Мурат Карадениз
Дело Мальчика с пальчик

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ

Время:15 октября 1943 года, 22:00

Место:Ленинград, Казанский собор, подвал

Линия:Блокада | Алексей Ухтомский

Ночь навалилась на город тяжело, как мокрая шинель. Ленинград затихал после обстрела — редкие звуки шагов по мокрому асфальту, где-то далеко лай собаки, и всё. Нева дышала холодом, и этот холод проникал в щели домов, в подвалы, в кости людей, которые ещё держались. Алексей Ухтомский стоял у окна в своём кабинете в Смольном и смотрел на тёмные силуэты зданий. Ледяной дождь моросил, смешиваясь с мокрым снегом, который таял на асфальте, не успев коснуться земли. Война уже третий год выгрызала город изнутри, но привыкнуть к этому было невозможно.

Телефон на столе зазвонил резко, выдирая из тишины.

Алексей снял трубку. Голос на том конце был чужим, хриплым, почти безжизненным — будто человек говорил сквозь вату. «Товарищ Ухтомский? Вас вызывают в Казанский собор. Подвал. Труп». Всё. Трубка замолчала. Алексей не успел спросить, кто звонит. Гудки.

Он надел шинель, затянул ремень. В кармане лежал наган — привычная тяжесть, которая уже не ощущалась. Он вышел в коридор. Смольный спал своей блокадной дрёмой — редкие лампы, тени, запах сырости и махорки. Где-то на первом этаже дежурный офицер читал газету при свете керосиновой лампы. Алексей прошёл мимо, не замедляясь.

Улицы встретили его пустотой. Ноги скользили по покрытой ледяной коркой мостовой, и он шёл осторожно, держась ближе к стенам домов. Город был тёмен — ни фонарей, ни света в окнах. Только редкие звёзды пробивались сквозь тучи, и луна висела низко, бледная, как лицо мертвеца. Алексей шёл быстро, сжав руки в карманах. Влажный, ледяной ветер хлестал по лицу, и дыхание вырывалось облачками пара, смешиваясь с мелкими каплями дождя, которые оседали на шинели и замерзали, превращаясь в тонкую ледяную корку.

Он думал о том, кого могли убить в Казанском соборе. Собор стоял закрытый с начала войны — бомбёжки, снаряды, руины. Иногда там прятались люди, но подвал был холодный и сырой. Кто мог пойти туда в такую ночь? Зачем?

Казанский собор вырос перед ним внезапно — тёмная громада, колоннада, огромные окна без стёкол, заколоченные фанерой. Он выглядел как скелет, как каркас того, что было когда-то великим. Алексей подошёл к боковому входу. Дверь была приоткрыта.

Он вошёл.

Внутри пахло сыростью, пылью, чем-то сладковатым — запах тления, который он уже научился узнавать. Собор был пуст. Где-то наверху скрипела деревянная лестница, ветер гулял по пустым проёмам. Алексей зажёг керосиновую лампу — слабый жёлтый свет осветил пространство вокруг. Он прошёл к центральному проходу, мимо колонн, мимо пустых ниш, где когда-то стояли иконы. Следы на полу — чьи-то, свежие, мокрые — вели в подвал.

Он спустился по каменной лестнице. Ступени были скользкими от льда и сырости, и он держался за перила, чтобы не упасть. В подвале было холоднее, чем на улице — холод пробирал до костей, заставлял дышать чаще, напряжённее.

Панкратов сидел на полу, прислонившись спиной к колонне. Голова была запрокинута, глаза открыты — стеклянные, пустые. Затылок размозжён — удар тяжёлым предметом. Кровь уже запеклась, но под головой ещё темнело пятно, впитавшееся в камень. Руки были скрещены на груди — странно, неестественно для убитого. Будто кто-то уложил его в эту позу после смерти.

Алексей опустился на корточки рядом с телом. Он знал Панкратова — искусствовед, хранитель Эрмитажа, человек с тихим голосом и острым умом. Они пересекались пару раз — в 1941 году, когда вывозили коллекции, потом в 1942-м, когда обсуждали сохранность картин в блокадном городе. Панкратов был одержим своим делом — он жил искусством, дышал им. Он не должен был оказаться здесь. В подвале. Мёртвым.

Алексей осмотрел тело. Пальто — тёмное, потёртое, с дыркой на локте. Ботинки — начищены до блеска, хотя война уже давно отучила людей от такой аккуратности. На шее следов удушения не было. На запястьях — ссадины. В правой руке — зажата записка, сложенная вчетверо.

Алексей осторожно разжал окоченевшие пальцы. Записка была бумажной, старой, пожелтевшей. Он развернул её. Три слова: «Перстень у Калинина».

Сердце пропустило удар. Калинин. Тот самый следователь, который вёл дело № 51-А. Он исчез три месяца назад, и все думали — погиб при обстреле. Но его тело так и не нашли. А теперь — записка в руке мёртвого Панкратова. Что-то связывало их. Что-то, что стоило обоим жизни.

Алексей обыскал карманы. Панкратов приходил сюда не один — кто-то забрал его записную книжку. Это чувствовалось: карманы были вывернуты, пустые, как будто их прощупывали грубо, нетерпеливо. Но в левом кармане пальто — пальцы Алексея нащупали что-то твёрдое, гладкое, прохладное.

Он вытащил это.

Бирюзовый перстень. Камень неяркий, тёмно-зелёный с голубым отливом, оправа — тёмное серебро, потускневшее от времени. Он поднёс его к свету керосиновой лампы. На внутренней стороне кольца — едва заметная гравировка. Алексей прищурился, но в тусклом свете смог разобрать только: «М. ул. 15.11.41».

Миллионная улица. Дата. 15 ноября 1941 года.

Что это значило? Алексей не знал. Но он чувствовал — это важно. Этот перстень был ключом к чему-то, что Панкратов нёс с собой в подвал Казанского собора.

Он оглянулся. Подвал был пуст. Только колонны, каменный пол, холод. Никаких следов борьбы — только одно тело и одна записка. Он поднял керосиновую лампу и осветил место вокруг. Кровь была только под головой Панкратова — никаких следов, никаких брызг. Значит, его убили не здесь. Он пришёл уже мёртвым — его принесли или привели и усадили в эту позу.

Кто? И зачем?

На лестнице слышались шаги. Тяжёлые, солдатские, несколько пар. Алексей спрятал перстень в карман шинели, застегнул пуговицу. Записку засунул во внутренний карман — туда, где лежало удостоверение.

В подвал спустился военный патруль — трое, в шинелях, с винтовками. Старший подошёл к Алексею, прищурился, подсвечивая фонариком.

— Кто такой?

Алексей протянул удостоверение. Старший посмотрел, хмыкнул, вернул.

— Товарищ Ухтомский. Что здесь делаете?

— Вызов. Труп.

— Труп мы и нашли. Звонили оттуда, из Смольного? — Старший кивнул наверх.

— Я не спрашивал. — Алексей застегнул шинель. — Вы не видели никого здесь? Когда пришли?

— Никого. Только тело. Дверь была открыта. Мы думали, мародёры. Но тут — он.

Старший подошёл к телу, посмотрел на затылок, присвистнул.

— Кто это?

— Панкратов. Искусствовед.

— Искусствовед, — хмыкнул старший. — В подвале собора. С разбитой головой. Бывает.

Алексей промолчал. Он смотрел на патруль, на их лица — уставшие, потёртые, с серыми кругами под глазами. Блокадные лица. Все такие сейчас в городе. Он не знал, можно ли им доверять.

— Вы не трогали тело? — спросил Алексей.

— Нет. Мы позвонили в Смольный и ждали.

— Хорошо. Оставьте всё как есть. Я вызову экспертов.

Патрульные переглянулись. Старший кивнул.

— Сделаем, товарищ. Мы будем наверху, если что.

— Спасибо. Сейчас поднимусь.

Патруль ушёл. Шаги затихли на лестнице. Алексей остался один с трупом.

Он смотрел на Панкратова, и в голове крутились вопросы. Что искал этот человек в подвале? Почему он пришёл сюда в одиночку, в ночь после обстрела? Кто усадил его в эту позу? И главное — что это за перстень? Что за дата на Миллионной?

Алексей присел на корточки и посмотрел на руки Панкратова. Ссадины на запястьях — значит, он сопротивлялся. Но недолго. Удар был быстрым, сильным, точным. Сзади. Убийца подошёл сзади, нанёс удар, а потом забрал записную книжку. Но оставил перстень. Почему? Не знал, что он у Панкратова? Или знал и оставил специально — как знак, как предупреждение?

Алексей встал. Он сделал ещё один круг по подвалу. Ничего. Никаких следов, никаких улик. Только камень, холод и мёртвый человек, который должен был жить.

Он подошёл к телу ещё раз. Наклонился и закрыл Панкратову глаза. Сделал это неловко, потому что пальцы дрожали.

— Прости, — сказал он тихо. — Но я найду того, кто это сделал.

Он поднялся наверх, оставляя тело до приезда экспертов. Патрульные стояли у входа, курили, смотрели на мокрый асфальт, по которому стекали ручейки ледяной воды.

— Эксперты будут через час, — сказал старший. — Дороги плохие.

— Я подожду. — Алексей вышел на улицу и зажёг папиросу. Ветер стих, но дождь со снегом продолжал моросить — мелкий, противный, ледяной, он оседал на лице, смешивался с дыханием и заставлял щуриться. Тишина стала почти неправдоподобной. Только где-то далеко слышался вой сирены — ещё одна воздушная тревога. Или ложная. Они уже не могли отличить.

Он стоял на ступенях Казанского собора, курил, смотрел на тёмный город. В голове прокручивались даты, имена, лица. Калинин. Панкратов. Дело № 51-А. Продажи картин в 1931 году. Зайцев. Глухов. «Тени».

Что-то было связано. Что-то тянулось из прошлого, и это прошлое пришло в этот подвал и убило Панкратова.

Алексей докурил, затушил папиросу о каблук и уже собрался вернуться внутрь — как что-то привлекло его внимание.

На ступенях, прямо у его ног, лежала чёрная роза. Она была свежей, с каплями ледяной воды на лепестках. Алексей замер.

Он оглянулся. Площадь была пуста. Только дождь, только ветер, только тени. Он нагнулся и поднял розу. Внутри, между лепестками, была зажата записка — узкая полоска бумаги, сложенная вдвое.

Он развернул её.

На бумаге было написано: «Ты следующий, Ухтомский».

Алексей поднял голову. Посмотрел влево, вправо. Пусто. Никого.

Он сжал розу в руке и почувствовал, как холод проникает в пальцы — не от воды, а от того, что эта надпись значила.

Кто-то знал, что он придёт. Кто-то ждал его. Кто-то оставил эту розу здесь, пока он был внутри, пока он осматривал тело Панкратова.

— Ты следующий, — прошептал он.

Он повернулся и посмотрел на Казанский собор. Тёмный, мрачный, с пустыми окнами, как глазницы. Он чувствовал на себе взгляд — не конкретный, не от одного человека, а будто весь город смотрел на него. Смотрел и ждал.

Алексей убрал розу в карман вместе с запиской. Он знал одно: он должен найти Калинина. Живым или мёртвым. И он должен понять, что скрывается за словами «Перстень у Калинина».

Вой сирены стих. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Алексей пошёл обратно к входу в собор, оставляя на мокром асфальте цепочку следов. Он не обернулся. Он знал — если он обернётся, увидит что-то, что не должен видеть.

Но он всё равно оглянулся.

Площадь была пуста. Только дождь, бесконечный холодный дождь, и тени домов.

И чёрная роза, которую он сжимал в кармане, всё ещё хранила тепло его пальцев.

ЧАСТЬ I. «ГОРЬКИЙ СЛЕД»

ГЛАВА 1. «Шёпот в подвале»

Время:15 октября 1943 года, 23:30

Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея

Линия:Блокада | Алексей Ухтомский

Смольный гудел тихо и сонно. Где-то в конце коридора стучала пишущая машинка, разрывая тишину, но в кабинете Алексея было пусто и холодно. Он сидел за столом, не снимая шинели, и сжимал в руке бирюзовый перстень. Тот, что нашёл в левом кармане пальто мёртвого Панкратова.

Камень был тёплым от его пальцев, но внутри кольца застыла металлическая прохлада. Алексей поднёс его к свету керосиновой лампы. Гравировка — та самая, едва заметная: «М. ул. 15.11.41». Он перевернул кольцо и посмотрел на другую сторону. Ничего. Только буквы и цифры, вырезанные тонкой рукой, почти ювелирной, будто их делали под лупой.

Он положил перстень на стол и взял записку, найденную в руке Панкратова. Бумага была жёлтой, помятой, с неровными краями — вырвана из блокнота или записной книжки. В неверном свете лампы буквы казались чёрными пятнами, но он уже выучил их наизусть. «Перстень у Калинина».

Калинин.

Алексей закрыл глаза и попытался представить его лицо — следователь с острыми скулами, тонкой шеей и тяжёлым взглядом. Они встречались раза три в 1941-м, когда обсуждали дело № 51-А. Калинин был замкнутым, немногословным, с привычкой хмуриться и нервно постукивать пальцами по столу. Он расследовал продажу картин из Эрмитажа в 1931 году — тогда, десять лет назад, советское правительство продавало шедевры за границу, чтобы купить хлеб и технику. Дело было закрыто, Калинина отправили в другой отдел, и все забыли о тех картинах.

Кроме Калинина. Кроме Панкратова. Кроме кого-то, кто убил их обоих.

Алексей открыл глаза и потянулся к папке с делом № 51-А. Она лежала на краю стола, придавленная тяжестью стеклянного пресс-папье — единственный предмет на столе, который сохранился ещё с дореволюционных времён. Он сдвинул его и раскрыл папку.

Бумаги пахли пылью и старостью. Протоколы допросов, фотографии картин, список продаж, подписи, печати. Алексей перелистывал страницы, и перед его глазами проходила история десятилетней давности. Фотографии Рембрандта, Тициана, Рафаэля. Цифры — суммы в долларах, марках, фунтах. Имена покупателей — западные фамилии, которых он никогда не слышал. Но среди списка была одна запись, выделенная карандашом — тонким, почти незаметным.

«Картина "Мальчик с пальчик" Рембрандта — исключена из списка».

Кто-то вычеркнул её из каталога продаж. Не зачеркнул, не стёр, а именно исключил. Будто её никогда не было. Но Панкратов знал о ней. Калинин знал. И оба они оказались в подвалах — один в Казанском соборе, второй пропал без вести.

Алексей перевернул страницу и нашёл приписку. Тонкий, наклонный почерк — такой же, как на записке в руке Панкратова.

«Спросить у Панкратова о веере».

Алексей нахмурился. Какой веер? В деле не было упоминаний о веере. Только эта приписка, сделанная рукой Калинина, и больше ничего. Он перечитал фразу несколько раз, пытаясь уловить смысл. Веер. Что это — шифр? Артефакт? Тайное имя?

Он закрыл папку и посмотрел на перстень. Веера не было. Только перстень. Но слова Калинина говорили о другом — он собирался спросить Панкратова о чём-то, что не было зафиксировано в деле.

Телефон на столе зазвонил резко, громко, будто кто-то ударил по столу молотком. Алексей вздрогнул и снял трубку.

— Ухтомский.

— Ты был в Казанском?

Голос был знакомым. Глухов. Генерал, его начальник, тот, кто закрыл дело Калинина три месяца назад. Голос его звучал низко, хрипло, с металлическими нотками.

— Да, — ответил Алексей. — Был.

— Оставь это дело, Ухтомский.

Алексей молчал. Он слышал, как Глухов дышит в трубку — тяжело, с хрипом. Блокадное дыхание. Все сейчас дышали так.

— Ты слышишь меня? — повторил Глухов. — Панкратов — просто грабитель. Его убили свои же. Они хотели украсть картину, не поделили, всё. Закрывай дело.

Алексей сжал трубку пальцами, чувствуя, как холод металла проникает в кожу. Он думал о записке в руке Панкратова. О перстне. О приписке Калинина. О том, что всё это не было просто грабежом.

— Я не могу закрыть его, товарищ генерал, — сказал он медленно. — Я ещё не начал.

Повисла тишина. Глухов молчал так долго, что Алексей подумал — он повесил трубку. Но вдруг генерал произнёс:

— Ты не понимаешь, что ты делаешь. Это не твоё дело.

— А чьё?

— Ты не готов к тому, что там найдёшь.

— Тогда помогите мне понять.

Глухов снова замолчал. Алексей слышал его дыхание и ещё что-то — тихий скрип, будто генерал сжимал что-то в руке.

— В моём кабинете, — сказал наконец Глухов. — Завтра в десять. И принеси то, что нашёл в руке Панкратова.

Трубка замолчала.

Алексей опустил её на рычаг и посмотрел на перстень. Гравировка на внутренней стороне кольца мерцала при свете керосиновой лампы, будто оживала. Он взял увеличительное стекло — круглую линзу в металлической оправе, которая лежала в ящике стола, и поднёс её к кольцу.

Буквы стали чёткими, почти рельефными. «М. ул. 15.11.41».

Миллионная улица. Дата.

Что это значило? Алексей подумал о Миллионной — она начиналась у Зимнего дворца и тянулась вдоль Невы. Особняки, доходные дома, императорские конюшни. Там не было ничего особенного. Ни тайников, ни подвалов, ни секретов. Но кто-то вырезал этот адрес на внутренней стороне перстня. Кто-то, кто хотел, чтобы тот, кто найдёт кольцо, знал это место.

Алексей перевернул перстень и посмотрел на камень. Бирюза была тёмной, почти чёрной в свете лампы, с синими прожилками. Он поднёс её к носу и понюхал — слабый запах металла и времени. Она была старой. Очень старой. Возможно, ей было сто лет, а может, двести. Кто носил этот перстень до Панкратова? Кто вырезал на нём гравировку?

Он вспомнил слова Глухова: «Ты не готов к тому, что там найдёшь». Что это значило? Что скрывалось за делом № 51-А? За продажами картин в 1931 году? За смертью Панкратова и исчезновением Калинина?

Алексей положил перстень на стол и провёл рукой по лицу. Он устал. Блокада высасывала силы — не только хлебом и холодом, но и постоянным напряжением, которое никогда не отпускало. Но он не мог остановиться. Не сейчас. Не после того, как он нашёл перстень.

Он взял папку с делом № 51-А и снова открыл её. Фотографии картин — Рембрандт, Тициан, Рафаэль. Но среди них не было «Мальчика с пальчик». Он пролистал все страницы. Только упоминание, что картина исключена из списка. Никаких подробностей. Никаких объяснений.

Алексей нашёл на последней странице имя и должность следователя, который вёл дело. Калинин. Андрей Сергеевич Калинин, капитан. Он подписал все протоколы, все допросы, все списки. А потом, три месяца назад, исчез. Без следа.

И теперь — записка в руке Панкратова: «Перстень у Калинина».

Алексей поднял перстень и посмотрел на него снова. Значит, Калинин был жив три месяца назад. Он носил этот перстень. А потом потерял его — или отдал. Или у него украли. И Панкратов знал об этом.

Он сжал перстень в руке и почувствовал, как его края впиваются в ладонь. Холодный металл, тёплый камень. И внутри — тайна, которую он должен был раскрыть.

В кабинете было тихо. Только керосиновая лампа шипела, сжигая последний кислород. Где-то далеко снова завыла сирена — воздушная тревога. Или ложная. Алексей перестал различать.

Он поднял голову и посмотрел на дверь. Дверь была приоткрыта.

Он точно помнил, что закрывал её, когда вернулся из Казанского собора. Он отчётливо помнил щелчок замка, поворот ключа, проверку ручки. Теперь дверь была открыта — на ладонь, не больше, но достаточно, чтобы кто-то мог стоять в коридоре и смотреть на него через щель.

Алексей замер. Он не слышал шагов. Никто не входил в кабинет. Но дверь была открыта.

Он медленно опустил перстень на стол и положил руку на наган, который лежал на коленях. Пальцы нащупали металл, холодную гладкость рукоятки. Он не двигался, только слушал.

Тишина.

Ни звука. Ни дыхания. Только шипение лампы и ветер за окном.

Алексей поднялся медленно, бесшумно. Наган был в руке, палец на спусковом крючке. Он сделал шаг к двери. Ещё один.

В коридоре было пусто.

Только тени — длинные, чёрные, на полу. И где-то далеко — шаги. Кто-то уходил по коридору, удаляясь. Кто-то, кто стоял у его двери и смотрел на него.

Алексей вышел в коридор, держа наган наготове. Пусто. Никого. Только тени.

Он закрыл дверь и повернул ключ. Проверил ручку. На этот раз она не открывалась.

Он вернулся к столу, положил наган и посмотрел на перстень. На столе всё было на месте. Но что-то изменилось.

Записка в руке Панкратова — та, на которой было написано «Перстень у Калинина» — лежала на столе. Когда Алексей уходил к двери, она лежала на столе.

Теперь она была перевёрнута.

Он не переворачивал её.

Алексей взял записку и посмотрел на неё. С обратной стороны было что-то написано — тонким почерком, едва заметным, почти сливающимся с бумагой. Он поднёс её к свету.

«Ты не один, Ухтомский. Но ты не знаешь, кто с тобой».

Он опустил записку и посмотрел на дверь. Кто-то был здесь. Кто-то, кто мог войти в его кабинет без ключа. Кто-то, кто знал о Панкратове и Калинине.

Кто-то, кто хотел, чтобы он знал — он не один. Но с кем?

Алексей сжал записку в руке и убрал её в карман вместе с перстнем. Он не знал ответов на эти вопросы. Но он знал одно: завтра, в десять часов, он придёт к Глухову. И он заставит его говорить.

Он снял шинель и положил её на стул. Сел за стол, обхватив голову руками. Керосиновая лампа догорала, и тени в кабинете становились длиннее.

Где-то в здании, тихо и почти нежно, зазвучал женский голос — кто-то пел старую песню. О любви, о войне, о том, что всё пройдёт.

Алексей закрыл глаза и стал слушать.

И в этом пении он услышал ответ на свой вопрос.

Но он ещё не знал, что это за ответ.

ГЛАВА 2. «Вдова Соболева»

Время:16 октября 1943 года, 10:00

Место:Ленинград, Васильевский остров, квартира Веры Петровны

Линия:Блокада | Алексей Ухтомский

Утро было серым и промозглым, как старая шинель, которую сушили на ветру. Алексей шёл по Васильевскому острову. Небо висело низко, тяжёлое, будто налитое свинцом. Влажный воздух оседал на лице, проникал под воротник. Асфальт был покрыт коркой льда, который хрустел под ногами — тонкий, ломкий, с лужами, затянутыми плёнкой. Город просыпался медленно, с трудом, как больной, который не хочет вставать. Из труб шёл дым — редко, по-блокадному скупо. Люди на улицах были одеты в ватники, шинели, платки. Они двигались медленно, будто каждая кость болела отдельно.

Он нашёл дом — старый, трёхэтажный, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами на первом этаже. Подъезд пах мочой и сыростью. Лестница была тёмной, ступени скользкими от льда. Он поднялся на второй этаж и постучал в дверь — обитую дерматином, с номером «7» на жестяной табличке.

Долго никто не открывал. Потом послышались шаги — шаркающие, медленные, с остановками. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.

В щели показалось лицо — старое, морщинистое, с глубоко запавшими глазами. Женщина лет шестидесяти, но выглядела она старше. Война и блокада состарили всех.

— Вам кого? — спросила она хрипло.

— Вера Петровна Соболева?

— Я.

— Алексей Ухтомский, следователь из Смольного. Мы созванивались.

Она долго смотрела на него, потом открыла дверь шире и кивнула: «Проходите. Только не разувайтесь — холодно».

Он вошёл. Квартира была маленькой, промёрзшей насквозь. В углу стояла печка-буржуйка, но она остыла. На окнах — толстый слой льда. В комнате пахло сыростью, старой одеждой и лекарствами. Вера Петровна двигалась медленно, опираясь на стул. Она была худа до прозрачности, но глаза оставались живыми — умными, внимательными, колючими.

Она указала на стул у стены: «Садитесь. Чай не могу предложить — нет заварки. Есть кипяток, если хотите».

Алексей покачал головой: «Спасибо, не надо».

Она села напротив, положила руки на колени — пальцы тонкие, с набухшими суставами. «Зачем вы пришли, товарищ Ухтомский?»

Он достал из кармана фотографию — старую, потёртую, с заломленными углами. На ней был Панкратов. Он снял её в деле № 51-А — единственную, где искусствовед был запечатлён живым.

— Вы знаете этого человека?

Вера Петровна взяла фотографию, поднесла к глазам. Она долго смотрела на неё, потом сказала тихо: «Я знала его. Он приходил к моему мужу. Пару раз — в 1940-м, потом в 1941-м, уже перед блокадой. Они спорили».

— О чём?

— О картине. — Вера Петровна положила фотографию на стол и посмотрела на Алексея. — О «Мальчике с пальчик».

Алексей почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. «Что за картина?»

— Рембрандт. Маленькая. Очень старая. Муж говорил, что её нельзя продавать. Что она — ключ к чему-то большему. — Вера Петровна замолчала, глядя в стену. — Он не объяснял. Только повторял: «Эту картину нельзя отдавать». А потом его убили.

Она сказала это тихо, почти без эмоций. Словно говорила о чём-то, что уже перестало быть настоящим.

— Вашего мужа убили? — переспросил Алексей.

— Да. В 1941 году. В Эрмитаже. — Она посмотрела на него. — Вы не знали?

— Я знал, что он погиб. Но не знал, что его убили.

— Убили. Нашли в его кабинете. С разбитой головой, — Вера Петровна потёрла лоб, будто чувствовала ту же боль. — Как Панкратова.

Тишина повисла в комнате. Алексей слышал, как за окном ветер гудит в щелях, как где-то далеко грохнул снаряд — или лёд треснул на Неве. Он не знал, что сказать.

Вера Петровна заговорила снова: «Мой муж говорил, что в 1931 году была секретная продажа картин за границу. Правительство продавало шедевры, чтобы купить хлеб. Но «Мальчика с пальчик» в списке не было. Кто-то спрятал её. Кто-то из хранителей. Муж не знал, кто. Но он думал, что это был Зайцев».

Алексей нахмурился. Зайцев — хранитель, который вёл список продаж. В деле № 51-А его фамилия встречалась много раз. «Зайцев умер в 1937 году. Арестован и казнён».

— Я знаю. — Вера Петровна покачала головой. — Но он не умер с тайной. Он передал её дальше. Панкратову. И Калинину.

— Откуда вы знаете?

— Муж мне рассказывал. Перед смертью. Он сказал: «Спроси у Панкратова о перстне». — Вера Петровна подняла глаза на Алексея. — Он был болен, почти бредил. Но я запомнила. «Спроси у Панкратова о перстне».

Алексей замер. Он вытащил из кармана бирюзовый перстень и положил его на стол. Бирюза мерцала в тусклом свете, проникающем через заиндевевшее окно. «Этот перстень был у Панкратова. Я нашёл его у тела».

Вера Петровна посмотрела на перстень, и лицо её исказилось. Она схватилась за сердце, прижала ладонь к груди и прошептала: «Где ты взял это?»

— У Панкратова. Он был убит в Казанском соборе вчера ночью.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула. Потом медленно опустилась на стул, будто силы оставили её. «Я знала, что это случится. Он слишком много знал. Он искал правду. А правда убивает».

Вера Петровна взяла перстень в руки, повертела его, поднесла к свету. «Я видела его раньше. У мужа. Он показывал мне. Сказал: «Если со мной что-то случится, найди этот перстень. Он — ключ». Я не знала, что он передал его Панкратову».

— Он передал его, — сказал Алексей. — И Панкратов передал его дальше. Калинину.

Вера Петровна подняла на него глаза. «Калинин жив?»

— Не знаю. Он исчез три месяца назад. Но вчера в руке Панкратова была записка: «Перстень у Калинина».

Вера Петровна долго смотрела на него, потом сказала: «Значит, Калинин жив. Или был жив три месяца назад. Или Панкратов хотел, чтобы мы так думали».

— Что вы имеете в виду?

— Панкратов был умным. Он знал, что его убьют. Он оставил эту записку не просто так. Хотел, чтобы кто-то начал искать Калинина. — Она снова посмотрела на перстень. — Или чтобы нашли его тело.

Алексей сжал перстень в руке. Он чувствовал его холод, который проникал в пальцы. «Вы знаете, что такое «Тени Эрмитажа»?»

Вера Петровна вздрогнула. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом сказала тихо: «Это не просто слова. Это — организация. Они существуют с 1931 года. Может, даже дольше. Они продавали картины за границу. Они убивали тех, кто мешал им. Моего мужа. Панкратова. Калинина. Теперь они убивают тебя».

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к блокадному морозу. «Почему вы не сказали раньше? В 1941 году, когда убили вашего мужа?»

— Кому? — спросила она горько. — Глухову? Он — часть «Теней». Он был в Москве в 1931 году. Он знал о продажах. Он знал о картине.

Алексей молчал. Он думал о вчерашнем разговоре с Глуховым, о его голосе по телефону: «Оставь это дело, Ухтомский». Он вспомнил, как генерал сказал: «Ты не готов к тому, что там найдёшь».

Вера Петровна встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. За стеклом кружился влажный снег с дождём — тот самый октябрьский снег, который таял на асфальте и превращался в слякоть. Город был серым и мёртвым.

«Я расскажу вам всё, — сказала она. — Но сначала вы должны пообещать мне».

— Что?

— Вы найдёте правду. До конца. Даже если это будет стоить вам жизни.

Алексей посмотрел на неё. Вера Петровна стояла у окна, худая, сгорбленная, с запавшими глазами. Но в глазах её горел огонь, который она, казалось, хранила много лет.

— Я обещаю, — сказал он.

Вера Петровна кивнула. Она вернулась к столу, села напротив него. Заговорила медленно, с паузами, будто собирала слова по крупицам.

«В 1931 году советское правительство решило продать часть музейных ценностей. Это было секретно — для «нужд промышленности». Зайцев был хранителем. Он вёл список. Но «Мальчика с пальчик» не было в списке. Потому что картина была уже спрятана. Кто-то из сотрудников Эрмитажа предвидел продажи и спрятал её до того, как началась кампания. Кто-то, кто не хотел, чтобы она ушла за границу».

— Зайцев?

— Возможно. Или Канкрин. Или Строганов. Я не знаю. Но картина исчезла из каталогов в 1931 году. И с тех пор о ней ничего не слышали. Пока Панкратов не начал расследование.

— Когда он начал?

— В 1940 году. За год до смерти мужа. Он приходил к нему и спрашивал о картине. Спрашивал о перстне. Спрашивал о Калинине. Муж не хотел говорить. Но Панкратов настаивал. Он говорил: «Если мы не найдём её сейчас, мы потеряем её навсегда». А потом мужа убили. И Панкратов продолжил один. До вчерашней ночи.

Вера Петровна замолчала. В комнате стало тихо. Только ветер гудел в трубе и лёд трещал на стеклах.

Алексей сидел и думал о том, что только что услышал. Об организации «Тени Эрмитажа». О картине, которую прятали с 1931 года. О Канкрине, Строганове, Зайцеве, Панкратове, Калинине. И о Глухове, который был в центре всего этого.

Он встал и надел шапку. «Спасибо, Вера Петровна. Вы очень помогли мне».

Она поднялась, опираясь на спинку стула. «Помните: берегитесь Глухова. Он не тот, кем кажется. Он — часть «Теней». Он знает правду. Но он не скажет её вам, пока вы не докажете, что достойны её».

— Как я могу это доказать?

Вера Петровна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. «Найдите Калинина. Живым или мёртвым. Если вы найдёте его, вы найдёте правду».

Алексей кивнул и направился к двери. Но когда он взялся за ручку, Вера Петровна схватила его за рукав. Её пальцы были холодными, как лёд, и сильными, как стальные пружины. Она прошептала ему в ухо:

— Берегись Глухова. Он был в Москве в 1931 году. Он знал о продажах. Он знал о картине. И он знает, кто убил твоего отца.

Алексей замер. Он обернулся, чтобы спросить, что она имеет в виду, но Вера Петровна уже отпустила его рукав и отступила назад.

— Идите, — сказала она. — И не оборачивайтесь.

Он вышел за дверь и закрыл её за собой. Стоял в тёмном коридоре и сжимал в кармане перстень. Слова Веры Петровны крутились в голове, путались, не складывались в картину.

«Он знает, кто убил твоего отца».

Алексей никогда не знал своего отца. Он умер, когда Алексей был ребёнком — в 1920-х годах. Но он всегда считал, что это была болезнь. Грипп. Или тиф. Никто не говорил об убийстве.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Моросил дождь пополам со снегом. Влажный, колючий, он оседал на лице, смешивался с дыханием. Город дышал холодом. Алексей поднял воротник шинели и пошёл по пустой улице.

И когда он уже почти дошёл до угла, он увидел на ступенях дома чёрную розу.

Свежую, с каплями ледяной воды на лепестках.

Она лежала на том же месте, где стоял он, когда входил в дом.

Алексей обернулся. Улица была пуста. Только серая мгла, дома и тишина. Он подошёл к розе и нагнулся, чтобы поднять её.

Внутри лежала записка: «Ты уже нашёл Калинина, Ухтомский. Ты просто не знаешь этого».

ГЛАВА 3. «Странный запах»

Время:16 октября 1943 года, 14:00

Место:Ленинград, Казанский собор

Линия:Блокада | Алексей Ухтомский

Алексей вернулся к Казанскому собору во второй половине дня. Небо над городом налилось свинцом, тяжёлым и низким, готовым обрушиться снегом или дождём. Влажный ветер дул с Невы, принося запах воды и горелого кирпича. У входа в собор стояла машина — чёрная, потёртая, с откинутым капотом. Рядом курили двое в шинелях, смотрели на него с ленивым любопытством.

Алексей кивнул им и вошёл.

Внутри собора было темно и холодно. Свет проникал только через щели в заколоченных окнах — узкие полосы, которые падали на пол и дробились на тысячи маленьких бликов. В воздухе витал запах: сырость, старость и что-то ещё. Что-то сладковатое, приторное, что оседало в носу и не давало дышать полной грудью. Алексей узнал этот запах. Он пах так же в подвале прошлой ночью, когда он нашёл тело Панкратова.

В подвале уже работали эксперты. Их было трое — двое в шинелях и один в медицинском халате, накинутом поверх ватника. Они стояли вокруг места, где сидел Панкратов, и что-то записывали в блокноты. При свете керосиновых ламп подвал казался ещё более мрачным, чем ночью. Тени метались по стенам, колонны казались огромными, почти живыми, и каждый звук — шаги, шорох, дыхание — отдавался эхом, многократно усиленным каменным сводом.

Алексей подошёл к старшему эксперту — высокому мужчине с усталым лицом и седыми висками, который держал в руках лупу и рассматривал пол.

— Что у вас? — спросил Алексей.

Эксперт поднял голову, посмотрел на него поверх очков. «Товарищ Ухтомский? Я — Григорьев, судмедэксперт. Мы работаем с утра. Удар был нанесён тяжёлым предметом сзади. Скорее всего, молотком или увесистым камнем. Орудие не найдено. Кровь только под головой — значит, убили не здесь. Тело принесли уже мёртвым».

Алексей кивнул. Он уже знал это. Но слушать подтверждение от эксперта было иначе — будто слова Григорьева делали случившееся ещё более реальным, необратимым.

— Что-то ещё? — спросил он.

Григорьев пожал плечами. «На руках — ссадины. Сопротивлялся. Не сильно, недолго. Удар был внезапным. Сзади. Он не ожидал».

Алексей подошёл ближе и посмотрел на место, где сидел Панкратов. Кровь уже впиталась в камень, оставив тёмное пятно, которое, казалось, пульсировало в неверном свете ламп. Рядом с пятном, под колонной, он заметил что-то блестящее — маленький отблеск, почти незаметный среди теней.

Он опустился на корточки и протянул руку.

Стеклянный шар. Размером с куриное яйцо, гладкий, прозрачный, с едва заметной царапиной на поверхности. Внутри что-то белело — бумага, свёрнутая в трубочку. Он не мог разобрать, что на ней написано, но чувствовал: это важно. Это не случайно осталось здесь.

Он сжал шар в руке и почувствовал его холод — гладкий, скользкий, как лёд. Поднял голову и посмотрел на экспертов. Они не заметили, что он нашёл что-то. Стояли к нему спиной, что-то обсуждали, тыкали пальцами в протокол.

Алексей быстро сунул шар в карман шинели и встал.

— Вы осмотрели всё место? — спросил он Григорьева.

— Всё, — ответил тот. — Но ничего не нашли. Ни орудия, ни следов. Только тело и записка в руке.

— Вы сделали копию записки?

— Да. Оригинал у вас?

— Да. — Алексей похлопал по карману. — Я сохранил его.

— Хорошо. Мы сделали снимки. Если что-то ещё понадобится — мы в морге на Петроградской.

Алексей кивнул и направился к выходу. Он поднялся по лестнице, прошёл через пустой зал, где ветер гулял между колонн, и вышел на улицу.

Снаружи было светло, но пасмурно. Серый свет дня лежал на площади, делал её плоской и безжизненной. Вороны сидели на карнизах собора и смотрели на него чёрными блестящими глазами. Где-то далеко слышался гул — то ли ветер, то ли обстрел в другой части города. Алексей уже перестал различать эти звуки.

Он стоял на ступенях и смотрел на площадь. Она была пуста. Только снег — тот самый влажный октябрьский снег, который таял на асфальте, и редкие прохожие, которые спешили по своим делам.

И тут он увидел её.

Чёрная роза. Она лежала на ступенях — на том же месте, где была прошлой ночью. Свежая, с каплями влаги на лепестках. Она была здесь. Она всегда была здесь.

Алексей нагнулся и поднял её. Внутри, как и в прошлый раз, лежала записка. Он развернул её.

«Ты не должен был найти шар. Отдай его».

Он обернулся. Площадь была пуста. Только снег, вороны и серая стена домов. Никого. Ни следов. Ни звуков. Но кто-то был здесь. Кто-то знал, что он нашёл шар. Кто-то видел, как он спустился в подвал, как поднял его, как спрятал в карман. Кто-то смотрел на него и ждал.

Алексей сжал розу в руке. Лепестки были мягкими, почти живыми — она была срезана сегодня. Может быть, утром. Может быть, час назад. Кто-то принёс её сюда и положил на ступени, пока он был в подвале. Кто-то, кто знал, что он вернётся.

Он спустился со ступеней и пошёл по площади, огибая собор. Вороны провожали его взглядами, но не взлетали. Они просто смотрели, как он идёт, и их глаза блестели в сером свете.

Он дошёл до угла и остановился.

Стеклянный шар лежал у него в кармане — холодный, гладкий, с бумагой внутри. Что там было написано? Он хотел разбить его, но не знал, стоит ли это делать. Что, если внутри — яд? Или взрывчатка? Или что-то другое, что убьёт его, как только он прикоснётся к бумаге?

Он вытащил шар из кармана и поднёс его к свету. Небо было серым, но света хватало, чтобы разглядеть, что внутри. Бумага — старая, жёлтая, сложенная аккуратно, как письмо. Он не мог прочитать текст, но видел буквы — они были чёрными, чёткими, ровными. Кто-то писал это аккуратно, с нажимом, почти каллиграфически.

«М. ул. 15.11.41», — подумал Алексей. Те же буквы, что и на перстне. Та же дата. Миллионная улица. 15 ноября 1941 года. Что-то было связано. Шар, перстень, записка, чёрные розы — всё это вело к одному. К одному адресу, к одной дате, к одному тайнику.

Но что там? Что он должен был найти?

Алексей убрал шар обратно в карман и пошёл дальше. Он решил не разбивать его. Пока что. Сначала он должен был узнать больше. Узнать, кто оставлял чёрные розы. Узнать, кто написал записку. Узнать, что скрывается за словами «М. ул. 15.11.41».

Он шёл по набережной Невы, и ветер бил в лицо, холодный, мокрый, с запахом воды и горелого железа. Где-то за спиной раздался взрыв — глухой, далёкий, будто кто-то хлопнул дверью в соседнем квартале. Алексей не обернулся. Он уже привык.

В кармане лежал стеклянный шар. Он чувствовал его тяжесть через ткань шинели и каждую минуту думал о том, что внутри. Бумага. Текст. Возможно, ключ к правде, которую он искал.

Но он не мог разбить его. Не здесь. Не сейчас. Это было слишком рискованно.

Он решил подождать. Вернуться в кабинет, закрыть дверь, разбить шар в безопасности. И только потом прочитать то, что было внутри.

«Я найду правду, — подумал он. — Я найду её, даже если это убьёт меня».

И в этот момент он почувствовал, что кто-то смотрит на него.

Он обернулся. Позади никого не было. Только пустая набережная, серая вода Невы и редкие вороны, сидящие на парапете. Но ощущение взгляда не исчезало. Оно было реальным, почти осязаемым, как прикосновение холодных пальцев к спине.

Алексей ускорил шаг.

Он дошёл до Смольного через полчаса. За это время он успел замёрзнуть, промокнуть и устать, как после долгой дороги. Он поднялся в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и сел за стол. Шар лежал перед ним — холодный, гладкий, с белой бумагой внутри.

Алексей взял его в руки. Он чувствовал его вес, его гладкую поверхность, его холод. Он поднёс его к свету керосиновой лампы. Бумага внутри была жёлтой, старой, с чёткими чёрными буквами. Он видел несколько слов: «Миллионная» и «тайник». И ещё что-то — дата? Он не мог разобрать.

Он положил шар на стол и задумался. Разбить? Или не рисковать? Что, если внутри — не просто бумага, а ключ? Или яд? Или что-то, что убьёт его, как только он прикоснётся к ней?

Он сжал шар в руке. Он чувствовал его холод, его гладкую поверхность, его плотность.

«Я должен это сделать, — подумал он. — Я должен узнать правду».

Он поднял шар над столом, зажмурился и ударил им о край стола.

Шар треснул — тонкая паутина пошла по поверхности. Алексей разжал пальцы, и осколки стекла посыпались на стол. Внутри, среди осколков, лежала свёрнутая бумага. Он развернул её.

На ней было написано:

«Миллионная, 15.11.41. Тайник в подвале. Вход — за колонной № 7. Ключ — бирюзовый перстень».

Алексей смотрел на бумагу и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Миллионная. 15 ноября 1941 года. Тайник. Всё сходилось. Всё вело к одному.

Он убрал бумагу в карман и посмотрел на осколки шара, разбросанные по столу. Они блестели в свете лампы, как маленькие льдинки. И в центре стола, среди них, лежала ещё одна вещь, которую он не заметил раньше.

Маленький ключ. Металлический, тёмный, с резной головкой.

Алексей поднял его и поднёс к свету. На головке ключа была выгравирована та же надпись: «М. ул. 15.11.41».

Он сжал ключ в руке и понял, что это — ещё один ключ. Ключ к тайнику. Ключ к правде. Ключ к тому, что убило Панкратова и, возможно, Калинина.

Он убрал ключ в карман вместе с перстнем и бумагой. Он должен был идти на Миллионную. Сейчас. Прямо сейчас.

Он встал, надел шинель и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Только тени и тишина.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Снег пошёл сильнее — мелкий, колючий, он бил в лицо и лез в глаза. Алексей поднял воротник и пошёл по пустым улицам.

Он знал, куда идти.

И он знал, что на этот раз он должен быть быстрее, чем тот, кто оставлял чёрные розы.

ГЛАВА 4. «Хранительница»

Время:16 октября 1943 года, 18:00

Место:Ленинград, Эрмитаж, кабинет Софьи

Линия:Блокада | Алексей Ухтомский

Эрмитаж встречал его тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустых зданиях, а той, которая рождается из ощущения, что всё вокруг затаилось, замерло, ждёт. Залы были тёмными, окна заколочены фанерой, и только в редких местах горели керосиновые лампы, разбрасывая жёлтые круги света на паркет и стены, где всё ещё висели картины, затянутые холстом. Алексей шёл по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом, которое уходило ввысь, под своды, и терялось где-то в темноте.

Он знал этот маршрут — мимо Иорданской лестницы, через Галерею истории древней живописи, к служебному входу, который вёл в хранилища. Здесь, в этих коридорах, пахло временем — старым деревом, воском, бумагой. Запах, который он помнил с детства. Но сейчас он был другим — к нему примешивалась сырость, холод и что-то ещё, что он не мог определить. Запах войны, который проник даже в эти стены, которые, казалось, должны были защищать от всего на свете.

Он нашёл дверь с табличкой «Софья Михайловна Орлова — старший хранитель» и постучал. Никто не ответил. Он постучал ещё раз. И снова тишина.

Алексей уже собрался уходить, когда за дверью послышался шорох — тихий, почти неразличимый, будто кто-то двигал бумаги. Он открыл дверь и вошёл.

Софья сидела за столом в маленькой комнате, заваленной папками и книгами. Они лежали повсюду — на столе, на стульях, на полу. Среди них горела керосиновая лампа, отбрасывая тени на стены, где висели старые фотографии и карты. Софья была старше, чем он помнил — седые волосы, глубокие морщины вокруг глаз, худые руки, которые лежали на столе, сжимая старую лупу. Но глаза оставались живыми — тёмными, внимательными, с искоркой, которая не погасла даже после трёх лет блокады.

Она посмотрела на него, и уголки губ дрогнули, будто она пыталась улыбнуться, но не смогла.

— Алексей, — сказала она тихо. — Я знала, что ты придёшь.

— Здравствуйте, Софья Михайловна.

— Садись. Только не на стул слева — там книги.

Он переставил книги на пол и сел. Софья смотрела на него молча, ждала. Она не спрашивала, зачем он пришёл. Она знала.

Алексей вытащил из кармана бирюзовый перстень и положил его на стол между ними. Бирюза мерцала в свете лампы, отбрасывая тёплый отблеск на бумаги. Софья посмотрела на перстень и замерла. Она не шевелилась несколько секунд, глядя на него так, будто увидела призрака. Потом медленно протянула руку и взяла его. Поднесла к свету, повертела, провела пальцем по гравировке.

— Где ты его взял? — спросила она шёпотом.

— У Панкратова. Он был убит вчера. В Казанском соборе.

Софья закрыла глаза. Лицо её стало бледнее, будто все силы ушли вместе с дыханием. Она опустила перстень на стол и несколько секунд сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Потом открыла их и посмотрела на Алексея.

— Я знала, что это случится, — сказала она. — Он слишком много знал. Он искал правду. А правда убивает.

— Вы говорили это уже сегодня.

— И буду говорить, пока жив. — Она покачала головой. — Панкратов был хорошим человеком. Он хотел спасти то, что нельзя было спасти. Он искал картины. А картина — это смерть.

— Что за картина? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.

— «Мальчик с пальчик». Рембрандт. Маленькая, старая. Её спрятали в 1931 году. До того, как началась продажа. Кто-то из хранителей решил, что она не должна уйти за границу. Он спрятал её в тайнике. И с тех пор никто не знал, где она.

— До Калинина.

Софья посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом сказала:

— Да. До Калинина. Он нашёл её в 1941 году. Он пришёл ко мне и сказал: «Я нашёл её. Теперь я знаю, где тайник». Он был возбуждён, почти счастлив — я не видела его таким никогда. Он сказал, что это спасёт картины от фашистов. Что он сможет их вывезти, спрятать в безопасное место.

— И что было дальше?

— Дальше? — Софья горько усмехнулась. — Дальше он исчез. Через три дня. Я не знаю, что с ним случилось. Я не знаю, жив он или мёртв. Но перстень, который он носил, теперь у тебя.

— Он носил этот перстень?

— Да. Он всегда носил его. Говорил, что это — ключ. Ключ к тайнику, к картинам, к правде. А потом он исчез. И перстень исчез вместе с ним. До вчерашнего дня.

Алексей сжал перстень в руке. Он чувствовал его холод, его гладкую поверхность, его историю. Он думал о Калинине, о человеке, который носил этот перстень и который исчез, оставив только записку: «Перстень у Калинина».

— Вы знаете, кто убил Калинина? — спросил он.

Софья покачала головой. «Нет. Я не знаю. Но я знаю, что Глухов приказал закрыть дело. Он сказал: «Это не наше дело». Когда я спросила его, он ответил: «Мы не можем искать правду, когда война. Это отвлекает от главного». Но я знаю, что это не так. Глухов что-то скрывает. Он знает больше, чем говорит».

— Вы знаете, что такое «Тени Эрмитажа»?

Софья замерла. Она посмотрела на него так, будто он произнёс проклятие. Потом сказала тихо:

— Да. Я знаю. Это — организация. Они существуют с 1931 года. Может быть, даже дольше. Они продавали картины за границу. Они убивали тех, кто мешал им. Моего мужа, Панкратова, Калинина. Теперь они убивают тебя.

— Вашего мужа?

Софья опустила глаза. Она молчала долго, и Алексей слышал только тиканье часов на стене и ветер, который гудел за окном. Потом она сказала:

— Мой муж был хранителем. Он знал о тайнике. Он знал о картине. И он хотел её спасти. В 1941 году, за несколько недель до начала блокады, он исчез. Нашли его тело в подвале Эрмитажа. С разбитой головой.

— Как Панкратова.

— Да. Как Панкратова. — Софья подняла глаза. — Я не знаю, кто его убил. Но я знаю, что он был частью этого дела. Частью той тайны, которая началась в 1931 году и которая не закончилась до сих пор.

— И вы не знаете, кто стоит за «Тенями»?

Софья покачала головой. «Нет. Но я знаю, что Глухов — часть этого. Он был в Москве в 1931 году. Он знал о продажах. Он знал о картине. И он знает, где тайник».

Алексей сидел и смотрел на неё. В её глазах он видел ту же боль, что и у Веры Петровны. Ту же усталость и ту же решимость. Она не сдалась. Она продолжала ждать.

— Я должен найти Калинина, — сказал он. — Живым или мёртвым.

— Да, — кивнула Софья. — Ты должен найти его. Он — единственный, кто знает правду. Он был последним, кто видел тайник.

— Как я могу его найти?

Софья молчала. Она смотрела на перстень, который лежал на столе между ними. Потом взяла его, поднесла к свету и рассмотрела гравировку.

«М. ул. 15.11.41», — прочитала она. — Миллионная улица. 15 ноября 1941 года. Это адрес. Дата. Но я не знаю, что там. Калинин не успел сказать.

— У меня есть кое-что ещё, — сказал Алексей. Он вытащил из кармана стеклянный шар, который нашёл у тела Панкратова. Показал его Софье. — Я нашёл это в подвале. Внутри была бумага. Там написано: «Миллионная, 15.11.41. Тайник в подвале. Вход — за колонной № 7. Ключ — бирюзовый перстень».

Софья взяла шар в руки, повертела его. Её пальцы дрожали, когда она смотрела на осколки, которые он уже разбил.

— Ты разбил его, — сказала она с укором.

— Я должен был узнать, что внутри.

— Это было опасно. Ты мог бы разбудить «Тени».

— Они уже знают, что я нашёл его.

Софья молчала. Она положила шар на стол и посмотрела на Алексея. «Значит, ты знаешь, где тайник. Теперь ты должен пойти туда и найти картины».

— Я пойду сегодня.

— Нет. — Софья покачала головой. — Не сегодня. Сейчас там опасно. «Тени» будут ждать тебя. Они знают, что ты найдёшь их. Они хотят, чтобы ты пришёл.

— Я не могу ждать, — сказал Алексей. — Каждый день, который я жду, они могут уничтожить тайник.

— Они не уничтожат его. Они хотят найти картины. Они не уничтожат их. Они ждут.

— Тогда что мне делать?

Софья взяла листок бумаги и написала что-то. Потом протянула ему. Он посмотрел на список.

«Панкратов, Калинин, Зайцев, Строганов, Канкрин».

— Это те, кто знал о тайнике, — сказала она. — Они все мертвы. Панкратов — вчера. Калинин — три месяца назад. Зайцев — в 1937 году. Строганов — в 1896 году. Канкрин — в 1881 году. Из всех них в живых остался только ты.

Алексей смотрел на список. Имена, даты, судьбы. Все они были частью одной истории, одной тайны, которая длилась больше полувека.

— Почему я? — спросил он.

Софья посмотрела на него долгим взглядом. «Потому что ты — наследник. Ты — внук того, кто начал это. И ты должен закончить это».

— Мой дед? — Алексей нахмурился. — Мой дед был следователем в Смольном. Он не был частью этого дела.

— Он был. — Софья покачала головой. — Он знал о картине. Он знал о тайнике. Он знал о «Тенях». И он оставил тебе это. — Она указала на перстень. — Он хотел, чтобы ты нашёл правду. Он хотел, чтобы ты закончил то, что он не смог.

Алексей молчал. Он думал о деде, которого никогда не знал. О том, что он оставил ему.

Он сжал перстень в руке и убрал его в карман.

— Я пойду завтра, — сказал он. — На Миллионную.

Софья кивнула. «Будь осторожен. И не доверяй никому. Даже Глухову. Даже мне».

Он встал и направился к двери. Но уже у порога он остановился и обернулся.

— Софья, — сказал он. — Вы знаете, кто убил моего деда?

Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом сказала:

— Тот же человек, который убил Панкратова.

Он вышел из кабинета и закрыл дверь за собой. Стоял в коридоре и сжимал перстень в руке, чувствуя его холод.

Список имён всё ещё был у него.

И он знал, что теперь — он последний в этом списке.

ГЛАВА 5. «Дело