Джин Вулф
Воин Сидона
Роман

Gene Wolfe

Soldier of Sidon

* * *

Copyright © 2006 by Gene Wolfe

All rights reserved

© Нияз Абдуллин, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Посвящается сэру Ричарду Бертону[1]

Эфиопы же носили барсовые и львиные шкуры. Луки их из пальмовых стеблей имели в длину не менее четырех локтей. Стрелы у них маленькие, камышовые, на конце вместо железного наконечника – острый камень, которым они режут камни на перстнях для печатей. Кроме того, у них были копья с остриями из рога антилопы, заостренными в виде наконечника. Были у них и палицы, обитые железными шишками.

Идя в бой, они окрашивали половину тела мелом, а другую – суриком.

Геродот[2]

Предисловие

Несколько лет назад я взял на себя преинтересное дело – перевод двух древних текстов, принадлежавших моему другу Д. А. Это были свитки папируса, найденные в подвале Британского музея. Закончив, откровенно говоря, черновой перевод, я посчитал работу выполненной.

Год назад мне написал еще один друг, египтолог Н. Д. Остатки древней нубийской цивилизации ныне практически целиком покоятся на дне озера, образованного Асуанскими дамбами. Прежде чем приступить к постройке плотины, было приложено немало усилий по спасению археологических сокровищ Нубии, в особенности знаменитого храма Исиды на острове Филы. Подводная археология тогда еще пребывала в зачаточном состоянии.

Сегодня дела обстоят иначе. Археологи-водолазы, и Н. Д. в их числе, извлекают со дна озера много всего интересного.

Среди таких находок оказалась запечатанная ваза из постфараонской эпохи, возрастом две с половиной тысячи лет. Когда же ее раскупорили, то внутри обнаружился свиток папируса, исписанный тростниковой кистью, но не египетским иератическим письмом, а архаической латынью. Переведя несколько первых страниц, Н. Д. любезно переслал мне копию всего свитка.

Трудясь над новым переводом, я все больше убеждался, что текст принадлежит тому же автору, что и два свитка, с которыми мне довелось поработать ранее. Многочисленные подтверждения догадке увидит всякий читатель. Да и стиль, если его так можно назвать, схож. Рассказчик (который называет себя «Л») сокращает практически каждое слово, оставляя простор для ошибочных толкований. У него ни знаков препинания, ни разбивки на абзацы и, уж тем более, на главы. Все разделения – мои. Как и прежде, я использовал первые слова каждой главы в качестве названия и постарался реконструировать диалоги по лаконичным пересказам автора.

Современному читателю я бы настоятельно рекомендовал оставить все предрассудки, связанные с Древним Египтом и Нубией. К примеру, египтян принято считать мрачными, ведь после них остались целые собрания могильных сокровищ. На деле все с точностью до наоборот. Они любили жизнь, просто в ожидании всеобщего воскрешения заботились о почивших.

Если верить рассказчику (узнавшему о том от бога), Египет классического периода кишел божествами. Нечего и думать о какой-либо классификации. В зависимости от времени и места власть и способности богов разнились, тогда как жрецы каждого отдельно взятого культа чествовали кумира в ущерб его собратьям. И если говорится, что в какой-то книге перечислены все египетские боги до единого, это неправда. Также нет никакой знаменитой «Книги мертвых». Разнообразные книги мертвых распространялись на манер сегодняшних печатных изданий. Кое в чем они сходятся, хотя большинство различий зависят от версии. Также следует знать, что Египет (где волков обитало не больше, чем в любой другой африканской стране) имел своего бога-волка, завезенного, предположительно, откуда-то с Ближнего Востока еще в глубокой древности.

Читающим третий свиток не следует забывать, что египтяне прослыли на все Средиземноморье большими выпивохами. Похоже, они первыми изобрели и пиво, и пивнушки. Пиво, напиток рабочих, употребляли из чаш, через обожженные глиняные трубочки. Каждому посетителю пивной с первой чашей выдавали такую соломинку, а уходя, он переламывал ее, чтобы не досталась следующему гостю. Археологи нашли миллионы – буквально миллионы – таких сломанных трубочек.

В кабаках и на частных пирушках мужчины и женщины танцевали отдельно. На приемах в высшем и среднем сословии, которые зачастую длились до самого утра, рекой лилось неразбавленное вино. Египет в огромных количествах производил качественные напитки и еще больше закупал в Греции, а без папируса, за который приобреталось греческое вино, мы бы так и не узнали о Гомере, Пиндаре, Софокле и десятках других античных авторов. Как не получили бы первые два свитка, с поразительной дотошностью исписанных раненным в голову наемником по прозвищу Латро.

Брак в древнем Египте был до крайности обыденным делом. Полигамию практиковали как в среднем классе, так и в высшем обществе. Первая жена, хемет, как правило, хоть и не всегда, становилась главной. Знаменитый пример – царица Египта Нефертити, главная жена фараона. Наши археологи-пуритане зачастую именуют младших жен наложницами, однако это неверно; те тоже были женами (хебсут). Состоятельный мужчина, говоря о своих женщинах, всех называл супругами, ни о каких наложницах речи не шло.

Для заключения брака не требовалось ни религиозной, ни гражданской церемонии. Брачные контракты обсуждались, только если стоял вопрос собственности. Брак обычно заключали с согласия родителей или опекунов невесты и ее самой. Многие девочки выходили замуж в двенадцать лет.

Большинство авторов по теме Древнего Египта игнорируют или же замалчивают вопрос «певиц», которые играют очень большую роль в данном свитке. Одна знаменитая фреска, найденная в фивской могиле, демонстрирует полдесятка богато одетых женщин, которые поют, хлопают в ладоши и играют на музыкальных инструментах, тогда как две обнаженные танцовщицы изображены меньше размером как менее важные. В книгах, где полностью или частично представлена репродукция этой фрески, редко объясняют ее содержание: разодетые дамы – гостьи на празднике; обнаженные танцовщицы – певицы, нанятые для развлечения.

На другой, не столь широко распространенной фреске представлена обнаженная певица с музыкальным инструментом. Длинноногая, грудастая и стройная, эта египетская барышня удачно вписалась бы в любое лас-вегасское шоу. За тысячи лет институт певиц «очистился» и претерпел изменения: девушек называют стриптизершами, исполнительницами эротических танцев; они лишились жреческого покровительства. Мораль восторжествовала.

Рабство в Древнем Египте было узаконено, однако встречалось редко. Возможно, потому, что закон предоставлял рабам множество прав. За исключением гребцов на галерах, невольники в Египте работали прислугой в домах высшего общества. Если свободный человек женился на рабыне, их дети также становились рабами; дабы избежать этого, невесту часто освобождали до брака.

Многие авторы работ по популярной египтологии рассуждают об изолированности и мирном характере Египта. Эти предположения столь же ошибочны, сколь и абсурдны. Дельта Нила была открыта для вторжения с суши и с моря. Во времена Рамсеса III на Египет напали до сих пор неведомые нам «народы моря»[3]. Случилось это примерно в 1176 году до нашей эры. К западу от Египта обитали многочисленные и воинственные ливийские кочевники. На востоке протяженная граница страны так и манила всякую армию, которой хватило бы ума проследовать вдоль берега – как, собственно, и поступили персы. Дважды.

К югу расположилась страна лихих полудиких нубийцев. В какой-то момент они покорили весь Египет, дав ему целую династию черных фараонов, которая продержалась у власти с 780 по 656 год до нашей эры. А тысячью лет ранее, примерно в 1800 году до нашей эры, Египет покорили загадочные гиксосы (часто это название переводят как «цари-пастухи», но, скорее всего, оно значит «правители чужих земель»); их владычество длилось сто пятьдесят лет.

Египет был не только открыт для иноземного вторжения, его также раздирали междоусобные конфликты. Когда монархия слабела, наместники вели себя как наместники в любой другой стране.

Рациональное обсуждение истории и военной организации Египта требует понимания его географии. Верхний Египет, расположенный в верховьях дельты Нила, был всего лишь речной долиной, протянувшейся на юг вдоль реки примерно на пять сотен миль. Приграничье – это всегда неспокойное место, а Верхний Египет представлял собой одно сплошное приграничье. Осмотрительные государственники проводят рубежи стран вдоль морских берегов или, когда это невыполнимо, вдоль речных каналов. Однако река Египта была хребтом державы, не границей.

Стоит ли удивляться, что в Египте появилась первая в истории регулярная армия. Веками она оставалась не просто лучшей, а единственной в мире. (Неурядицы, характерные именно для пехоты, впервые были зафиксированы в иератической письменности.) Эта армия являлась крупной силой: поразительно организованные ряды, разбивка на дисциплинированные подразделения и хорошая экипировка. Она состояла из двух корпусов: пехоты и колесниц. Мог быть и третий, сформированный из наемников, главным образом нубийцев, и реже – греков и ливийцев. Можно сделать невероятное предположение о том, что имелся четвертый корпус, набранный из воспитанников древнеегипетского аналога Вест-Пойнт[4]. Корабли египетского флота ходили под началом военных и считались частью вооруженных сил.

Описаний египетского оружия и военного дела хватило бы с лихвой на полноценную книгу. К примеру, в ходу было два совершенно разных меча. Первый, похоже, египетской разработки, – это кривой меч с выраженным изгибом лезвия. Второй – длинный, прямой и обоюдоострый; судя по всему, был завезен из другой страны. Возможно, из Нубии.

Больше двух веков назад Киплинг так писал о суданцах:

Газеты не видал он никогда,
Медалями побед не отмечал,
Так мы расскажем, до чего удал
Удар его двуручного меча!..[5]

Видя подобное описание оружия, некоторые современные комментаторы пускаются в рассуждения о том, будто бы оно скопировано с мечей крестоносцев, а ведь эти клинки намного старше христианства. Не менее распространены были копья, булавы, граненые боевые дубины вроде той, с которой ходит сам рассказчик, кинжалы, тесаки и топоры с широкими лезвиями. Солдаты и офицеры, правившие колесницами, носили легкую броню, тогда как пехотинец зачастую довольствовался большим щитом.

Имелось две области, в которых египетская армия испытывала явный недостаток. Несмотря на то, что дворянство, которое поставляло в вооруженные силы командующих с колесницами, славилось меткой стрельбой из лука, воинам из среднего класса и рабочего сословия это оружие было практически неизвестно. Кроме того, египтяне привыкли перемещаться на колесницах и не имели кавалерии в том смысле, в котором ее знаем мы. Армии недоставало конников и лучников; оба эти пробела восполнялись за счет наемников-нубийцев – всякий раз, когда две страны не враждовали.

Дабы представить себе Египет и Нубию времен написания этого свитка, читатель должен понимать, что Северная Африка превращалась в пустыню на протяжении тысяч лет. Двести веков назад там, где ныне лежит Сахара, простиралась зеленая долина, покрытая мелкими озерами, которые кишели бегемотами. Наскальная резьба в суровой пустыне к западу от Красного моря показывает людей, которые с собаками загоняют жирафов.

Интересен сам по себе термин «Нубия», к которому так часто прибегает рассказчик. В те дни название только входило в употребление; возможно, Латро и является его автором. Если так, то, вероятно, наш герой позаимствовал слово у друзей финикийцев и латинизировал его, а изначально на финикийском оно значило «земля нехсиу». Это речное племя рассказчик часто именует «крокодильим народом».

Древние греки называли Нубию Эфиопией, «землей обожженных лиц». Имейте в виду, что древние географические термины вроде Нубии, Эфиопии, Куша, Нисы и Пунта были очень расплывчаты и в разных устах имели различное значение. В ряде случаев «Ниса» относилось к озеру Ньяса в Центральной Африке.

Люди, не мудрствуя лукаво, рассуждают о египетской тьме и загадке Сфинкса, хотя факты указывают на то, что загадка Сфинкса – греческая и что о Древнем Египте мы знаем довольно много. Мы понимаем его язык, и в нашем распоряжении имеются тысячи письменных памятников и документов, вплоть до любовных песен и писем. (Некоторые из них просто очаровательны. В одном послании юноша отважно обещает ради возлюбленной перейти вброд кишащий крокодилами поток. В другой любовной песне девушка тоскует, когда же «он пришлет весточку моей матери». Возможно, «он» предпочел крокодилов.)

Однако Нубия – подлинная загадка. Во времена автора этого свитка ее население говорило не на нубийском, а на малоизвестном языке, который мы зовем мероитским. Наряду с так называемой мероитской письменностью нубийцы использовали и египетские иероглифы, поэтому мы знаем, как звучала их речь, знаем имена некоторых царей и еще кое-какие слова. Но и только. В Нубии Розеттского камня нам не попалось.

И нехсиу, и меджаи – основные нубийские племена – были отменными лучниками и наездниками. Нубийские цари не жалели денег на первоклассных скакунов из Аравии Феликс (Счастливая Аравия в те дни тоже имела куда больше водных ресурсов), а любимых коней хоронили с почестями, в роскошных могилах.

Меджаи – или львиный народ, как называет их рассказчик, – были кочевниками, пасшими скот и коней всюду, где росла трава. Первоначально их нанимали для защиты от набегов из Ливии, но довольно скоро их обязанности расширились. К концу эпохи фараонов они обрели статус египетской полиции. Многие наемники-нубийцы брали в жены египтянок и оседали в Египте.

В заключение позвольте отметить, что египтяне, которые столько всего открыли и изобрели, не чеканили собственных монет. Золотые, которыми капитан-финикиец расплачивается со жрецом Хатхор – как, без сомнения, и большая часть упоминаемых в свитке прочих монет, – привнесены оккупировавшей Египет Персидской империей.

Часть первая

Глава I
Рахотеп говорит, чтобы

Я ВКРАТЦЕ ЗАНОСИЛ в этот папирус все происходящее со мной и по утрам перечитывал. Ладно, попробую. Муслак будет напоминать; попрошу о том же и Митсерэу. Начну с того, что запомнилось прежде остального.

Покинув корабль, мы отыскали гостиницу. Поели там и выпили, а после устроились ночевать в одной комнате. Было тесно, и потому некоторые предпочли вернуться на судно. Я остался.

Проснулся, вероятно, от топота спутников, вставших раньше. Мы снова поели, а Муслак напомнил мне свое имя, прибавив, что он – капитан нашего корабля.

– Мы в Кемете, с грузом шкур. Ты на месте, Левкис.

– Благодарю, – ответил я. – Как раз пытался вспомнить собственное имя.

– Ты не мог припомнить, как тебя звать?

Я покачал головой.

– Худо дело, – сказал Муслак. – То есть у тебя память, то ее нет, вот как сейчас. Знаешь, зачем мы сюда приплыли?

– Продавать шкуры, наверное?

– А что насчет тебя? Сам-то ты здесь зачем?

До этого я полагал себя членом команды, но узнав, что я не матрос, вновь покачал головой.

– Тогда и думать нечего. Сходим к лекарю. Местные лекари лучшие на свете.

Муслак встал и жестом велел следовать за ним.

Мы расспросили хозяина гостиницы о лекарях, и он направил нас к Дому жизни, ибо там их и следует искать. Так мы и поступили. Надо упомянуть, что сей оживленный город называется Саис.

Занятное дело. С одной стороны, Саис кажется мне чужим, с другой, чувство такое, будто я прежде видывал подобные места. Иными словами, город одновременно чужд мне и знаком.

Бедняки ютятся в глинобитных домишках, таких крохотных, что кое-какие нужды, которые принято отправлять внутри стен, здесь отправляются снаружи. Домики эти без окон, и лишь немногие из них окрашены.

Совсем другое дело – жилища богатых. Они раскрашены либо в зеленый, либо в синий, а то и в оба цвета сразу. Оказалось, некоторые – из необожженных кирпичей, но это я понял, лишь когда мы прошли большую часть города. Просто яркая краска ввела меня в заблуждение. Одни постройки целиком деревянные, другие имеют каменное основание и верх из дерева. Из-за высоких стен я не видел, что происходит во дворах; изгороди чаще имеют желтый или охряной цвет, реже – апельсиновый или красный. Сперва я думал, что дома двухэтажные и окна в них только наверху, но позже вспомнил высоту стен гостиницы; думаю, здесь они не ниже. Двери невысокие и узкие, крошечные окна – у самого потолка. Похоже, причиной тому – местное палящее солнце.

Пока не написал о визите к лекарям, прибавлю: крыши всюду плоские; у некоторых домов и правда по два этажа, и оба с высокими потолками. Наверху под открытым небом разбиты сады со множеством цветов и пальм; скорее всего, их высаживают в клумбы. Видел я и странные треугольные паруса (или это какие-то навесы); они тоже ярких цветов и всегда стоят по два, тыльными сторонами друг к другу. Я хотел было спросить об их назначении у Муслака, но побоялся смутить его – ну как не знает.

Первый лекарь, к которому мы обратились, был высок и худощав, как и многие местные.

– Вот этот малый, – показал на меня Муслак, – командир наемников, служивший Великому царю. Он хороший человек и добрый боец, да только имени своего никак не упомнит. Каждое утро приходится говорить ему, кто он такой, где и для чего находится.

Лекарь потер подбородок.

– Отчего так?

(Отмечу, что говорили на языке Кемета, которым Муслак владеет лучше моего.)

– Он спас меня от рабства, – пояснил Муслак. – В оплату попросил вернуть его домой в земли лухиту.

– Ты исполнил его пожелание?

– Да, и когда нас в следующий раз туда занесло, я проведал друга. Надеялся, что он обрел память и признает меня. Дела его ничуть не поправились, зато над дверью дома он написал «Речная страна». Видимо, чтобы помнить, где следует искать свое прошлое. Так сказала жена моего друга, и, со слов соседей, так у лухиту зовется ваша земля.

– Мы свою землю зовем Черной, – уточнил лекарь. («Кемет» так и переводится: черный.)

– Знаю, но ведь у других народов и имена для нее разные. Как бы там ни было, я объяснил этому малому, что мы плывем к вам торговать и с радостью подбросим его, если хочет. Супруга тоже запросилась в путь, но я ответил, что это невозможно. На корабле для женщин должны быть особые условия. Она уперлась, мол, все равно хочет с нами. Тогда я напомнил о множестве опасностей, подстерегающих женщину в пути. Сам понимаешь.

Лекарь кивнул.

– Ей задрали бы юбку, – продолжал объяснять Муслак, – а потом убили бы, чтобы не пожаловалась мужу. Левкис насильника убьет. Своим кривым мечом он машет… просто жуть. Когда меня продавали на рынке, он зарубил обоих надсмотрщиков, те ахнуть не успели.

– Так его жена не с вами?

Муслак покачал головой.

– Левкис пришел в порт, уже когда мы почти загрузились. Один. Видно, уходя, отметил жену как неприкасаемую. Но что с ним такое? Вот в чем вопрос. Почему он все забывает?

– Я спрашивал не просто так, – пояснил лекарь. – Часто жены знают о мужьях такое, о чем друзьям неведомо. Я надеялся расспросить ее. – Он хлопнул в ладоши. – Хочу посоветоваться с собратом по ремеслу.

– Мы что тебе, богачи? Уж поверь, это не так. Пока все шкуры не распродам, в кошеле у меня будет пустовато.

Пришел мальчишка, и лекарь велел ему привести Рахотепа. Затем попросил меня назваться. Я ответил, и тогда он поинтересовался, откуда мне известно мое имя. Я сказал: от Муслака.

– Жена называла тебя так же?

– Не знаю, до прихода сюда я и не думал, что женат.

– Рождаясь, мы не умеем говорить, но ты изъясняешься вполне складно.

Я кивнул.

– А еще, – прибавил лекарь, – если верить твоему другу, помнишь, как владеть мечом.

Я ответил, что просто откуда-то знаю, как обращаться с таким мечом.

– Вот именно. Можно мне на него взглянуть?

Я достал оружие из ножен и протянул его рукоятью вперед.

– На нем написано какое-то слово, – заметил лекарь. – Правда, оно не истинно вдохновленное Тотом. Я не могу его прочесть. А ты?

– Фальката. Так зовут мой меч.

– Откуда ты знаешь?

Я соврал, дескать, прочел это на мече утром.

– Будь он одержим ксу, то не отдал бы оружия, – заметил лекарь Муслаку. (Думаю, «ксу» значит «демон».) – А еще он внятно изъясняется, тогда как одержимые ксу не могут говорить членораздельно. Не пытается ли он выгадать что-то притворством?

– Нет, – заявил Муслак. – К тому же он бы не смог водить меня за нос дольше одного дня. И кое-что он все-таки помнит. Непохоже на обман.

Лекарь улыбнулся и произнес:

– Итак, Левкис, ты лжешь нам, не так ли?

Я ответил:

– Не исключено. Всем людям случается лгать.

– Неужели? Я бы так не сказал. Кто обманывал тебя в последнее время?

– Не знаю.

В это время пришел второй лекарь. Он учтиво поприветствовал первого и присел.

– Этот чужеземец ничего не может запомнить, – пояснил первый лекарь. – Его привел ко мне друг, капитан одного корабля. Расстройство давнишнее.

Рахотеп кивнул, не глядя на собрата по ремеслу, но обратив очень пристальный взгляд на меня. Ростом он ниже Муслака и лет на двадцать старше его.

Муслак сказал:

– Левкис – наемник. На родной земле у него остались угодья, поля, в которых трудятся родичи.

Рахотеп кивнул каким-то своим соображениям.

– Когда ты повстречал его, он уже был таким? Муслак покачал головой.

– Расскажи о вашем знакомстве.

– Мы стояли в верховьях реки. Продали груз и искали чего другого: папируса по сходной цене, хлопковой ткани, да мало ли… Левкис выяснил, что сатрап отправил к Великому царю войска, только не свои, не из Парсы, а нубийцев и твоих соплеменников. Под началом Левкиса была сотня человек, и он тоже хотел наняться к сатрапу, но не успел: тот уже выслал Великому царю необходимые силы. Я посоветовал Левкису попытать счастья в Библе, моем родном городе. Там их наняли бы наверняка, за приличные деньги. Левкис обещал отправиться в Библ, просто у него не хватало средств нанять мой корабль. Ему пришлось бы идти по суше.

– И как, Латро, ты пошел?

Лекарь явно обращался ко мне, и я спросил:

– Латро – тоже мое имя?

– Его мне назвали твои товарищи, когда я встретил тебя при армии Великого царя. Вспомнил не сразу, но думаю, не ошибаюсь. Ты совершил бросок по суше? Вам пришлось бы нелегко.

– Не знаю.

– Каким-то образом ты все же добрался до Библа. Когда я тебя лечил, мне сказали, что ты один из воинов Сидона. – Молвив так, Рахотеп обратился к первому лекарю: – Дела его пошли на лад, но не особенно. У тебя есть догадки?

Некоторое время они говорили о травах и зельях, которых я при всем желании не смог бы тут перечислить. Затем Рахотеп поведал, как безуспешно пытался изгнать из меня ксу. Тогда первый лекарь и сам попытался изгнать демона, но ничего не добился. Дал мне снадобье и велел принимать его ежедневно.

Важно. Сет – повелитель злых ксу. Он – бог юга. Далеко на юге стоит храм, где молитва к нему будет услышана. Муслак говорит, что не знает о таком святилище.

Капитан заплатил первому лекарю. Рахотеп дал мне этот свиток, несколько тростниковых кистей и брусок чернил; брать что-либо взамен отказался, мол, не сделал ничего полезного. Я предложил свой меч, честно заявив, что больше у меня ничего нет. Рахотеп же ответил, дескать, воин – я, а не он. Меча не брал ни в какую. Надо будет потолковать с ним еще, когда представится случай, и как-нибудь при возможности одарить.

Мы с Муслаком отправились назад к кораблю. По дороге капитан обещал сегодня же наведаться в храм Хатхор.

– Она полезная богиня, – пояснил он. – Вдруг и тебе поможет? Попытаем счастья, раз уж мы здесь.

Я ответил:

– Всенепременно.

– Вот и правильно. К тому же я хочу нанять певицу, а где это сделать, как не в храме Хатхор.

Я спросил, не затеял ли он званый ужин.

Муслак рассмеялся:

– Мне нужна жена для путешествия в верховья реки. Чувствую, сейчас ты припомнишь мне, как я не взял на борт твою жену.

Я ответил, что помню, как он говорил об этом лекарю.

– Я не врал. Одно дело взять с собой в странствия вверх по реке певицу, и совсем другое – достойную женщину из-за моря. Невелика досада, если на мою певицу позарится матрос. Я его накажу, и дело с концом. К тому же я не собираюсь спать с ней на борту. Буду любить ее на суше, в отдельной комнате.

Посмотреть на товар пришли купцы, дородные и важные мужи, чьи пальцы были унизаны перстнями, а кожа умащена маслом. По приказу Муслака матросы вынесли наверх по три-четыре отреза каждого вида шкур отменного качества. Купцы спустились под палубу и, прихватив других образцов, вышли наружу, дабы разглядеть их на солнце, свет которого к тому часу сделался ослепительно-ярким. Я помогал им и заметил, что эти шкуры тоже отменны. Прозвучало несколько предложений, которые только позабавили Муслака.

Он объяснил, что в больших городах к югу отсюда получит цену щедрее. А купцы здесь, в Саисе, предлагают мало, полагая, будто ему лишь бы скорей сбыть товар и умчаться за новым грузом.

Спустя некоторое время после того как мы поели, прибыл воин родом из Парсы с посланием для Муслака. Я присмотрелся к этому воину, ибо сам, судя по разговорам, служил Великому царю. Роста он был среднего, носил бороду и телосложением обладал крепким. Из оружия имел при себе налуч[6], легкий топорик на длинной ручке и кинжал; из одежды – больше иного местного.

Читая послание, Муслак поначалу хмурил брови, а потом улыбнулся. Закончив, он перечитал письмо, затем свернул и спрятал в ларец.

Втроем мы нашли писца, и я, слушая Муслака, сообразил, что послание ему доставили от сатрапа Кемета. Муслак же отвечал, дескать, судно у него вместительное и крепкое, а команда сильная, и он готов исполнить волю сатрапа незамедлительно. Воин удалился с ответом, хотя я был не прочь потолковать с ним подольше.

– Ты таких увидишь еще не одну тысячу, Левкис. Мы собираемся к Белой Стене, самой большой крепости в этой державе.

– На встречу с сатрапом?

Муслак кивнул:

– С самим князем Ахеменом. У него для нас имеется работенка.

Я спросил, заплатит ли этот самый Ахемен, ведь мне хотелось бы заработать.

– С наградой обещают не обидеть. – Муслак потеребил бороду. – Богаче сатрапа в мире, пожалуй, никого нет.

Потом приходили еще купцы, но меня сморило на солнцепеке. Я отыскал тенек под деревом во дворе гостиницы и заснул.

Глава II
В вечерний час

МУСЛАК РАЗБУДИЛ МЕНЯ перед походом в храм. Поинтересовался, что я помню, и, выслушав мой рассказ, произнес:

– Это хорошо. Наутро ты, боюсь, все позабудешь, но, может, запомнишь, как рассказывал мне это сейчас. На вот, держи.

Он протянул мне отличное руно, окрашенное в красный.

– Надо преподнести богине щедрый дар, – объяснил Муслак, – а за это можно выручить гораздо больше, чем я готов пожертвовать храму.

Жрец, сонный мужчина среднего роста и средних лет, с бритой головой, улыбнулся и благодарно принял у меня подношение. Пользуясь случаем, я расспросил его о Хатхор, объяснив, что сам не местный и слышал только, что она здесь почитается как великая богиня.

Жрец церемонно кивнул.

– Я бы скорее взялся обучать тебя, юноша, чем тех, кто полагает себя всезнающими, а ведь таких полно в Доме жизни. Во-первых, позволь заверить тебя, что ни один смертный не знает достаточно, не говоря уже о том, чтобы знать все. Ты видел образ богини?

Я покачал головой.

– Тогда ступай за мной. Пройдем в передний двор.

Храм – внушительное здание, а колонны, что держат перемычку, больше бедняцких лачуг и высоки, как деревья. Во мраке одинокими точками желтого света трепещут огоньки ламп. Далее – приоткрытые широкие двери внутреннего храма. В щель между ними я разглядел идола.

Он тоже огромен, выше любого дома, что нам попадались. Богиня одета в богатое платье, сверкающее множеством каменьев. Тело у нее женское, а голова коровья.

– Хатхор была кормилицей Осириса, – пояснил жрец. – Многим своим богам мы даем звериные головы, в соответствии с их силами. Вас, иноземцев, это часто смущает, ведь вы желаете видеть своих богов себе подобными. Хатхор не такая, как мы, она – могущественное божество. Кормит мертвых, покровительствует любви и семье…

Дальше я его не слышал, потому что из-за идола выступила рогатая женщина ростом выше любого мужа. Она шла к нам, озаренная светом из-за спины, словно кто-то нес позади нее лампу; контуры ее были очерчены сиянием, хотя улыбающийся лик оставался в тени.

– Тебе грозит опасность, иноземец, – молвила она. – Желаешь помощи? В обмен на плату я окажу ее.

Я хотел было преклониться перед ней, но тело не слушалось. Я так и стоял подле Муслака.

– Мне очень нужна твоя помощь, Великая богиня, но, кроме своего меча, мне больше нечего предложить.

– Меч тебе еще пригодится. Ты силен, ты воин и муж, способный крепко любить и надежно защищать любимых. Дашь ли ты любовь и опеку в обмен на мою помощь?

– С большой охотой, – ответил я.

– Вот и славно. Я пошлю к тебе котенка. Ты должен будешь любить и защищать его ради меня. Согласен?

– Я отдам за него жизнь, Великая богиня. Где же твой котенок?

– Здесь. И это она. Явится и потрется о твою ногу. Прими мою кошечку и заботься о ней.

Богиня исчезла, словно ее и не было, а жрец продолжал говорить:

– …вдоль реки есть семь порогов, и все они – Хатхор. Встретившись, они изъявляют свою волю, и что бы ни повелели, все должно исполниться. Вопреки словам других богов и деяниям смертных.

Я спросил:

– Если они повелят, чтобы я все помнил, как прочие люди, так и станется?

Жрец кивнул, сделав еще более чопорную мину.

– Говорю же, сбудется все.

– Мне нечего дать… – сказал было я, но, вспомнив слова богини, поправился: – Кроме любви и защиты.

– Помолись, юноша, и этого может хватить. Что до любви, то богиня ей покровительствует, поэтому всякий, кто любит, пользуется высшей благосклонностью. Однако не все то любовь, что ею рядится. Понимаешь?

Я кивнул.

– Что до защиты, то в ней нуждаются многие семьи. Защищай их, в особенности детей, и тогда заслужишь благосклонность богини. Щедрые дары богатых людей – это хорошо, но больше всего она желает того, что может дать обычный человек.

Муслак спросил:

– Ты помолишься за Левкиса, святой?

– Помолюсь.

– А за меня и наш корабль?

– Тоже помолюсь, пурпуровый человек.

Муслак откашлялся.

– Это хорошо. А сейчас я хотел бы нанять певицу, чтобы отправиться с ней в Меннуфер. Сатрап желает моей помощи.

– В таком случае, – осторожно произнес жрец, – ты должен повиноваться ему.

– Вот именно. – Муслак снова откашлялся. – Насколько я понимаю, нужно уплатить определенную мзду, и тогда можно будет взять певицу. Так у вас это обделывается?

Жрец кивнул:

– Певицу надо будет вернуть, когда завершишь свое долгое странствие вверх по реке.

– Конечно. Оказав помощь князю Ахемену, я отправлюсь назад в родной город.

– Тогда не вижу никаких препятствий. Каждый день, что певица будет в твоем сопровождении, ты должен обращаться с ней достойно. Понимаешь? Делить с ней пищу и так далее. Побои допустимы, но только в разумных пределах и без вреда здоровью. Она имеет право покинуть тебя, если ее содержание окажется хуже твоего.

Муслак кивнул.

– Вернув ее, ты больше ничего не будешь должен, поскольку плату вносишь наперед. Впрочем, если остаешься доволен, то певицу по обычаю можно чем-нибудь одарить.

– Одарю, – пообещал Муслак. – Чем-нибудь славным. Послужив вашему сатрапу, я хорошо набью кошель.

– Он не наш сатрап, пурпуровый человек, – нахмурился жрец.

Муслак пожал плечами:

– Так и не мой тоже. Однако мы исполняем его приказы, как и вы.

– Желаешь прослушать певиц?

Муслак кивнул.

– Сперва я должен взглянуть, какого цвета у тебя золото, – сказал жрец.

Муслак вытряхнул на ладонь несколько монет из мошны.

– Одну из этих, – показал жрец.

– Целый дарик? Жирновато!

– Ты привык торговаться, – заметил жрец, – и делаешь это лучше моего. Вот только я торговаться не намерен. С тебя одна из этих монет, да и то я еще должен подумать.

– Ты же сам говорил, что вдоль реки есть еще шесть других Хатхор, – возмущенно напомнил Муслак.

Жрец улыбнулся:

– Ну так плыви к любой из них. Я тебя не держу.

Муслак резко развернулся и пошел прочь. Я очень неохотно, памятуя о том, что говорила богиня, последовал за ним. Однако у самого выхода в передний двор Муслак встал и обернулся.

– Один дарик? – уточнил он. – Цена окончательная?

Жрец и бровью не повел.

– Если только не пожелаешь одарить певицу чем-то по возвращении, – напомнил он. – Хотя это не обязательно.

– Ну хорошо, – сдался Муслак. – Показывай их. – Жрец протянул руку. – Заплачу́, посмотрев певиц, – добавил Муслак.

Жрец покачал головой и продолжил тянуть руку.

– А если мне ни одна не понравится?

– Получишь свои деньги назад, – пообещал жрец.

За все время он не проявил ни злости, ни азарта; в его глазах не было ни капельки отвращения или страха, за что я проникся к нему уважением.

– Твоя взяла, – снова уступил Муслак.

Монета перекочевала из рук в руки. Жрец с улыбкой отошел к висевшему у стены маленькому гонгу и дважды ударил в него. Затем вернулся к нам.

– Как насчет тебя, Левкис? – ухмыляясь, спросил Муслак. – Себе певицу взять не желаешь?

Я покачал головой.

Вскоре послышались приглушенные голоса и шелест босых ног по каменным плитам. К нам вышло пять девушек. Все миловидные, со стройными ножками и упругими грудями. Каждая носила черный парик, как и любая женщина в этой земле (за исключением самых бедных). Две прихватили с собой музыкальные инструменты.

Жрец спросил Муслака, не желает ли тот услышать их пение.

Муслак кивнул и указал на глянувшуюся ему девушку.

– Они все споют, – предупредил жрец, – тогда сможешь выбрать ту, чей голос покажется тебе слаще.

Он сделал девушкам знак, и они запели хором. Я разобрал лишь несколько слов, зато все голоса звучали звонко и весело. Обе девушки с инструментами исполняли живенькую мелодию.

– Эта, – сказал Муслак.

– С лютней?

Капитан помедлил.

– Нет, – определился он наконец, – та, что рядом с ней.

Жрец подозвал певицу зна́ ком:

– Подойди, Нехтнефрет.

Девушка приблизилась и, улыбаясь, взяла Муслака за руку.

– Этот торговец отправляется в Меннуфер, – объяснил жрец. – Окончив свое дело, он вернется сюда. До той поры ты будешь ему женой.

– Мне все ясно, святой, – тихим голосом ответила Нехтнефрет.

Она очень высока для женщины, но я видал и повыше.

Вперед выступила девушка с лютней. Она была ниже ростом примерно на две ширины моего большого пальца. Взяв мою руку, она потерлась об меня нежным боком.

– Этот торговец не желает брать жену, – строго указал ей жрец.

– Он солдат, а не торговец, в отличие от меня, – пояснил Муслак. – Родом из Сидона. – Затем обратился ко мне: – Левкис, ты же не хотел брать певицу.

– Я желаю красивого мужа, – заявила девушка с лютней, – и мне охота повидать Меннуфер, да и прочие великие города вдоль реки.

Она делала вид, будто обращается к Муслаку, а сама при этом хитро поглядывала на меня краешком подведенного колью глаза. В ноздри мне ударило благоухание цветочного сада.

Жрец покачал головой, как мне показалось, немного печально.

– Ты должна вернуться, Митсерэу.

Я как раз пытался мысленно перевести имя девушки, когда заметил у нее в волосах ободок с застежкой в форме кошачьей мордочки.

– Митсерэу хочет ехать из-за меня, – обратилась к Муслаку Нехтнефрет. – Мы с ней подруги. Если хочешь, бери нас обеих. Я не возражаю.

– Это можно, – кивнул жрец, – за такие же деньги.

– Только вторая певица будет моей, – заявил я. – Муслак, заплати святому еще дарик.

Митсерэу хихикнула, а Муслак расплатился, добавив, что должен мне куда больше.

Глава III
В тени паруса

ТЕПЛО, НО НЕ ДУШНО. Митсерэу обмахивает меня опахалом из пальмовых листьев. Говорит, ей и самой так свежее, к тому же это помогает отгонять насекомых. Я пишу, потому что Муслак сказал: так надо. По его словам, этот свиток и брусок чернил мне дал один лекарь. Я макаю тростниковый стебель в речную воду. Пишущий кончик лохмат, и убористо писать не получится.

Митсерэу смеется над моими буковками и предлагает показать письмо ее народа. Нехтнефрет говорит, мол, ее каллиграфия лучше, и она сама покажет мне, как тут пишут. Нет уж, кисть они не получат, ни та ни другая. Пусть свиток и длинный, мне придется писать с обеих сторон. Кто знает, когда удастся разжиться новым.

За утро Муслак распродал все шкуры, и, получив деньги, мы тронулись в путь. Идем по реке Пре. Если верить Митсерэу, в этой державе три больших реки и много мелких. Пре – самая крупная. Певица показывает три пальца; один – это Пре. На юге все три большие реки сливаются в одну Великую реку, и дальше течет лишь одна. У Митсерэу с Нехтнефрет для нее нет имени. Река и река. Муслак называет ее Великой, прибавив, дескать, эллины зовут ее Нейлос или Эгиптос.

Земли по обеим сторонам русла поразительно тучные. Вряд ли я еще где-то видал столь плодородные поля; иначе не удивлялся бы сейчас. Все тут зелено, черно и наполнено жизнью. Урожай обещает быть щедрым. Пашни плоские, как моя ладонь, но тут и там виднеются небольшие холмы. На них стоит по домику или по два; на крупных холмах умещается по деревне. Видать, возвышенности не столь плодородны. Землепашцы с виду не богаты, но выглядят упитанными, они трудятся и радуются жизни. Помаши им – и они с улыбкой помашут в ответ.

Вода оттенка морской синевы или зелено-голубая. Выглядит чистой, но Муслак предупреждает, что испивший из реки заболеет. Все тут пьют колодезную воду, вино или еще что-нибудь. Надо расспросить об этом певиц.

* * *

Певицы говорят, что воду из реки пить нельзя круглый год, пусть она и меняет цвет: становится то синяя, то красная, то зеленая. Ею и вино не разбавишь, хотя купаться можно. В Меннуфере река станет еще синее, обещает Нехтнефрет. Она уже бывала в тех краях, а вот Митсерэу – ни разу.

Митсерэу захотела знать, о чем я пишу, и я почитал ей. Оказывается, дома́ и деревни возводят на холмах, чтобы их не затопило, когда река разольется. Порой она поднимается очень высоко и постройки смывает, приходится возводить их заново. Нехтнефрет говорит, что лучше всего строиться на красной земле, но здесь ее нет.

– Можно ведь соорудить плот из бревен и жить на нем, – сказал я.

– Дерево слишком дорого стоит, – возразила Нехтнефрет.

* * *

Наконец я увидел местный плот. Кажется, он был сделан из тростника, такой быстро сгниет. На корабле мне подумалось о гребле. Похоже, раньше я был гребцом; ладони мои помнят ручку кормового весла. Я спросил Муслака, сядем ли мы на весла, если ветер стихнет.

– Он не стихнет. Нет на свете лучше реки для судоходства, чем Великая река, Левкис. Северный ветер гонит тебя вверх по ней почти круглый год. А когда нужно спуститься обратно, просто сверни парус, и течение само все сделает.

Если так, то это просто чудесно. После нашего разговора нам встретилось крупное судно на веслах. Белые, они опадали и вздымались под пение гребцов, и корабль словно летел. Он был окрашен в яркие цвета и явно принадлежал какому-то богатею, который прохлаждался на корме. Судно шло подобно боевой галере. Думаю, и бедняки не внакладе: есть и еда, и работа.

Наш корабль не такой, хотя тоже раскрашен. Он крупнее и оснащен высокой мачтой с широким парусом. Одни канаты крепят мачту, другие держат углы паруса, сшитого из множества полос. Никакого станка не хватит, чтобы соткать полотно такой величины. Когда я говорил с Митсерэу об этом корабле, она объяснила, что сатрапу нужен и он, и команда.

– Разве ваш народ не строит добрые суда?

– Лучшие в мире, – гордо заявила Митсерэу. – Наши корабли и матросы самые лучшие.

Глянув на Муслака, я увидел на его лице улыбку. Он не согласен и, как по мне, прав. Для хождения по этой реке, если верить капитану, серьезных навыков и не требуется.

– Что же тогда сатрап не наймет ваши корабли и ваших матросов? – спросил я Митсерэу.

– Не доверяет. При моей матери Великий царь обошелся с нами ужасно. Теперь, когда его здесь нет, дела наладились, но он опасается восстания. Наши воины очень храбры.

Я спросил Муслака, что он о них думает.

– Так и есть, – сказал капитан. – Многие сражались за Великого царя, и бойцы они крепкие, даже крепче моего народа. Мы мореходы и торговцы. Если нам нужны воины, мы зовем наемников.

Глядя на эту тучную землю, на которой куда ни брось семя ячменя – там и заколосится, я понимаю, что Муслак говорит правду. Такие земли удержат лишь добрые бойцы. Если бы жители Кемета дрались худо, то земли бы у них отняли.

Наш корабль минует храмы. Они огромны, точно горы, белы, как снег под местным слепящим солнцем, и остроконечны, словно мечи. И это – творение рук человека. Невероятно! Нехтнефрет говорит, что в них покоятся древние цари. Муслак же говорит, что жители Кемета возвели много храмов, и очень больших, а гороподобные из них самые крупные. Если бы богам нужны были храмы, разве они бы не создали их? Вместо этого они воздвигают горы и высаживают чащи, и будь я богом, поступал бы так же.

* * *

Прошло много часов. Я на крыше гостиницы, в которой мы заночевали, и пишу при свете лампы. Митсерэу спит, но скоро я ее разбужу. Из свитка мне ясно, что первым делом надо все записать. Сперва займусь дневником, хотя строчки плохо видно и приходится сидеть близко к лампе.

Почти вся команда ночует на корабле, однако мы предпочли гостиницу. Муслак и Нехтнефрет сняли комнату на верхнем этаже, а мы с моей речной женой устроились в постели на крыше, под каким-то сетчатым навесом. Комары здесь злющие, говорит Митсерэу, и, спасаясь от них, люди спят как можно выше. Если комары поднимаются слишком высоко, их сдувает ветром, что мчал нас вверх по Великой реке.

Сегодня устроили песни и пляски, на которые Нехтнефрет и Митсерэу захотели пойти. Муслак согласился заплатить, и мы вчетвером славно провели время. Все, кто не танцевал и не играл на флейте, пел и хлопал в ладоши. Не зная слов песни, я просто хлопал вместе со всеми, а потом быстро подхватывал припевы. Девушки все плясали и плясали на диво гостям. Краше всех была Митсерэу, а Нехтнефрет ярче блистала каменьями. Все смотрели только на наших с Муслаком жен, и они этим явно наслаждались. Трое мужчин играло на двойных флейтах, другие двое – на барабанах. Девушки раскачивались, притопывали так и эдак, гремели трещотками, прищелкивали пальцами и вскидывали ножки выше головы; остальные – кто пел, кто орал.

Мы пили «пиво». Это такое вино из ячменя. Разве можно выдавить сок из его зерен? Впрочем, так говорит Митсерэу, а Муслак ее слова подтверждает. Пиво цвета закваски, и на его поверхности плавает труха. Напиток приправляют кардамоном, и на мой вкус оно слишком крепкое и приторное, но я выпил две чаши за компанию. Пиво цедят через тонкую глиняную трубочку, и, когда чаша пустеет, труха остается на донышке. В конце вечера мы сыграли в игру, в которой били свои трубочки: тот, у кого остается самый длинный осколок, побеждает.

Наконец девушки утомились, и плясать вышли юноши. Танец был несложный, я присоединился. Правда, танцор из меня никудышный, я только всех насмешил: хохотали беззлобно, на такое и ребенок бы не обиделся. В следующий раз справлюсь лучше. Флейтисты и барабанщики танцевать с нами не стали. Женщины пели, но чаще все же хлопали в ладоши, а Митсерэу играла на лютне. Когда выдохлись уже все, мы попили еще пива и искупались в реке. На Митсерэу амулет для защиты от крокодилов.

В сегодняшних записях мое внимание привлекли ветроловы. На крыше нашей гостиницы они тоже есть. Митсерэу объяснила их назначение. Ветроловы стоят по два: один смотрит на север и принимает ветер, направляя его внутрь комнат; второй выгоняет воздушный поток обратно наружу. Первый сродни мундштуку флейты, второй – отверстиям, которые флейтист перекрывает пальцами. Наша гостиница – та же флейта. Когда ветер дует сильно, как сегодня, в комнатах прохладно и почти нет комаров, ведь двери и окна закрыты. Митсерэу называет свой народ мудрейшим. Правда ли это, не знаю, но то, что они смекалисты, это точно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон (1821–1890) – британский дипломат, путешественник и исследователь-востоковед.

Вернуться

2

«История. Книга VII. Полигимния» (пер. Г. А. Стратановского, под общей редакцией С. Л. Утченко. Редактор перевода Н. А. Мещерский). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. переводчика.

Вернуться

3

Предположительно, группа народов Средиземноморья, которые в XIII веке до н. э. напали на Египет, а также на Ахейскую Грецию и Хеттское царство.

Вернуться

4

Военная академия США.

Вернуться

5

«Фуззи-Вуззи» (пер. С. Тхоржевского).

Вернуться

6

Чехол для лука.

Вернуться