегом.

Я налил ей чаю. Сладкого, три ложки, как она любит. Она взяла кружку обеими руками и грела о неё пальцы.

— Какой это у нас огонь? — спросила она. — Если с самого первого считать.

— Не знаю, — соврал я. Я знал.

— Тысячный, Морзе. — В голосе улыбка, хоть лица не видно. — Кто-то же должен в этой семье вести учёт.

«В этой семье». Она сказала это между двумя глотками. Легко. У меня в груди стало тесно.

— Замёрзла?

— Нет. — Помолчала. — Со мной сегодня всё правильно. Не «хорошо». Правильно. Запомни это утро. Не пиши на плёнку. Просто запомни.

— Где запомнить?

— Где у тебя лежу я.

Она сняла с моей руки ручку. Дописала на бумажке несколько слов. Заслонила плечом.

— Что там?

— Желание. — Подула на чернила. — Чужое желание подсматривать нечестно. Даже тебе.

Свернула. Вложила к огарку. Чиркнула спичкой — та обломилась. Чиркнула ещё раз. Огонь встал в стекле ровно, без ветра.

— Всё, — сказала она.

— Что — всё?

— Я дошла до тысячи.

Небо за её спиной наливалось розовым — снизу вверх, как вода, если капнуть акварели. Свет шёл над разливом низко. Собирался у неё в волосах, на ресницах. Она повернулась ко мне и улыбнулась так, как я больше ни у кого не видел.

— Поцелуй меня. Пока не взошло.

Я поцеловал. Губы у неё были тёплые. Пахли талой водой и дымом.

Она поставила склянку на дощечку — маленький плот, отец выстругал ей его в детстве, — и толкнула по воде. Огонь поплыл к середине разлива, к восходу. Не гас.

— День засчитан, — прошептала она и положила голову мне на плечо. — Огонь зажжён.

Лепесток вербы оторвался от ветки, покружился и лёг на крышку сундука. Белое на тёмном.

Я сидел и был счастлив. Я ещё не знал, как называется то, что наступает после «всё».

К полудню вода начнёт спадать. Сразу, вся, за один день, — чего не бывает. Но это будет к полудню. А пока солнце вставало, и её огонь плыл к нему по чёрной воде, и я держал её на плече и молчал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО

Глава 1. Мальчик, который не верил в огонь

Варя

Мне было семь лет, и я знала про мир три главные вещи: самая сладкая рыба ловится на зорьке, бабушку Фросю нельзя обыграть в дурака, а огни на реке нужно караулить — иначе они погаснут без тебя, и день будет считаться не полностью.

Про огни рассказала бабушка. Она вообще рассказывала всё главное не в лоб, а через плечо — помешивая варенье, снимая розовую пенку и отдавая мне на блюдце. «Свет, Варька, не копят. Его зажигают. Твоя забота — оказаться рядом со спичкой, когда стемнеет».

Я понимала буквально. Вставала затемно, вылезала в окно — через дверь неинтересно и скрипит, — и шла к реке смотреть, как гаснут дедовы бакены. К рассвету они как раз догорали: всю ночь вели по фарватеру плоты и баржи, а на свету становились не нужны.

Река у нас была большая и серьёзная. С затоном, где зимовали баржи. С быстриной посередине, куда мне не велели и куда я, конечно, совалась. По вечерам на воде загорались огни — красный на одной кромке фарватера, белый на другой. Их зажигал бакенщик дядя Гриша, но я считала, что дед подсказывает ему снизу, из-под воды, где какой ставить. Дядя Гриша иногда ошибался. Дед — никогда.

Городок наш назывался Затонье и был весь — берег. Куда ни пойди, упрёшься в воду. Наш дом стоял с краю, крайний к реке, и из моего окна была видна вся вода. А напротив, через дорогу, целый год пустовал другой дом — с заколоченными окнами и бурьяном во дворе выше меня. Мы с Галкой считали его заколдованным и обходили бегом.

В то утро — начало июля, вода уже вошла в берега, стояла тёплая и ленивая — я сидела на мостках и ждала, когда над затоном погаснет последний огонь. В конце улицы зарычал грузовик.

К пустому дому задом подъезжала машина с надписью «Мебельторг». Из кабины вылезли двое взрослых, а следом, из легковушки, — мальчишка. Тёмный, худой, в куртке не по погоде. Он встал посреди нашего бурьяна и стал смотреть на реку. Но не как смотрят на красоту. А будто река ему что-то должна и не отдаёт.

Я слезла с мостков и пошла к забору, к той жердине, что пониже. Новые люди у нас случались реже звездопада.

— Ты кто? — спросила я, усевшись верхом на жердину.

— Никто, — сказал он, не поворачиваясь. — Мы тут ненадолго.

— У нас все так говорят. А потом на́ тебе — тридцать лет живут. Дядя Гриша тоже приехал «на сезон». Сорок лет назад.

Он не ответил.

— А чего ты на реку злишься? Она тебе что сделала?

Он повернулся. Медленно. Глаза тёмные, тяжёлые, будто одолженные у кого-то большого и усталого.

— Я не злюсь.

— Злишься. У тебя лоб такой.

— Какой?

— Как у нашего кота Бушуя, когда собирается дождь.

Я спрыгнула к нему во двор — забор для меня был не преграда, а приглашение.

— Пойдём, покажу, где рыба стоит под мостками. Только тихо, она пугливая. Тебя как звать-то, никто?

Он помолчал, будто решая, стоит ли называться человеку, который «ненадолго».

— Костя.

— А меня Варя.

Я потащила его за рукав. Он упирался всем видом, но ногами шёл.

Мы сели на тёплые доски. Солнце ещё не встало, но по воде уже шла чешуйчатая рябь. Я показала пальцем, где под мостками стоят тёмные рыбьи спины — против течения, ровным строем. Он смотрел долго. Лоб у него разглаживался.

— Красиво тут, — сказал он наконец. Через силу.

— А чего сердитый, если красиво?

Он пожал плечами.

— Отца всё время переводят. По реке мотает — то на дальний участок, то обратно. Я не успеваю ни к кому привыкнуть.

— А ты привыкни ко мне. Я тут всегда буду. Я никуда не перевожусь.

Он посмотрел искоса — как смотрят на конфету, которую вот-вот отнимут. Потом достал из кармана что-то плоское, железное, и постучал по перилам: тук-тук, тук, тук-тук.

— Это что?

— Морзянка. Азбука, звуками. Дед научил, он радист. Он говорит: словами люди врут, а морзянкой нет. В ней лишнего не настучишь, руку жалко.

— И что за буква?

Он смутился и спрятал железку в кулак.

— Никакая. Просто стучу.

Я не поверила. Но выпытывать не стала — я умела ждать.

Взошло солнце. Река загорелась вся сразу, от берега до берега. Последний бакен на быстрине мигнул и погас.

— Погас, — сказала я. — Значит, дошёл кто-то. Дед говорит: огонь горит, пока кому-то надо дойти в темноте. А дошёл — можно гасить.

Костя молчал. Но лоб у него был совсем гладкий, и кот в нём задремал на солнце.

Через неделю мы жгли на берегу костёр, и растопка отсырела, и мальчишки постарше смеялись, что девчонки огня развести не могут. Я извела полкоробка, дула, подкладывала бересту — и занялось. Костя сказал из темноты, снизу, глядя в огонь:

— Ну ты и Искра.

Так и приклеилось. Искра и Морзе. Про то, что «ненадолго», он больше не заговаривал. А я не давала повода.

Глава 2. Сундук, который нельзя трогать

Варя

У бабушки Фроси было два запрета: не лазить в подпол за компотом без спросу и не трогать сундук.

Компот мы уговорили за первое лето — забрались вдвоём в холодный подпол и пили вишнёвый прямо через край, по очереди. Бабушка застукала нас с лиловыми языками и махнула рукой: пейте, воры. А сундук держался годами. Он стоял на шкафу в горнице — окованный, тяжёлый, с бакеном, выжженным на боку. В нём лежало что-то, из-за чего бабушка среди дня вдруг садилась к окну и подолгу ничего не делала, только смотрела на реку. Лицо у неё в такие минуты делалось молодым.

— Баб, что там?

— Дни, — говорила она, не оборачиваясь. — Хорошие. Вырастешь — отдам.

Костя приходил к нам каждый день, а то и ночевать. У них дома было тихо и холодно, как в комнате, где не живут, а пережидают: мать всё что-то перекладывала, будто завтра снова в дорогу. У нас было шумно. Бабушка пела за работой, гремела заслонкой, звала обедать по три раза. Костя ел так, будто боялся, что отнимут: пригнув голову, быстро. Бабушка подкладывала ему без слов — то блин, то кусок пирога — и отходила, чтоб не смущать. Она читала человека, как дядя Гриша читал воду: по мелкой ряби видела, где глубоко.

Однажды в грозу, когда взрослых не было, а гром бил так, что дребезжали стёкла, мы придвинули к шкафу стул и сняли сундук. Он был тяжелее, чем я думала. Мы сели по-турецки на пол, и я откинула крышку.

Внутри было тесно от стекла. Склянки, пузырьки, чернильницы-непроливайки — сотни, крышка к крышке. В каждой огарок и свёрнутая бумажка. Стекло у большинства мутное, закопчённое изнутри.

— Это свечки? — прошептал Костя.

Я поднесла одну склянку к синему грозовому окну. Сквозь стекло просвечивала бумажка. Бабушкин круглый почерк: «День, когда Захар вернулся с полой воды живой и принёс мне первую щуку в две руки. Огонь №74».

Мы забыли про грозу. Разворачивали чужие прожитые дни, и они оживали в руках. «Огонь №120. Захар починил крыльцо и ни разу не ругнулся». «Огонь №201. Родилась Тамара, кричит громко». Тамара — моя мама.

— Сколько их тут? — спросил Костя. Он цеплялся за числа.

Мы стали считать, сбились, начали снова. Насчитали девятьсот девяносто девять.

— Почему не тысяча? — Он даже расстроился. — Одного не хватает.

За спиной скрипнула дверь. Гроза уходила. Бабушка стояла на пороге, в мокром платке, и смотрела не на нас — на рассыпанные по полу огни.

— Ну, — сказала она. — Раз достали.

Она села рядом, тяжело, держась за поясницу, и взяла ту склянку, где про щуку.

— Это наши с дедом. Мы начали складывать, как поженились. Уговор был: выдастся счастливый день — вечером зажигаем огонёк, а внутрь пишем, за что. Одной строчкой. Чтоб не забыть. Счастье, детки, короткое и беспамятное. Пока горит — кажется, всегда так будет. Погаснет — и через год не вспомнишь, был ли тот день.

— А почему девятьсот девяносто девять? — не отставал Костя.

Бабушка помолчала. За окном капало ровно, устало.

— Была примета. Старая, бакенщицкая. Будто тысяча огней приводит домой того, кого ждёшь. Мы с дедом хотели дойти до тысячи. Дошли до девятьсот девяносто девяти. Тысячный не зажгли.

— Почему?

— Потому что на тысячном он не вернулся.

Она рассказала коротко. Дед был бакенщик, а смолоду ходил с изыскателями, радистом. Весной, в ледоход, чужая баржа села на мель у нижнего переката, и лёд шёл на неё стеной. На барже — люди. Дед поехал снимать. Снял всех, четверых, в три ходки. На обратной, пустой, его накрыло льдиной. Нашли летом, у той же косы, где он поймал ей щуку.

— В тот вечер я огонь не зажгла, — сказала бабушка, собирая склянки обратно, крышка к крышке, год к году. — Не за что было. Так и осталось девятьсот девяносто девять. А тысячный… — Она защёлкнула крышку. — Тысячный не про круглое число. Тысячный зажигают в самый счастливый день. Когда уж некуда счастливее. Я такого дня с тех пор не нашла.

Мы водрузили сундук обратно на шкаф.

— Вырастешь — отдам, — сказала мне бабушка, отряхивая колени. — Матери он ни к чему, у неё душа хозяйственная, она бы всё запасала на потом. А ты искра.

Костя всю дорогу до своей калитки молчал. Дождь кончился, мы шлёпали по тёплым лужам, в которых отражалось умытое небо. У калитки он остановился и сказал, глядя на реку:

— Я бы дошёл до тысячи. Я упрямый.

Я ничего не ответила. И так было ясно, что дошёл бы. Он же Морзе — стучит, пока не достучится.

Глава 3. Как взрослые говорят «всё будет хорошо»

Варя

Бабушка Фрося умерла зимой, когда мне было восемь.

Сердце. У нас в семье у всех сердце — тонкое, как первый лёд на затоне: с виду держит, а наступишь всем весом — и вода. Тогда я этого про себя ещё не знала. Знала только, что бабушка стала часто садиться посреди дела и держаться за грудь слева. И что мама вполголоса говорила по телефону слово «стационар», от которого пахло хлоркой.

Её увезли в феврале, в самую глухую пору, когда река стоит подо льдом и кажется, что тепла больше не будет. «Скорая» долго не могла подъехать — перемело, — и мужики расчищали ей путь лопатами при свете фар. Я стояла у окна и смотрела, как бабушку выносят на носилках. Она приподняла руку — мне, в окно. Я не знала, махать в ответ или это плохая примета, — и не махнула. Потом жалела всю жизнь.

Меня к ней не пускали.

— Ей нужен покой, Варечка, — говорила мама. — Всё будет хорошо.

У человека, когда он говорит правду, лицо живое, движется. А когда говорит «всё будет хорошо», зная, что не будет, — лицо делается слишком спокойным. Гладким. Рот улыбается, а глаза где-то в коридоре с запахом хлорки. Я это увидела впервые тогда — и научилась узнавать.

Один раз меня всё-таки пустили. Длинный коридор, синяя масляная краска до половины стены, лампы, от которых лица зелёные. Бабушка лежала у окна, маленькая, будто ставшая ниже ростом. Рука поверх одеяла — лёгкая, как пустая варежка. Но глаза остались её.

— Варька. Иди ближе. Некогда мне тебя долго учить, запоминай сразу.

Я взяла её лёгкую руку. Мама вышла — поплакать в коридор.

— Сундук — твой. Матери отдам через неё, она знает. Ты складывай дальше. Свои огни. И дойди до тысячи. Тысячный — в самый счастливый день. Не раньше. Не трать на ерунду.

— Баб, ты вернёшься и сама дойдёшь. Ты же не нашла ещё свой самый счастливый.

Она улыбнулась и на секунду стала прежней.

— Хитрая. В меня. Мой тысячный остался на реке. Тебе — свой искать. И вот что запомни, ради этого и звала. — Она сжала мою руку, силы было чуть. — Тьма — не зло. Люди её боятся, думают, в ней страшное живёт. А тьма — это просто место, где ещё не зажгли. Ты не бойся тёмного. Ты в него со спичкой входи.

Это были последние её слова, которые я поняла. Дальше она говорила тише, уже не мне, — и я не разобрала.

Она умерла через три дня, на рассвете. Мама вернулась под утро — я не спала, ждала у окна, — и по лицу я поняла всё раньше слов. Только теперь лицо было не гладкое, а разбитое. Мама села на пол у порога, прямо в пальто и снегу, и сложилась пополам.

Я не заплакала при ней. Я подошла и стала гладить её по холодному платку, как большая.

А после, когда мама уснула, я оделась и вылезла в окно. Пошла на лёд затона, где стояли вмёрзшие баржи, где было совсем черно. Там, где темнее всего, я долго стучала пяткой валенка — тук-тук, тук, тук-тук, — хоть не знала ни одной буквы. Стучала вниз, под лёд, деду. Чтоб знал: идёт к нему бабушка. Встречай. Зажги ей огонь на том берегу.

Лёд подо мной был толстый, зимний. Держал.