Глава1

Пыль в старой городской библиотеке имела свой особенный характер. Она не была грязью, принесенной с улицы на подошвах сапог, — это была благородная пыльца времени, осевшая на корешках, пропитанная запахом подсохшего клея, типографской краски и того едва уловимого аромата ванили, который источают только очень старые страницы.

Тамара Петровна Маслякова стояла на приставной лестнице, зажав между коленями тяжелый том энциклопедии. Ей было сорок два, но в этих пыльных лабиринтах она чувствовала себя вне возраста. Для редких читателей она была частью интерьера — такой же надежной и безмолвной, как дубовые стеллажи. Она знала, что её серое платье и аккуратно собранные в узел волосы делают её невидимкой. И это её устраивало. В мире, где двадцать лет назад навсегда погас свет её самой большой надежды, быть невидимой — значило быть в безопасности.

— Тамара Петровна, вы там не уснули? — глухой голос снизу заставил её вздрогнуть.

Это был Григорий Савельевич, один из тех немногих «книжных червей», что еще предпочитали бумагу экранам смартфонов. Он искал что-то о фортификационных сооружениях восемнадцатого века. Тамара ловко спустилась, протягивая ему книгу.

— Ваше сокровище, Григорий Савельевич. Аккуратнее со страницами, они почти прозрачные.

Мужчина что-то пробурчал, уткнувшись в оглавление, а Тамара вернулась к своему столу. На нем стояла чашка остывшего чая и лежала маленькая записка: «Зайти в хоспис к Анне Ивановне».

Эта обязанность возникла полгода назад. Анна Ивановна, бывшая акушерка, доживала свои дни в казенных стенах, и почему-то именно Тамару судьба выбрала в качестве её последнего слушателя. Тамара не знала, почему ходит туда. Может, потому что привыкла отдавать долги, которых не брала. А может, потому что в присутствии умирающей старухи её собственная замерзшая жизнь казалась чуть более осмысленной.

Выйдя из библиотеки, Тамара поежилась. Октябрь в этом году выдался колючим. Ветер срывал с кленов листья, похожие на обрывки старых писем, и швырял их под колеса редких машин. Город тонул в сумерках — серый, неуютный, пропахший мокрым асфальтом и дымом.

Она зашла во фруктовую лавку. На прилавке, среди пожухлых яблок, лежал один-единственный персик. Крупный, ворсистый, неестественно яркий для этого времени года. Он выглядел как осколок лета, случайно застрявший в горле осени.

— Сколько за него? — спросила Тамара.

Продавец, пожилой мужчина с тяжелым взглядом, назвал цену, которая заставила её на секунду замереть. Но Тамара достала кошелек. Она знала, что Анна Ивановна уже почти ничего не ест, но этот персик был последним жестом милосердия, который она могла себе позволить.

Хоспис встретил её запахом хлорки и дешевого освежителя воздуха. Здесь время не шло, а сочилось, как лекарство из капельницы. Тамара привычно кивнула дежурной сестре и прошла в дальнюю палату.

Анна Ивановна за последний месяц стала совсем прозрачной. Кожа на её руках напоминала пергамент, сквозь который проглядывали тонкие, как нитки, синие вены. Когда Тамара вошла, старуха медленно открыла глаза. В их мутной глубине вдруг вспыхнул странный, лихорадочный огонь.

— Пришла… Книжная душа пришла.

Тамара присела на край жесткого стула и положила персик на тумбочку. Старуха не посмотрела на фрукт. Её рука, похожая на птичью лапу, резко метнулась вперед и вцепилась в запястье Тамары. Хватка была неожиданно крепкой.

— Слушай меня, Маслякова, — прохрипела она. — Времени нет. Двадцать лет я носила это в себе.Бог наказал меня.. Думала, унесу в могилу эту тайну. а теперь вижу — грехи не пускают. Там, — она ткнула пальцем в потолок, — отчет потребуют...

Тишина в палате стала звенящей...

— Та ночь, — Анна Петровна закашлялась. — Две Масляковых рожали... Ты и Наталья. У неё — пустоцвет, плод замер. А у тебя… у тебя богатырь был. Закричал так, что стекла задрожали.Но ты под наркозом была..не слышала...

Тамара замерла. Холодная волна предчувствия пробежала по её спине. Она вспомнила ту ночь двадцать лет назад. Грозу, ослепительно белый свет ламп в роддоме и тишину, которая наступила, когда врач сказал: «Мертвый. Смиритесь».

Тамара почувствовала, как комната поплыла перед глазами.

— О чем вы говорите? Мне сказали…

— Сказали то, что велел брат Натальи, Геннадий.— старуха перешла на шепот. — Он тогда прилетел, как коршун. Большой человек, при деньгах. Сестру он любил до безумия, боялся, что она с собой покончит. Он всех купил. И главврача, и меня припугнул и денег дал... А мужикам вашим — Илье твоему и Михаилу, Наташиному мужу — лапши на уши навешали. Илье сказали — помер младенец, Мише сказали — родился. Оба верили, оба плакали... один от горя, другой от радости.

Старуха вцепилась в запястье Тамары с неожиданной силой.

— Ищи в малахите, Тома. Твой муж,Илья попросил меня сходить с ним к вам домой и помочь вещи собрать для выписки...не мог он сам...тяжело ему было.. а я когда сумку твою паковала.увидела шкатулку твою малахитовую. Ну и спрятала туда правду,пока Илья на кухню ходил.. совесть меня грызла..Я думала ты раньше найдешь,а оно вон как вышло то... Не пошли мне денгьги те на пользу.,квартиру я купила,хорошую,но не было в ней счастья...и заболела я,.. наказал меня бог.... Верь камню,Тамара,,там вся правда..да вот еще,возьми.....виновата я перед тобой.....

Анна Ивановна дрожжащей рукой протянула мне письио....

-Прости меня!-это были ее последние слова..

Анна Ивановна обмякла. Её хватка ослабла. Тамара сидела неподвижно. Вся её жизнь, все двадцать лет «счастливого» брака только что рассыпались в прах. Илья не предавал её тогда — он был таким же обманутым дураком, как и она сама. Но от этого было не легче.

Тамара молча сунула письмо в карман кордигана и вышла из палаты.

Домой Тамара добиралась как в тумане. Она открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли туфли Ильи — идеально начищенные. Из кухни доносился звук телевизора.

— Тома, это ты? — донесся голос мужа. — Что-то ты припозднилась.

Тамара не ответила. Она прошла в спальню и сразу взяла в руки малахитовую шкатулку. Она всегда была просто предметом интерьера. Безделушкой, в которой хранилась всякая мелочь: пуговицы, старая брошь, ключи.

Она вытряхнула содержимое на кровать. Пуговицы рассыпались со стуком, похожим на град.

— Тома, ты чего там затихла? — Илья появился в дверном проеме.

Он выглядел как обычно: домашние брюки, футболка, спокойное лицо. Он прислонился к косяку.

— Что за погром? Решила ревизию пуговицам устроить?

— Анна Ивановна.умерла, — тихо сказала Тамара, не глядя на него.

Илья на мгновение замер, на лице отразилось искреннее сочувствие.

— Ну… жаль старушку. Она добрая была, помню, как она вещи поиогала мне собрать для твоей выписки когда ты… когда всё это случилось. Ты поэтому такая странная? Иди, умойся, я чайник поставил.

Он подошел к ней и положил руки на плечи. Его пальцы сжали её ключицы — привычно, но теперь Тамаре это показалось оковами.

— Посмотри на меня. Тома! Мы похоронили это прошлое. Не надо опять бередить раны. Иди на кухню.

Он вышел. Тамара слышала, как он гремит чашками. Она знала: он не лжет. Он действительно верит в смерть их сына. Он просто перешагнул через это, как через досадное препятствие, и жил дальше.

Тамара начала ощупывать внутренние стенки шкатулки. В одном месте палец наткнулся на едва заметный выступ. Она нажала на него. Раздался сухой щелчок. Пластина малахита приподнялась.

Под фальшивым дном лежал пожелтевший листок бумаги и две клеенчатые бирки.

Тамара взяла их. На одной значилось: «Мальчик. Мертвый». На другой, настоящей: «Маслякова Т. П. Мальчик. Живой».

«Живой».

Слово пульсировало перед глазами. Тамара почувствовала, как внутри неё что-то с треском лопнуло. Она развернула листок бумаги. Записка Анны была краткой:

«Тома, прости. Брат Натальи Масляковой подкупил всех. Твой муж Илья и её муж Михаил ничего не знают. Им обоим солгали. Твой сын жив...

Тамара сжала записку в кулаке. Я чувствовала..Я пыталась сказать об этом Илье. но он, запретил искать ответы.Он был тем, кто за эти двадцать лет ни разу не захотел вернуться к этой теме, предпочитая удобную тишину правде.

— Тома! Чай остынет! — крикнул Илья из кухни.

Тамара медленно положила документы обратно и закрыла тайник. Она вышла на кухню. Илья сидел за столом, мазал масло на хлеб.

— Убрала свой хлам? — спросил он.

— Убрала, Илья, — ответила Тамара. Голос её был спокойным, но холодным. — Ты прав. Нам нужно жить дальше. Каждый получит то, что заслужил.

Илья довольно кивнул. Он еще не знал, что его «тихая гавань» только что превратилась в океан, который вот-вот поглотит его. Он не знал, что завтра Тамара найдет в его телефоне то, что окончательно убьет их брак — переписку с Мариной.

Но сегодня… сегодня у Тамары была только одна мысль. Где-то в этом городе живет мужчина по имени Михаил, который считает её сына своим. И она должна его найти.

В эту ночь Тамара лежала в темноте, слушая мерное сопение мужа. Она больше не чувствовала себя «пустой». Внутри неё, в самом сердце, оживал холодный блеск малахита. Шкатулка открыта. И время лжи подошло к концу.

Глава 2

Остывший чай в кружке покрылся тонкой, едва заметной пленкой. Тамара сидела на кухне в полной темноте, не зажигая света, и только тусклый отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, ложился на исцарапанную поверхность стола неровной серой полосой.

В кармане её старого домашнего кардигана лежала голубая бирка. Клеенчатый лоскуток казался неестественно горячим, он словно прожигал ткань и кожу, пульсируя в такт её участившемуся сердцебиению. «Живой». Это слово, выведенное выцветшими чернилами, теперь стояло перед её глазами постоянно, заслоняя собой всё: и пыльные полки библиотеки, и предсмертное лицо Анны Петровны, и привычную, годами выверенную геометрию её квартиры.

Двадцать лет она жила в мире, где всё было понятно и горько. Смерть сына была тем фундаментом, на котором они с Ильей построили свой тихий, серый быт. Они берегли друг друга, как берегут надтреснутую вазу — осторожно, не дыша, боясь малейшего сквозняка. Так ей казалось.

Она ждала Илью,с которым нетерпелось поделиться новостью.Сказать,что их сынок жив...

В подъезде глухо хлопнула дверь, послышался стон старого лифта. Тамара не шелохнулась. Она знала этот ритм: шаги на лестничной площадке, минутная возня с ключами, тяжелый вздох перед тем, как переступить порог.

Дверь открылась. В прихожей вспыхнул свет, резанув по глазам даже сквозь кухонный дверной проем.

— Тома? Ты чего в темноте сидишь? — голос Ильи прозвучал неожиданно бодро, с какой-то новой, несвойственной ему за последние годы пружинистостью.

Тамара медленно поднялась и вышла в коридор.

Илья стоял, прислонившись к косяку, и стягивал ботинки. Совершенно новые ботинки, из дорогой гладкой кожи, которые он купил на прошлой неделе, сказав, что «удачно подвернулись по акции». Теперь Тамара видела — никакой акции не было. Эти ботинки стоили как две её зарплаты.

Но не обувь заставила её замереть.

Запах. Он ударил в нос, перебивая привычные ароматы их дома — запах воска для мебели, старых книг и хозяйственного мыла. От Ильи пахло чужим триумфом. Это был густой, удушливо-сладкий аромат, в котором смешались нотки переспелой малины, пудры и чего-то химически-яркого. Фуксия. Так пахнет женщина, которая хочет, чтобы её заметили за версту. Женщина, которая не боится оставлять следы.

И след был. На светлом воротнике его рубашки, прямо под челюстью, красовалось небольшое мазковое пятно — розовато-лиловое, вульгарное в своей очевидности.

Тамара посмотрела на мужа и ей почему то сразу расхотелось делиться с ним сокровенным..

— Где ты был, Илья? — спросила она тихо. Голос не дрожал, он был сухим и безжизненным, как опавшая листва.

Илья наконец выпрямился, бросил ключи на тумбочку. Они звякнули слишком громко в застывшем воздухе прихожей. Он посмотрел на неё, и в его взгляде Тамара не увидела ни вины, ни страха. Только раздражение. Глубокое, копившееся годами раздражение на человека, который стал слишком привычным.

— Началось, — он закатил глаза и прошел мимо неё на кухню. — Тома, я просил не устраивать допросов. Были дела на объекте, потом заехали с ребятами поужинать. Имею я право расслабиться в пятницу?

— С ребятами? — Тамара зашла следом и щелкнула выключателем.

Свет залил кухню, обнажая каждую трещинку на старой плитке, каждую щербинку на столешнице. Илья стоял у окна, засунув руки в карманы брюк. При свете ламп пятно на воротнике стало еще ярче. Оно кричало о предательстве.

— Илья, посмотри на меня.

Он нехотя обернулся. Его лицо, еще недавно казавшееся ей родным и надежным, теперь выглядело чужим. В уголках губ затаилась сытая, самодовольная усмешка.

— У тебя на воротнике помада. И от тебя пахнет так, будто ты искупался в кондитерской лавке.

Илья на мгновение замер, рука непроизвольно дернулась к шее, но он тут же взял себя в руки. Он не стал оправдываться. Не стал выдумывать нелепые истории про случайных прохожих или давку в автобусе. Вместо этого он сделал то, чего Тамара ожидала меньше всего. Он рассмеялся. Коротко, зло, срываясь на лай.

— Ну, заметила. Поздравляю. Наконец-то твои библиотечные глаза хоть что-то увидели, кроме пыли.

Он шагнул к ней, и Тамара невольно отступила, упершись поясницей в край стола. Илья навис над ней, и она почувствовала жар его тела, смешанный с тем самым запахом фуксии.

— Да, это Марина. Марина из отдела снабжения. И знаешь что, Тома? С ней я чувствую, что у меня еще есть кровь в жилах. А не кефир, как здесь, с тобой.

— Двадцать лет, Илья... — прошептала она, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Мы ведь всё вместе... Ты говорил, мы — одно целое.

— Целое? — Илья выплюнул это слово, как горькую косточку. — Мы были двумя инвалидами, которые вцепились друг в друга, чтобы не упасть. Но я выздоровел, Тома. Я хочу жить. А ты... посмотри на себя! Ты же памятник. Ходячий мемориал нашему мертвому сыну.

При упоминании сына Тамара вздрогнула. Рука в кармане сжала голубую бирку так сильно, что края врезались в ладонь. Ей хотелось закричать: «Он жив! Наш сын жив, Илья!», но она посмотрела в его глаза — холодные, пустые, полные презрения — и поняла: нельзя. Ему — нельзя. Этот человек больше не имел права на правду из малахитовой шкатулки. Он лишил себя этого права в ту секунду, когда впустил в их жизнь запах чужих духов.

— Ты пустая, Тома, — продолжал Илья, и его голос теперь звучал методично, почти ласково, как у палача, объясняющего устройство дыбы. — Внутри тебя ничего не осталось, кроме старых книг и тех слез, что ты выплакала двадцать лет назад. Ты застыла в том дне, когда нас выписали из роддома. А Марина... она живая. Она смеется так, что у меня зубы сводит от удовольствия. Она пахнет весной, энергией, сексом, в конце концов! А ты пахнешь нафталином и унынием. Мне тошно возвращаться в этот склеп.

Тамара слушала его, и странное чувство охватывало её. Ей должно было быть больно, невыносимо больно, но вместо этого она чувствовала... брезгливость. Словно она рассматривала под микроскопом какое-то насекомое, которое долго считала прекрасной бабочкой.

— Значит, склеп, — повторила она. — И давно ты решил, что тебе здесь тошно?

— Достаточно давно, чтобы понять: я заслуживаю большего, чем просто горячие котлеты и тишина по вечерам.

Илья развернулся и решительно зашагал в спальню. Тамара пошла за ним, прислонившись к косяку двери. Она наблюдала, как он рывком вытащил из шкафа большую спортивную сумку — ту самую, с которой он когда-то ездил на рыбалку.

Он начал сваливать в неё свои вещи. Свитера, рубашки, джинсы — всё летело в кучу, без всякого порядка. Илья суетился, его движения были резкими, рваными. Он словно боялся, что если задержится здесь еще на пять минут, то стены квартиры сомкнутся и задушат его.

— Я заберу пока только самое необходимое, — бросил он через плечо. — Остальное вывезу позже. Надеюсь, у тебя хватит ума не устраивать сцен и не резать мои галстуки.

— О деньгах ты не хочешь поговорить? — спросила Тамара, глядя, как он освобождает полку.

Илья замер. Он медленно повернулся, и на его лице проступила та самая мелочная хитрость, которую она раньше принимала за практичность.

— О деньгах. Хорошо, давай поговорим.

Он подошел к шкафу в прихожей, где на верхней полке, за коробкой со старой обувью, лежал их «неприкосновенный запас». Триста тысяч рублей. Деньги, которые они откладывали два года, отказывая себе во всём. Тамара мечтала переклеить обои, которые начали отходить в углах, поменять сантехнику, от которой по ночам исходил жалобный свист...

Илья достал пухлый конверт.

— Я забираю это.

— Что? — Тамара шагнула к нему. — Илья, это общие деньги. Там мои премии, мои сверхурочные... Мы собирались делать ремонт!

— Ремонт в склепе? — он усмехнулся, пряча конверт во внутренний карман куртки. — Зачем он тебе теперь? Тебе здесь и так нормально, в твоем безмолвии. А мне нужно начинать с нуля. Снимать квартиру, обустраиваться... Марина привыкла к определенному уровню.

— Ты забираешь всё? — Тамара не верила своим ушам. — А счета? Квартира? Налоги? Скоро отопительный сезон, ты знаешь, какие придут квитанции?

— Разберешься, — он уже надевал куртку. — Ты же у нас сильная, самостоятельная. Библиотекари — народ экономный. Проживешь как-нибудь на свою зарплату. В конце концов, можешь продать что-нибудь из своего антиквариата. Шкатулку свою малахитовую толкни, за неё коллекционеры дадут неплохо.

Тамара почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод при упоминании шкатулки. Она непроизвольно сжала кулаки.

— Шкатулку я не продам. Никогда.

— Ну и сиди с ней в обнимку, — Илья закинул сумку на плечо.

— Уходи, Илья, — сказала она. Голос её окреп. — Просто уходи. Прямо сейчас.

Он посмотрел на неё, на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление — он ждал слез, мольбы, может быть, попытки вцепиться в сумку. Но Тамара стояла прямо, её плечи были развернуты, а взгляд был направлен куда-то сквозь него.

— Ну и уйду, — он дернул ручку двери. — Не болей, Маслякова. Хотя тебе не привыкать.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.

Тамара осталась стоять в прихожей. Тишина, воцарившаяся в квартире, не была пугающей. Она была... чистой. Исчез запах фуксии, исчезло тяжелое, раздраженное дыхание мужчины, который её предал.

Она медленно прошла на кухню. На столе всё так же стояла кружка с недопитым чаем. Рядом лежал ключ — Илья в спешке выронил его из связки. Это был не их ключ. Маленький, с пластиковой головкой, на которой маркером было написано: «Сейф».

Тамара взяла его. Металл был холодным. Она не знала, от чего этот ключ, но поняла: её «честный» муж скрывал от неё гораздо больше, чем просто любовницу.

Она села на стул, тот самый, на котором сидел Илья пять минут назад. Взгляд её упал на стопку квитанций, лежащую на микроволновке. Завтра — последний срок оплаты. Денег в кошельке оставалось три тысячи рублей. До зарплаты — две недели.

Тамара достала из кармана голубую бирку. «Живой».

Она прижала её к губам.

— Слышишь, маленький мой? — прошептала она в пустоту кухни. — Он ушел. Он забрал деньги, он забрал все.. но он не знает главного. Он думает, что я осталась одна в склепе. Но он ошибается.

Она посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

В голове начал складываться список. Не продуктов, не планов на выходные. Список выживания.

Первое: позвонить Зое.

Второе: найти работу на вечер.

Третье: открыть сейф, если этот ключ от него.

И самое главное — найти сына.

Тамара встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, такси медленно отъезжало от подъезда. Красные габаритные огни мигнули на повороте и исчезли.

Она провела пальцем по стеклу, оставляя длинный след. Завтра будет новый день. Тяжелый, унизительный, полный безденежья и косых взглядов коллег, которые завтра же узнают, что «Илья-то ушел к молодой».

Но впервые за двадцать лет Тамара чувствовала, что она не «пустая». Внутри неё рождалось что-то новое — холодное, острое и очень опасное для тех, кто посмел её растоптать.

Она выключила свет на кухне и пошла в спальню. Шкатулка ждала её на столе. Тамара положила руку на малахитовую крышку. Камень больше не казался холодным. Он казался живым.

— Мы еще посмотрим, Илья, кто из нас — пыль, — тихо произнесла она в темноту.

Где-то далеко, на другом конце города, закричала сирена скорой помощи, разрывая ночной покой. Но здесь, в квартире Масляковых, наступило время тишины. Но это была не тишина могилы. Это была тишина перед бурей, которая сметет всё на своем пути.

Глава 3

Дверца такси захлопнулась с сочным, дорогим звуком, отсекая промозглый октябрьский ветер и липкую тишину двора, в котором Илья Масляков оставил свое прошлое. Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. В салоне пахло хорошим табаком и каким-то хвойным освежителем — запахом пути, запахом перемен.

В кармане куртки приятно тяжелел пухлый конверт. Триста тысяч. Цифра не бог весть какая в масштабах вселенной, но сейчас эти деньги казались ему золотым слитком, ключом от всех дверей. Он чувствовал их тепло даже сквозь подкладку. Справедливая компенсация. Моральный ущерб за двадцать лет жизни в режиме «затянутых поясов» и вечного ожидания светлого завтра, которое всё никак не наступало.

— На Октябрьскую, шеф. В новый комплекс, — бросил Илья водителю, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно.

Такси плавно тронулось. За окном замелькали огни фонарей, расплываясь в дождевых каплях на стекле. Илья посмотрел на свои новые туфли — гладкая кожа, идеальный шов. Тамара такие не одобрила бы. Она бы высчитала, сколько килограммов говядины или упаковок стирального порошка можно купить на эти деньги. Она бы обязательно напомнила про текущий кран или про то, что ....

При мысли о сыне в груди что-то кольнуло, но Илья привычно заглушил это чувство. Их сын умер 20 лет назад. Есть только памятник, на который Тамара молилась два десятилетия, превратив их общую квартиру в филиал кладбища. Он больше не хотел быть частью этого мемориала. Он хотел дышать, хотел тратить, хотел чувствовать себя мужчиной, а не бесплатным приложением к библиотечному каталогу.

«Ты пустая, Тома», — снова пронеслось в его голове. Он не жалел о сказанном. Напротив, чувствовал странный подъем, какой-то животный азарт. Он наконец-то вырезал эту опухоль из своей жизни. Теперь рана будет саднить, но зато он будет жить.

Марина ждала его.

Новый жилой комплекс встретил его яркой неоновой подсветкой и безупречно чистыми тротуарами. Здесь даже воздух казался другим — не застоявшимся, как в их старой «сталинке», а динамичным, пропитанным ароматом больших денег и дорогих парфюмов. Илья вышел из машины, расправил плечи и поправил лямку спортивной сумки. В боковом кармане опасно звякнула кофемолка. Он усмехнулся. Мелочь, а приятно. Марина жаловалась, что старая сгорела, а покупать новую — лишние траты. Теперь не нужно.

Лифт с зеркальными стенами поднял его на двенадцатый этаж за считанные секунды. В зеркале на него смотрел вполне еще крепкий мужчина. Ну, седина на висках, ну, морщинки у глаз — так это опыт. Это харизма. Марина говорит, что он похож на актера из старых боевиков. Илье это льстило.

Дверь открылась еще до того, как он успел нажать на звонок.

— Приехал! — Марина буквально выпорхнула в коридор.

На ней был шелковый халат цвета фуксии, который едва прикрывал колени. Запах её духов — тот самый, малиново-пудровый, — мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя остатки уличного холода. Она обхватила его за шею, и Илья почувствовал её мягкость, её тепло. Она была такой... настоящей. Без этого вечного слоя пыли, который, казалось, въелся в кожу Тамары.

— Ты с вещами? Совсем-совсем? — она заглянула ему в глаза, и в её взгляде Илья прочитал смесь восторга и легкой, едва уловимой жадности.

— Совсем, Мариш. Сбросил балласт, — он прошел в квартиру, бросая сумку на ламинат.

Квартира Марины была воплощением его мечты о современной жизни. Стеклянные поверхности, хром, минимум мебели, огромный плазменный телевизор во всю стену. Никаких кружевных салфеток, никаких полок с пожелтевшими книгами, никаких фотографий в черных рамках. Только яркие постеры и запах дорогого диффузора.

— Ого, какая тяжелая, — Марина попыталась приподнять его сумку. — Что там? Золото-бриллианты?

— Кое-что получше, — Илья достал конверт и небрежно бросил его на кухонный остров. — Наше первое вложение в совместное будущее.

Марина замерла. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись бумаги. Она не стала сразу открывать, но Илья видел, как расширились её зрачки. Она оценила масштаб.

— Илья... ты с ума сошел. Это же... это же много?

— Это то, что мы заслужили, милая. Хватит на первое время. Обставимся, съездим куда-нибудь, когда всё утихнет.

Она притянула его к себе. Илья чувствовал себя победителем. Он чувствовал, что мир наконец-то прогнулся под него.

Позже, когда они сидели на кухне и пили вино — не из граненых стаканов, как иногда приходилось дома, а из тонких бокалов на высоких ножках, — Илья рассказывал о «финальной битве».

— Она даже не пикнула, Мариш. Сидела там в темноте, как сыч. Я ей говорю: «Я ухожу», а она смотрит на меня своими библиотечными глазами и молчит. Ни слез, ни истерик. Пустая она. Я двадцать лет жил с манекеном.

— Бедная женщина, — Марина состроила сочувственную гримасу, в которой не было ни грамма искренности. — Как же она теперь? Она же, наверное, и за квартиру платить не умеет.

— Разберется, — Илья отхлебнул вина. — Приползет через неделю. Вот увидишь. Когда поймет, что в холодильнике только старая заварка осталась, а карточка пустая. Она же без меня — ноль. Я ей и муж, и отец, и снабженец был. Думала, я вечно буду её траур обслуживать.

Он вспомнил, как Тамара стояла в прихожей — прямая, бледная. Ему на секунду показалось, что в её взгляде было что-то новое, какая-то странная решимость, но он тут же отогнал эту мысль. Откуда там решимость? Тамара — это мягкий пластилин. Надавишь — прогнется. Он давил двадцать лет, и она всегда прогибалась.

— А если она в суд подаст? — Марина придвинулась ближе, её колено коснулось его бедра. — На раздел имущества? Квартира-то общая?

— Квартира её, от родителей досталась, — поморщился Илья. — Но я туда столько вложил... Ладно, пусть подает. У меня тоже есть козыри. Пётр говорил, что счета можно спрятать, если грамотно подойти. Да и не пойдет она в суд. Постесняется. Она же у нас «интеллигенция». Для неё судиться — это как в грязи валяться. Поплачет в свои книжки и успокоится.

Он полез в карман брюк за ключами от машины и вдруг нахмурился. Пальцы нашарили связку, но чего-то не хватало. Он вытащил ключи на свет.

— Черт...

— Что такое? — Марина встревожилась.

— Ключ от сейфа. Маленький такой, с пластиковой головкой. Видимо, когда в спешке сумку хватал, выронил. Или на столе оставил...

— Это важно? — она заглянула в связку.

Илья на секунду задумался. В сейфе на работе у него лежали кое-какие документы и небольшая заначка «на черный день», о которой даже Марина не знала. Но сейф — в офисе. Ключ дубликатный у него в столе в кабинете есть.

— Да нет, ерунда. На столе в кухне, наверное, лежит. Заберу потом, когда за остатками вещей приеду. Всё равно ей от него проку ноль — она даже не знает, где этот сейф находится.

Он снова расслабился. Марина начала рассказывать ему про новый торговый центр, который открылся неподалеку. Там был ювелирный отдел, на который она «просто разок посмотрела».

— Там такое кольцо, Илюш... Изумруд, точь-в-точь как цвет твоих глаз. Ну, почти. Нам же нужно как-то отметить наш «день независимости»?

Илья посмотрел на конверт с деньгами. Триста тысяч. Если купить кольцо, останется двести сорок. А впереди — оплата аренды этой квартиры (Марина жила в съемной, хотя и очень пафосной), продукты, вино... Но он чувствовал такой прилив щедрости, что просто не мог отказать.

— Купим, Мариш. Всё купим. Мы теперь можем себе это позволить.

Ночью, когда Марина уже спала, разметав золотистые волосы по подушке, Илья пошел в ванную. Он включил яркий свет и внимательно посмотрел на себя в зеркало.

Морщины? Да, есть. Но они придают лицу значительности. Мешки под глазами? Это от недосыпа, скоро пройдет. Он выглядел как человек, который наконец-то сбросил с плеч бетонную плиту. Он чувствовал, как внутри него пульсирует сила.

Ему вспомнилась Тамара. Как она сидела на кухне в своем сером кардигане. Вечная жертва. Вечная мученица. Он представил, как она сейчас лежит в их пустой спальне, глядя в потолок, и ждет, когда зазвонит телефон. Ждет, что он скажет: «Прости, бес попутал, я возвращаюсь».

— Хрен тебе, Маслякова, — прошептал он своему отражению. — Обратной дороги нет.

Он был уверен, что через неделю она начнет ему названивать. Сначала будет спрашивать, где лежат квитанции за свет. Потом — как включить бойлер. А потом сорвется на рыдания. Он уже предвкушал этот момент. Он будет говорить с ней спокойным, чуть покровительственным тоном. Даст ей немного денег — чисто из жалости. Чтобы она не умерла с голоду в своей библиотеке.

Он ведь не чудовище. Он просто мужчина, который выбрал жизнь.

Он лег в постель, притянул к себе Марину. Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему всем телом. Илья закрыл глаза. Впереди было блестящее будущее. Работа, деньги, молодая женщина, яркие выходные.

Он не знал, что в этот самый момент Тамара сжимает в руке его ключ от сейфа.

Он не знал, что в малахитовой шкатулке уже проснулась правда, способная превратить его «триумф» в пепел.

Он не знал, что Марина уже прикинула в уме, на сколько хватит этих трехсот тысяч и когда нужно будет начинать искать «запасной аэродром», если Илья не оправдает её ожиданий.

Илья Масляков спал сном праведника, абсолютно уверенный в том, что он — хозяин своей судьбы. И этот сон был самым сладким в его жизни. Потому что он еще не подозревал: его время вышло. И расплата будет стоить гораздо дороже, чем триста тысяч рублей в пухлом бумажном конверте.

Октябрьский ветер выл за окном, бросая в стекло первую снежную крупу, но Илье было тепло. Он наконец-то был дома. Там, где его ценили. Там, где он был альфа-самцом. Там, где не было места памяти о сыне, которого он так успешно вычеркнул из своего сердца.

— Ничего, Тома, — пробормотал он в подушку перед тем, как окончательно провалиться в темноту. — Поплачешь и привыкнешь. Все привыкают.

Но Тамара больше не плакала. Она считала. И этот счет Илье очень скоро придется оплатить сполна.

Глава 4

Первый утренний свет субботы не принес облегчения. Он просочился сквозь щель в шторах — тонкий, болезненно-желтый, обнажающий каждую пылинку, зависшую в застывшем воздухе спальни. Тамара открыла глаза и не сразу поняла, почему в груди ворочается тяжелый, колючий ком. Потом вспомнила. Пустота на соседней половине кровати была такой осязаемой, словно там прорубили ледяную прорубь.

Она встала, накинула тот самый серый кардиган, который Илья вчера назвал «старым чехлом для танка», и пошла на кухню.

Она открыла холодильник. Половина луковицы, банка начатого горошка и пачка масла. Илья вчера не постеснялся прихватить даже остатки нарезки и сыр. Мелочность его предательства поражала больше, чем сам уход. Вчерашний «альфа-самец» в новых туфлях не погнушался забрать колбасу.

Тамара выгребла на стол содержимое кошелька. Три тысячи двести рублей. И пачка квитанций на микроволновке, общая сумма которых уже перевалила за восемь тысяч. Она села на стул, подтянув ноги к подбородку.

«Ты сильная, ты разберешься», — сказал он, уходя.

Она запустила руку в карман и наткнулась на металл. Маленький ключ с пластиковой головкой. Ключ от сейфа. Тамара выложила его на стол рядом с монетами. Этот кусок стали был её единственным залогом. Она не знала, что скрывает Илья, но ключ, который он обронил в спешке, теперь казался ей более важным, чем все украденные триста тысяч. Деньги можно заработать. Информацию — только добыть..Тамара медленно стала собираться на работу.Она скинула свой "старый чехол" и накинула другой элегантный бежевый кардиган,он был теплый и мягкий.Тамара любила такие вещи.Она привычно сунула руки в карманы.Рука нащупала конверт.

Стоп...конверт...Анна Ивановна. В памяти Тамары всплыл недавний разговор в палате..Она достала конверт.На нем не было никаких опознавательных знаков....но что там? Некоторое время она стояла в раздумье...открыть или нет.,но любопытство взяло верх. Тамара распечатала письмо...Дарственная...боже..это была дарственная на имя Масляковой Тамары Петровны...Анна Ивановна завещала все свое имущество Тамаре..

Ее руки затряслись,конверт выпал из рук,она медленно опустилась на стул.

-Она нашла меня не случайно..так вот почему она попросила меня приходить к ней в хоспис,теперь пазл сложился.-подумала Тамара..она молча встала,подняла конверт и положила его в комод.....

В библиотеке день тянулся как жеваная резина. Суббота обычно была спокойным днем, но сегодня Тамаре казалось, что каждый шорох страниц звучит как обвинение. Она чувствовала на себе взгляды коллег. Слухи в их маленьком коллективе распространялись быстрее, чем плесень в сыром подвале.

— Тамара Петровна, вы сегодня сами не своя, — Лидочка, молодая сотрудница из абонемента, подошла к ней со стопкой возвращенных книг. — Бледная такая. Может, отгул возьмете? Мы подменим.

Тамара посмотрела на неё. Лидочка была добрая, искренняя, и в её глазах читалось сочувствие, которое сейчас жгло сильнее ненависти. Тамара поняла: она больше не хочет быть «бедной Томочкой», которую подменяют.

— Нет, Лида, спасибо. Я в порядке. Просто... окна сквозят, наверное.

Она вернулась к стеллажам. Впервые за годы работы книги не давали ей привычного покоя. Она видела названия: «Преступление и наказание», «Анна Каренина», «Униженные и оскорбленные». Классика теперь казалась ей слишком мягкой. В классике герои мучились совестью. У Ильи совести не было — была только жажда комфорта и фуксии.

Весь день в голове пульсировали слова Анны Ивановны «Верь камню».

Когда Тамара вернулась домой, сумерки уже плотно облепили окна. Она не зажигала свет. Прошла в спальню, села на край кровати и взяла шкатулку. Малахит был тяжелым, его узоры в полумраке казались живыми, извивающимися змеями.

Вчера она нашла первый секрет. Записку, бирку. Но внутри неё росло странное, почти мистическое чувство, что это лишь верхушка айсберга. Анна Ивановна была женщиной хитрой, опытной. Она знала, что бумажка может потеряться, что её может найти Илья. Должно было быть что-то еще. Что-то, что нельзя просто выкинуть или сжечь.

Тамара вертела шкатулку, нажимая на все выступы, простукивая дно. Ничего. Механизм, открывший первое потайное отделение, больше не выдавал никаких сюрпризов.

— Да что же это такое... — прошептала она.

Внезапная, острая, как удар током, ярость затопила её. Ярость на Илью, который сейчас, наверное, пьет вино из тонких бокалов. Ярость на Марину, которая мажет хлеб её маслом. Ярость на саму себя — за то, что двадцать лет была удобной, тихой, слепой мебелью в собственном доме.

Она замахнулась, желая разбить эту шкатулку о стену, уничтожить этот проклятый камень, который хранил её боль столько лет. Но в последний момент, когда рука уже пошла вниз, Тамара испугалась. Она не могла уничтожить единственное, что связывало её с сыном.

Хватка ослабла, и шкатулка выскользнула из пальцев.

Тяжелый малахит с глухим, костяным стуком ударился о старый паркет. Тамара вскрикнула, бросаясь на колени.

— Прости, прости меня...

Она подхватила камень. Шкатулка не раскололась, но от резкого, мощного удара внутри что-то лязгнуло. Звук был не такой, как вчера. Это был звук металла, трущегося о металл.

Тамара увидела, что от основания шкатулки, там, где раньше была монолитная полоска камня, отделился узкий, почти незаметный пенал. Он выдвинулся на пару сантиметров, обнажив ржавую, заклинившую когда-то пружину. Удар выбил её из пазов.

Тамара затаила дыхание. Она аккуратно потянула за край пенала. Тот поддался с трудом, со скрежетом. Внутри, скрученные в тугую трубочку, лежали документы. Не записки, написанные дрожащей рукой на смертном одре. А настоящие бумаги.

Она развернула их на покрывале.

Первым был обрывок медицинской карты роженицы. Синяя печать роддома №4. Дата — 12 мая 2003 года. Фамилия пациента: Маслякова Т. П. Тамара видела записи о течении родов, о времени... и в самом низу, в графе «исход»: «Живой мальчик, 8/9 по Апгар».

Но рядом, приколотый ржавой скрепкой, лежал второй лист. Это была страница из «Журнала регистрации новорожденных». Она была вырвана небрежно, с неровным краем. Тамара пробежала глазами по строчкам.

Строчка №148: Маслякова Т. П. Мальчик. Живой.

Строчка №149: Маслякова Н. В. Мальчик. Антенатальная гибель плода.

Тамара замерла. Маслякова Наталья. Однофамилица. Та самая, о которой говорила акушерка.

Но самое страшное было ниже. Поперек этих двух строчек, жирным черным карандашом, была проведена косая черта, и размашистым, властным почерком написано:

«Обмен согласован. Документы исправить в архиве. Маслякова Н. В. — ребенок живой. Маслякова Т. П. — мертворожденный. Исполнить немедленно».

И подпись. Фамилия, которую Тамара знала. Доктор Волков. Тогдашний главный врач. Тот самый, чье имя гремело на весь город как имя «светилы», а позже — успешного владельца частной клиники.

Это не была ошибка. Это был приговор, подписанный рукой человека, который должен был защищать жизнь.

Тамара почувствовала, как по комнате пополз холод. Она видела буквы: «Маслякова Н. В.». Теперь у неё было имя. Наталья В. Маслякова.

Она вспомнила слова Анны Ивановны: «Муж Натальи, Миша... он не знал. Ему привезли готовый сверток». Значит, Михаил тоже жертва. Но Наталья? Знала ли она? Могла ли мать не почувствовать, что ребенок, которого ей принесли — не тот, что умер внутри неё?

Тамара сжала листы в руках. Ярость, которая до этого была хаотичной и горячей, вдруг стала холодной и прозрачной, как лед. Она больше не была жертвой Ильи. Она была свидетелем преступления.

Она встала и подошла к зеркалу. Она стянула с себя серый кардиган и бросила его в угол, на кучу вещей, которые Илья не соизволил забрать. Под кардиганом оказалась простая белая блузка. Тамара распустила волосы, которые привыкла собирать в тугой, «библиотечный» узел. Они рассыпались по плечам — густые, с легкой проседью, которую она раньше стеснялась закрашивать.

Она достала телефон. Листать контакты было больно — там были «Мама Ильи», «Илья работа», «Илья дача». Она пролистала их все, пока не нашла имя, которое не трогала пять лет.

Пётр.

Пётр Семенович Сафронов. Когда-то он был оперативником, потом работал в СБ крупного архива. Он был постоянным читателем в её библиотеке — искал редкие книги по истории сыска и криминалистики. Между ними никогда ничего не было, кроме вежливых кивков и обсуждения переплетов, но Пётр всегда смотрел на неё как-то по-особенному. Спокойно. Уважительно. Словно видел в ней не просто «невидимку», а человека с тайной.

Пять лет назад он оставил ей свою визитку. «Если жизнь когда-нибудь ударит в спину, Тамара Петровна, звоните. Я не книги, я людей читать умею».

Гудки шли долго. Тамара слушала их, глядя на лежащую на кровати страницу из журнала. «Обмен согласован». Эта фраза выжгла в ней всё старое.

— Алло, — голос в трубке был низким, чуть хриплым, как будто Пётр только что проснулся или долго молчал. — Я слушаю.

— Пётр Семенович? Это Тамара Маслякова. Из библиотеки.

На том конце воцарилась тишина. Тамара испугалась, что он её забыл. Что она выглядит глупо. Но Пётр ответил через три секунды, и голос его стал другим — собранным, острым.

— Тамара Петровна. Я ждал этого звонка пять лет. Только думал, вы позвоните раньше. Что случилось?

— Мне нужна ваша помощь, Пётр Семенович. Жизнь не просто ударила в спину. Она её сломала. И мне нужно... мне нужно найти человека. Маслякову Наталью В. И её сына. Которому сейчас двадцать лет.

— Приезжайте завтра к десяти в «Старый причал». Это кофейня у набережной. Возьмите с собой всё, что у вас есть. .

Тамара отключила вызов. Она подошла к окну. Там, за стеклом, город жил своей обычной жизнью. Где-то Илья пил кофе, смолотый её кофемолкой. Где-то Марина смеялась своим «живым» смехом.

Но здесь, в этой темной спальне, рождалась новая Тамара Маслякова. Она положила руку на малахитовую шкатулку.

— Мы идем за тобой, сынок, — прошептала она. — Мы идем.

Она достала из кармана ключ Ильи. Ключ от сейфа. Она не знала, что там, но теперь она была уверена: она откроет и эту дверь. Потому что в мире, где «обмен согласован», только правда имеет цену.

Тамара легла на кровать, не раздеваясь. Она смотрела в потолок, и впервые за двадцать лет ей не хотелось плакать. Ей хотелось действовать. Наступало время пробуждения. Завтра она встретится с Петром и сходит к нотариусу. Она выживет...назло всем...назло Илье....Ради сына.... Ради себя самой... Она чувствовала запах надвигающейся грозы. Шторма, который сорвет все маски и вернет ей то, что принадлежит ей по праву крови.

Она закрыла глаза, и ей привиделось лицо — молодое, с такими же серыми глазами, как у неё. Мальчик. Живой.

Это было всё, что ей нужно было знать, чтобы пережить эту ночь. И все последующие.

Глава 5

Воскресное утро на набережной пахло не свежестью реки, а промерзлым камнем и гниющими водорослями, которые выбросило на берег ночным штормом. Кофейня «Старый причал» пряталась в тени массивного моста. Внутри было сумрачно и пусто, только за барной стойкой скучал подросток в растянутом худи, да в углу, спиной к окну, сидел человек, которого Тамара узнала бы из тысячи.

Пётр Сафронов не изменился. Та же прямая, почти военная спина, тот же жесткий ежик седеющих волос и тяжелый, внимательный взгляд человека, который привык смотреть на мир как на место преступления. Перед ним стояла чашка черного кофе, от которой поднимался тонкий пар.

Тамара подошла, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются.

— Вы вовремя, Тамара Петровна, — Пётр поднялся, отодвигая для неё стул. — Присаживайтесь. Выглядите так, будто не спали вечность.

— Почти так и есть, Пётр Семенович, — она опустилась на стул, стараясь не выдать дрожи в руках.

— Кофе? Чай? — он кивнул бармену.

— Чаю... травяного, если можно. .. Резкий, пережженный аромат робусты, который Пётр пил с явным удовольствием, внезапно вызвал у неё короткий, но мощный спазм в горле. — Подташнивает. Наверное, давление.

Пётр промолчал, но его глаза, острые, как скальпель, на секунду задержались на её бледном лице. Когда бармен принес чай, Сафронов просто кивнул на её сумку:

— Показывайте, что у вас там. Жизнь, которая сломалась, обычно оставляет документальные подтверждения.

Тамара дрожащими пальцами вытащила папку. Лист из архивного журнала роддома, вырванный с неровным, «мясным» краем, лег на стол. Пётр накрыл его ладонью, прижал к поверхности, словно боялся, что бумага улетит. Он читал медленно. Пробежал глазами строчки Масляковых — Тамары и Натальи. Задержался на приписке карандашом: «Обмен согласован».

— Волков, — негромко произнес Пётр, и в его голосе прорезался металл. — Старый лис. В те годы он чувствовал себя в роддоме богом. А сейчас он — владелец «Клиники Здоровья», лечит элиту. Тамара Петровна, вы понимаете, во что вы наступили?

— Я понимаю только одно: мой сын жив. И его отдали другой женщине, — Тамара сжала ручку чашки так, что костяшки побелели. — Пётр Семенович, вы можете найти эту Наталью? Маслякову Н. В. Спустя двадцать лет?

— Найти человека, у которого такая редкая фамилия, как ваша? — Пётр позволил себе мимолетную, сухую усмешку. — В моем архиве это дело пары часов. Проблема не в том, чтобы найти адрес. Проблема в том, что эти люди — не призраки. За ними стоят деньги. Тот, кто организовал «согласованный обмен», вряд ли обрадуется вашему появлению.

— Мне плевать, — отрезала она. — У меня больше ничего нет. Муж ушел, деньги украл. Я осталась в пустой квартире с правдой, которая жгла мне руки двадцать лет. Хуже уже не будет.

Пётр внимательно посмотрел на неё. Раньше он видел в ней только тихую хранительницу книг, женщину-тень. Сейчас перед ним сидел раненый боец, который перестал бояться смерти.

— Хорошо. Я начну копать. Сначала Наталья. Потом — где сейчас парень. И Волков. У него в архиве наверняка есть дубликаты, которые он не успел уничтожить. Завтра к вечеру дам первую информацию. И еще... — он помедлил. — Держитесь подальше от Ильи. Он не должен знать, что вы нашли это.

— Он не узнает, — пообещала Тамара, вспоминая вчерашний взгляд мужа, полный брезгливости.

Понедельник начался с запаха старой бумаги, который в библиотеке обычно действовал на Тамару как успокоительное. Но сегодня всё было иначе. Стоило ей войти в зал, как желудок протестующе сжался. Пыль казалась тяжелой, липкой, она забивала ноздри и вызывала глухое раздражение.

Коллеги вели себя предсказуемо.

— Томочка, я вот тебе пирожков с капустой принесла, — зашептала Лидочка, заглядывая ей в лицо с таким сочувствием, будто Тамара уже лежала в гробу. — Совсем ты иссохла. Мужики — они такие... перебесится, вернется. А ты кушай, кушай.

— Лида, убери пирожки, — Тамара едва сдержала позыв оттолкнуть тарелку. Запах жареного теста и лука показался ей невыносимым, почти токсичным. — Мне нужно работать.

Буквы в каталожных карточках плыли. Перед глазами стояла строчка: «Мальчик. Живой». К обеду слабость стала такой, что Тамара была вынуждена присесть прямо на пол в отделе редкой книги. Голова кружилась, а во рту появился странный, отчетливый привкус меди.

«Нервное истощение», — подумала она. — «Организм просто не выдержал. Сначала смерть Анны Ивановны, потом Илья, потом шкатулка... Климакс, наверное. Зоя говорила, что в сорок три это может ударить резко, на фоне стресса».

Она отпросилась у заведующей, сославшись на жуткую мигрень. Та, будучи женщиной понимающей (и уже знающей всю подноготную её развода), отпустила её без лишних слов.

На улице было зябко, но Тамара не спешила домой. Она знала, что в пустой квартире её ждет только эхо слов Ильи о её «пустоте». Ноги сами принесли её к дому Зои.

Зоя Матросова,, которая стала подругой еще в институте, — была человеком действия. Медсестра в отделении кардиологии, она привыкла видеть жизнь без прикрас.

— Входи, страдалица, — Зоя распахнула дверь, будучи в ярком махровом халате и с маской на лице. — Опять бледная, как смерть на выезде. Илья звонил?

— Нет. Я его заблокировала, — Тамара прошла на кухню и бессильно опустилась на табурет.

— И правильно сделала. Козёл он, Тома. Породистый такой, выставочный козёл. Марина эта... ну, ничего, отольются кошке мышкины слезки. Тебе чаю?

— Зоя, не надо чаю. Меня тошнит. И голова... как будто я на карусели три часа каталась.

Зоя замерла с чайником в руках. Она медленно стянула тканевую маску с лица и подошла к подруге. Глаза медсестры сузились, сканируя Тамару с профессиональной беспристрастностью.

— Тошнит, говоришь? И давно?

— Второй день. Плюс слабость. Я думаю, это климакс начался. На нервной почве.

— Климакс у неё, — Зоя хмыкнула и бесцеремонно приложила ладонь к ее лбу. — Температуры нет. А ну-ка, припомни, когда у тебя «гости» в последний раз были?

Тамара нахмурилась. Последние недели слились в один сплошной серый ком. Она пыталась вспомнить календарь. Библиотечный отчет... смерть пациентки... визит Ильи к Марине...

— Не помню, Зой. Кажется, задержка уже приличная. Но я же говорю — стресс! У меня и раньше бывали сбои, когда в библиотеке проверка была. А тут — такое...

— Стресс-шмересс, — Зоя решительно полезла в шкафчик над раковиной, порылась там и выудила небольшую коробочку. — На, держи.

— Что это? — Тамара уставилась на аптечный тест.

— Это твоя проверка на «климакс». Иди в туалет. Прямо сейчас.

— Зоя, это смешно! Мне сорок три года! Мы с Ильей двадцать лет... двадцать лет пытались! Он меня «пустоцветкой» называл, по всем врачам таскал, пока сам не сдался. Это невозможно.

— В медицине, Тома, слово «невозможно» — это вызов для природы. Иди, говорю. Хуже не будет. Либо мы вычеркиваем одну версию, либо...

Тамара взяла тест. Пластик казался холодным и лишним в этом мире, где её жизнь уже была разрушена. Она заперлась в ванной Зои, глядя на кафельную плитку с дельфинами. Всё это было абсурдом. Галлюцинацией.

Пять минут ожидания тянулись дольше, чем поиски документа в архиве. Тамара сидела на закрытой крышке унитаза, глядя в окно на серую стену соседнего дома. Она думала об Илье. О том, как он забирал деньги. Как он смеялся, говоря, что она пахнет нафталином. Она чувствовала себя старой, изношенной, сломанной вещью.

Она опустила взгляд на тест, лежащий на стиральной машинке.

Первая полоска проявилась сразу. Жирная, яркая, красная.

Тамара выдохнула. «Ну вот, я же говорила. Один — значит пусто».

Но через секунду рядом начала проявляться вторая. Сначала робкая, призрачная розовая ниточка, но с каждым мгновением она наливалась цветом, становилась четкой, неоспоримой, такой же жирной, как первая.

Две.

Две полоски.

Тамара зажмурилась, потрясла головой и снова открыла глаза. Результат не изменился. Две красные черты на белом пластике смотрели на неё как два судейских приговора.

Она не почувствовала радости. Не почувствовала восторга. Только оглушительный, ледяной шок, за которым последовала вспышка дикого, неконтролируемого смеха. Она прижала ладонь к губам, чтобы не закричать.

«Пустая! Ты пустая, Тома!» — голос Ильи зазвучал в ушах так отчетливо, будто он стоял рядом.

Двадцать лет. Десятки обследований, горы таблеток, слезы в подушку, когда начинался очередной цикл. Илья, который с каждым годом становился всё холоднее, обвиняя её в том, что она «не может родить нормально». И вот теперь, когда он ушел к своей «живой» Марине, когда он обокрал её и растоптал... природа решила пошутить.

Тамара вышла из ванной на ватных ногах. Зоя ждала её в коридоре, прислонившись к стене. Увидев лицо подруги, медсестра молча кивнула.

— Две?

Тамара просто протянула ей тест.

Зоя взяла его, повертела в руках, и её обычно суровое лицо вдруг дрогнуло. Она обняла Тамару —

— крепко, до хруста в ребрах, и в этом жесте было больше поддержки, чем во всех словах утешения, выслушанных за последние дни.

— Ну, Маслякова… Ну, даешь, — прошептала Зоя ей в плечо. Голос её, обычно бодрый и резкий, сейчас подрагивал. — Двадцать лет тишины, и вот — на тебе. Когда всё рухнуло, жизнь решила, что пора строить заново.

Тамара стояла, уткнувшись носом в махровую ткань Зоиного халата, и чувствовала, как внутри неё, где-то в самой глубине, начинает медленно разворачиваться холодный ком. Это не был испуг. Это было осознание грандиозности происходящего. Судьба не просто дала ей пощечину — она устроила ей полномасштабный шторм, а потом, когда Тамара уже была готова пойти ко дну, выбросила на берег этот крошечный, пульсирующий спасательный круг.

— Зоя, это же… это же Илья, — выдохнула Тамара, отстраняясь. — Он ведь… он ведь ушел, потому что я «пустая». Он украл деньги, он забрал даже кофемолку, Зоя! Он сказал, что я пахну нафталином. А теперь выясняется, что в этом «нафталине» зародилась жизнь, о которой он молил всех богов?

— И слава богу, что ушел! — Зоя внезапно разозлилась, её глаза сверкнули. Она схватила тест со стиральной машинки и замахала им, как флагом. — Слышишь? Слава богу! Представь, если бы ты узнала об этом месяц назад. Ты бы принесла ему эту новость на блюдечке, а он бы принял её как должное. А теперь… теперь это твой ребенок, Тома. Только твой.

— На какие деньги я его подниму, Зой? — Тамара прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как силы окончательно покидают её. — У меня в кошельке три тысячи. Библиотека… её скоро закроют на ремонт, нас переведут на полставки. Илья забрал всё.

— Разберемся, — Зоя подошла к ней и взяла за руки. Её ладони были горячими и сухими. — Слышишь? Разберемся. Я помогу. Пётр твой поможет — он мужик серьезный, я его по библиотеке помню. И главное — у тебя теперь не одна цель, а две. Тебе нужно найти того, первого мальчика, чтобы у этого, — она кивнула на живот Тамары, — был старший брат. Чтобы правда вышла наружу. Ты теперь не просто библиотекарша, ты — львица. Тебе есть за кого рвать.

Тамара посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми она сорок лет перекладывала бумажки и протирала пыль. Сейчас они казались ей сильнее.

— Илья не должен знать, — твердо сказала она.

— Конечно, не должен! — фыркнула Зоя. — Пусть живет со своейфуксией. Пусть думает, что он — великий мачо. Когда придет время, мы ему такой сюрприз устоим, что он свои новые ботинки съест от зависти. Но сейчас — тишина. Завтра идешь к врачу. Я договорюсь, у меня в женской консультации подруга на УЗИ сидит. Посмотрим, как там твой «климакс» поживает.

Домой Тамара возвращалась через парк. Осенний вечер был прозрачным и холодным, небо над городом окрасилось в цвет спелой сливы. Она шла медленно, прислушиваясь к себе. Раньше этот путь казался ей дорогой в никуда — из пыльной библиотеки в пустую квартиру к равнодушному мужу. Теперь же каждый шаг отдавался странным эхом.

Она мать.

Это слово больше не было болезненным напоминанием о кладбищенской ограде. Оно стало осязаемым. Внутри неё, под слоями серой одежды, в тишине и темноте, происходило великое таинство. Ирония ситуации была настолько острой, что Тамаре хотелось смеяться в голос. Илья, который так гордился своей «живостью» и «энергией», оставил после себя самое ценное, что у него было, даже не подозревая об этом. Он украл бумажки, но оставил бессмертие.

Войдя в квартиру, Тамара не стала зажигать свет в прихожей. Она прошла в спальню, где на туалетном столике в лунном свете поблескивала малахитовая шкатулка.

Она подошла и положила ладонь на холодную крышку.

— Ну вот, — прошептала она. — Нас теперь трое. Я, ты… и тот, кто еще не знает, что у него есть мама.

Она вспомнила лицо Петра Сафронова в кофейне. Его спокойную уверенность. «Бояться должны другие». Теперь эти слова обрели для неё новый смысл. У неё не было права на страх. У неё была ответственность перед двумя жизнями — одной, которую у неё украли, и второй, которую она должна была сберечь вопреки всему.

Тамара открыла шкатулку, достала найденные документы и бирки. В лунном свете голубая бирка казалась почти черной. «Мальчик. Живой».

Она прижала её к груди, туда, где под ребрами теперь билось два сердца.

— Я найду тебя, сынок. Клянусь. И твоего брата… или сестру… я тоже не дам в обиду.

Она села на кровать, ту самую, на которой Илья вчера вещал о её «пустоте». Тишина квартиры больше не давила на неё. Это была тишина ожидания.

Тамара достала телефон и удалила из списка контактов номер Ильи. Не заблокировала — удалила совсем, как удаляют старую, ненужную запись в каталоге. Ей больше не о чем было с ним говорить. Он стал прошлым. Фантомом. Ошибкой, за которую она расплатилась двадцатью годами жизни.

Она легла в постель, свернувшись калачиком. Утренняя тошнота и слабость теперь не пугали её. Это были знаки жизни. Жизни, которая оказалась сильнее предательства, сильнее денег брата Натальи Масляковой и сильнее всех диагнозов мира.

За окном ветер гнал по небу рваные тучи, скрывая и снова открывая луну. Город засыпал, не зная, что в одной из его обычных квартир маленькая женщина в сером кардигане только что объявила войну всему миру. И у этой женщины не было намерения проигрывать.

Этот этап жизни был официально закрыт. Наступало время пробуждения. И в этом пробуждении не было места для прощения — только для истины, горькой, как малахитовая крошка, и сладкой, как первый вздох новорожденного.

Тамара закрыла глаза и впервые за много лет уснула крепким, глубоким сном. Ей снилась пекарня, запах свежего хлеба и мальчик с серыми глазами, который протягивал ей руку.

— Мама, — шептал он во сне.

— Я здесь, — отвечала она. — Я иду.

Это было начало. И это начало пахло не нафталином, а грозой, которая вот-вот должна была очистить её жизнь от многолетней пыли.

Глава 6

Переезд в квартиру на набережной не был похож на новоселье мечты. Это была эвакуация. Я бежала из нашей с Ильей «двушки» так, словно там вспыхнул пожар, хотя на самом деле там просто смердело предательством и дешевой малиновой фуксией.

Анна Ивановна всё продумала. В том конверте, который она передала мне перед смертью, была не только исповедь. Там лежал договор дарения — дарственная, оформленная по всем правилам еще год назад, когда она узнала о своем диагнозе. Старуха знала, что у неё никого нет, и знала, что за ней числится долг передо мной, который не выплатить и за десять жизней. Квартира в старом фонде, с трехметровыми потолками и видом на реку, официально стала моей в ту секунду, когда я поставила подпись у нотариуса, в обход всех очередей и наследственных сроков.

Но, поворачивая ключ в тяжелой дореволюционной двери, я не чувствовала радости. Я чувствовала горечь. Это жилье было платой за мое украденное материнство. Каждый квадратный метр этого дорогого паркета был пропитан слезами, которые я проливала двадцать лет.

— Вот и всё, Анна Ивановна, — прошептала я в пустоту огромной прихожей. — Я здесь. Но прощения не ждите. Я принимаю этот дар только как оружие.

Квартира пахла воском, канифолью и застывшим временем. Здесь было много антиквариата, тяжелых штор и тишины. Я перевезла сюда минимум вещей: только одежду и её. Малахитовую шкатулку.

Я поставила её на мраморную каминную полку. В этом величественном интерьере она наконец-то смотрелась на своем месте. Не как сувенир в типовой квартире, а как сердце древнего замка.

Утренняя тошнота накатила внезапно, заставив меня прижаться лбом к холодному зеркалу в золоченой раме. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Две полоски. Мой личный секрет, который пульсировал внутри, давая силы не упасть. Илья называл меня «пустой», а теперь я была переполнена — яростью, планами и новой жизнью, которую я не позволю ему даже коснуться.

Благодаря деньгам, которые Анна Ивановна оставила на моем новом счету «на обустройство», я больше не вздрагивала от мысли о счетах за свет. Теперь у меня был ресурс. У меня был тыл. И у меня был Пётр.

Звонок Сафронова заставил меня вздрогнуть.

— Тамара Петровна, я у «Причала». У меня есть то, что вы искали.

Через двадцать минут я уже сидела напротив него. Пётр выглядел сосредоточенным, его взгляд стал еще острее, когда он увидел меня — в новом, дорогом пальто, с прямой спиной и холодным блеском в глазах.

— Вы быстро обустроились, — заметил он, кивнув на мой изменившийся облик. — Ресурс меняет человека.

— Ресурс просто снимает лишние вопросы, Пётр Семенович. Давайте к делу.

Пётр положил на стол папку.

— Наталья В. Маслякова, — начал он. — Как я и предполагал, фамилия по мужу — Абрамова. Скончалась семь лет назад. Скоропостижно, сердечный приступ. Её брат, тот самый Геннадий, который всё организовал, тоже не зажился на этом свете — разбился на вертолете три года назад. Связей больше нет, скрывать правду некому.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Главные виновники мертвы. Остались только те, кто живет с последствиями их лжи.

— Муж? — мой голос прозвучал глухо.

— Михаил Андреевич Абрамов. Вдовец. Живет один, если не считать сына. У него своя пекарня в историческом центре, «Хлебный дом». Сын, Артём Михайлович, работает с ним. Ему сейчас двадцать лет, Тамара Петровна. Он взрослый мужчина.

Пётр подвинул мне снимок. На нем молодой парень — высокий, широкоплечий, с темным вихром волос — смеялся, выгружая лотки с хлебом из фургона.

Я коснулась пальцами глянцевой бумаги. Сердце сделало болезненный кувырок и замерло. Глаза. Это были мои глаза. И тот же упрямый разворот плеч, который я видела в зеркале каждое утро.

— Артём... — имя сорвалось с губ как молитва.

— Михаил — человек жесткий, но справедливый, — добавил Пётр. — Бывший инженер-мостостроитель. Если решите идти на контакт, помните: он не знает, что сын ему не родной. Он уверен в этом так же, как в том, что завтра взойдет солнце. Для него ваш приход будет концом света.

— Я не собираюсь ничего разрушать, Пётр Семенович. Я просто хочу... увидеть...

Старый квартал города встретил меня уютом, которого я не ожидала найти в этом суетном мире. Здесь дома стояли плотно, прижимаясь друг к другу, а вывески были сделаны из дерева и кованого железа.

Вывеску «Хлебный дом» я увидела издалека.

Воздух вокруг пекарни был особенным. Он не просто пах хлебом. Это был густой, обволакивающий аромат домашнего тепла, ванили, поджаристой корочки и корицы. Запах, который обещал, что всё будет хорошо. Запах, которого никогда не было в моей квартире с Ильей. Там пахло хлоркой, полиролью и моим одиночеством.

Я потянула на себя тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над головой отозвался чистым, серебряным звуком.

Внутри было тепло и светло. На полках лежали румяные караваи, багеты в крафтовой бумаге и плетенки с маком. За прилавком стоял он.

Артём.

Вблизи он казался еще выше. На нем был простой коричневый фартук поверх белой футболки. Рукава закатаны, на предплечьях — следы муки. Он что-то быстро записывал в блокнот, нахмурив брови.

— Добрый день! — он поднял глаза, и я едва не охнула. Серые. Как у меня. — Вам подсказать или вы уже выбрали? У нас сегодня изумительный бездрожжевой на закваске, только из печи.

Я открыла рот, но слова застряли. Я смотрела на его руки — крупные, сильные руки моего сына. Как он двигается, как поправляет прядь волос, упавшую на лоб. Боже, он был живым. Настоящим. Не тенью в моем воображении, а этим прекрасным молодым человеком.

— Мне... — я откашлялась, стараясь вернуть голосу твердость. — Мне, пожалуйста, тот ржаной. И плетенку.

— Отличный выбор, — он улыбнулся, и у меня защипало в носу. Его улыбка была солнечной, открытой. — Плетенка еще горячая, осторожно.

Он начал упаковывать хлеб. Каждое его движение казалось мне чудом. В этот момент из подсобки вышел мужчина.

Я сразу поняла, что это Михаил.

Он был не таким, каким я его представляла. Пётр сказал — «бывший инженер», и я ждала кого-то сухого, кабинетного. Но Михаил Абрамов выглядел как человек, который привык работать не только головой, но и руками. Мощный разворот плеч, лицо, иссеченное мелкими морщинками у глаз, и седина, которая не старила его, а придавала веса. Его взгляд — спокойный, глубокий, проницательный — мгновенно зафиксировал меня.

— Тёма, муку привезли, нужно принять накладные, — голос у Михаила был низким, с приятной хрипотцой.

— Сейчас, папа, только даме сдачу сдам, — отозвался Артём.

«Папа». Это слово ударило меня под дых. Михаил положил руку на плечо Артёма — просто, буднично, по-отцовски. И в этом жесте было столько любви и доверия, что я почувствовала себя преступницей. Я пришла сюда, чтобы забрать это? Чтобы сказать этому человеку, что его сын — не его?

Михаил перевел взгляд на меня. Его глаза сузились, словно он пытался что-то вспомнить или разгадать в моем лице.

— Добрый день, — сказал он, вытирая руки о фартук. — Вы у нас впервые? Обычно я помню всех наших постоянных гостей.

— Да... впервые, — я выдавила улыбку, принимая пакет из рук Артёма. Хлеб обжег пальцы теплом. — Просто проходила мимо. Запах чудесный.

— Запах — это душа дома, — Михаил подошел ближе к прилавку. — Моя покойная жена всегда говорила: если в доме пахнет хлебом, значит, в нем живет счастье. Мы стараемся поддерживать эту традицию.

Он говорил о Наталье. С уважением и тихой грустью.

— Вы сами печете? — спросила я, просто чтобы продлить этот момент.

— Вместе с сыном, — Михаил с гордостью посмотрел на Артёма. — Он у меня талант. У него рука легкая, тесто его слушается. Говорят, это наследственное, хотя в моем роду пекарей не было. Наверное, дар свыше.

Я едва не задохнулась от горькой иронии этих слов. Наследственное. Дар. Мой отец, которого Артём никогда не видел, тоже умел делать всё руками — от скрипок до мебели. Кровь не обманешь, Михаил. Кровь всегда найдет выход.

— Спасибо... — я попятилась к выходу. — Очень вкусный хлеб. Я обязательно вернусь.

— Будем ждать, — кивнул Михаил.

Я вышла на улицу, и колокольчик снова прозвенел за моей спиной. Ноги были ватными. Я дошла до ближайшей скамейки в сквере и опустилась на неё, прижимая к себе пакет с хлебом.

Он пах жизнью. Он пах моим сыном.

Я смотрела на свои руки и понимала, что Пётр был прав. Мое появление — это взрыв. Михаил — хороший человек. Это было видно по тому, как он смотрит на сына, по тому, какой чистотой и теплом дышит его пекарня. Он вырастил Артёма в любви, о которой я только мечтала.

Но имела ли я право молчать? Имела ли я право оставить своего ребенка в неведении, а саму себя — в этой вечной полутени?

Внутри меня снова ворохнулась слабость. Беременность напоминала о себе легкой тошнотой. Я положила руку на живот. У меня будет еще один ребенок. И он должен знать своего брата.

Я вспомнила Илью. Наверное, он сейчас сидит в офисе или развлекает Марину, даже не догадываясь, что его мир — это карточный домик на песке. Он забрал мои деньги, он забрал мое спокойствие. Но он оставил мне самое главное — силу действовать.

Благодаря Анне Ивановне у меня теперь была своя «пекарня» — мой новый дом и мой счет в банке. Я больше не была бедной библиотекаршей, у которой можно отобрать всё.

Я отломила кусочек еще теплого хлеба и отправила в рот. Вкус был божественным. Соленый, густой, настоящий.

— Мы будем вместе, — прошептала я в пустоту сквера. — Я не знаю как, но мы будем вместе.

Я знала, что вернусь в эту пекарню завтра. И послезавтра. Я буду приходить, пока не найду способ заговорить с Михаилом не как покупательница, а как женщина, у которой есть право на правду.

Малахитовая шкатулка в моей новой квартире ждала своего часа. Тайны, скрытые в ней, начали выходить на свет, и этот свет обещал быть ослепительным.

Я встала и уверенно пошла к набережной. Впереди был долгий путь, но запах хлеба всё еще преследовал меня, давая силы дышать. Ложь Ильи больше не имела надцатью власти. Начиналась моя собственная история. И в этой истории я больше не была жертвой.

Глава 7

Дубовая дверь пекарни закрылась, отсекая звон колокольчика, но в воздухе еще долго вибрировало присутствие этой странной женщины. Михаил стоял за прилавком, машинально протирая и без того чистую поверхность. Он смотрел в окно, туда, где на скамейке в сквере застыла его последняя покупательница. Она сидела, прижимая пакет с хлебом к груди так бережно, словно внутри была не выпечка, а хрупкая драгоценность. Или живое существо.

— Пап, ты чего? — Артём заглянул ему в лицо, стряхивая муку с ладоней. — Завис?

Михаил встряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Да так, Тёма. Задумался. Женщина… необычная какая-то. Ты её раньше видел?

— Не-а, — Артём беззаботно пожал плечами, направляясь к накладным. — Красивая, кстати. Только грустная очень. Глаза как у того кота из мультика.

Артём ушел в подсобку, а Михаил всё не мог отвести взгляда от окна. Как инженер с двадцатилетним стажем, он привык доверять фактам и чертежам, а не предчувствиям. Но сейчас его внутренний прибор — тот самый, что когда-то помогал находить микротрещины в металле — буквально зашкаливал. В этой женщине была какая-то пугающая симметрия. Разворот её плеч, наклон головы, когда она смотрела на Артёма… Михаил почувствовал, как по загривку пробежал холодок. Это было не просто сходство. Это был резонанс.

Ночью, когда Артём ушел спать в их квартиру над пекарней, Михаил спустился в цех. Он любил эти часы. Когда город затихал, а пекарня наполнялась монотонным гулом печей и запахом просыпающегося теста. Тесто — субстанция капризная. Оно чувствует руки. Если ты злой или дерганый, оно не поднимется, останется тяжелым комом.

Михаил погрузил руки в огромную чашу с опарой. Физический труд всегда был его медитацией. Раньше он проектировал мосты, рассчитывал нагрузки, боролся с сопротивлением материалов. А семь лет назад, когда не стало Натальи, он понял, что больше не может строить то, что должно стоять вечно. Смерть жены показала, что вечного нет. Он ушел из бюро, выкупил это подвальное помещение и начал печь хлеб. Продукт, который живет один день, но дает силы жить дальше.

Замешивая тесто, он невольно вернулся мыслями в май 2003 года.

Тот месяц был аномально жарким. Михаил тогда работал на объекте в Заполярье, строил базу для нефтяников. Связь была прерывистой, через спутник. Когда Наталья позвонила и, захлебываясь слезами, прокричала, что их сын родился мертвым, Михаил едва не сошел с ума. Он готов был бросить всё, лететь на перекладных вертолетах, но погода закрыла небо.

А через десять часов позвонил её брат, Геннадий.

Геннадий всегда был «решалой». Влиятельный, богатый, он смотрел на инженера Михаила как на полезный, но дешевый инструмент. «Миша, отставить истерику, — сказал тогда Геннадий своим стальным голосом. — Ошибка вышла. Врачи — идиоты, перепутали карты в архиве. Ребенок жив. Состояние стабильное. Наташа в шоке, но счастлива. Приезжай, когда сможешь».

Михаил приехал через неделю. Он помнит, как вошел в палату, как Наталья, бледная и какая-то испуганная, протянула ему сверток. Он взял сына на руки и пропал. Ему было всё равно, какие там были ошибки и накладки. Артём смотрел на него серыми, пронзительными глазами, и Михаил понял: ради этого существа он сотрет в порошок любого.

За все двадцать лет он ни разу не позволил себе усомниться. Даже когда Артём рос совсем не похожим на него — ни ростом, ни статью, ни складом ума. «В деда пошел», — говорила Наталья, отводя глаза. Михаил верил. Хотел верить. Геннадий тогда всё обставил быстро: выписка, новые документы, переезд в другую квартиру.

Но сегодня, глядя на незнакомку из библиотеки, Михаил впервые почувствовал, как старая трещина в его памяти начала расползаться.

На следующий вечер он специально отпустил Артёма пораньше — парень заслужил отдых, да и к девушке какой-то собирался. Михаил остался один. Он методично протирал витрины, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Она вошла тихо. Тот же серый кардиган, та же прямая спина. На этот раз она была без сумки, только руки в карманах.

— Мы уже закрываемся, — мягко сказал он, не отрываясь от работы. — Но для вас я найду пару булочек с корицей. Они еще теплые.

женщина подошла к прилавку. В теплом свете ламп её лицо казалось высеченным из слоновой кости. Красивая. Но эта красота была какой-то выстраданной, как у старинных икон.

— Спасибо, — её голос был тихим, но уверенным. — Я не за хлебом. Я хотела поблагодарить. Вчерашний каравай… он был как привет из детства. Мой отец пек такой же.

— Ваш отец был пекарем? — Михаил отложил полотенце и оперся руками о прилавок. Ему вдруг стало жизненно важно продолжать этот разговор.

— Нет, он был скрипичным мастером. Но он говорил, что дерево и мука — это одно и то же. Живой материал, который требует честности. Если соврешь — скрипка не зазвучит, а хлеб не взойдет.

Михаил замер. Эти слова ударили его в самое сердце. Он сам говорил Артёму почти то же самое месяц назад.

— Редкое понимание сути, — Михаил вышел из-за прилавка. — Обычно люди просто едят, не задумываясь о честности пекаря.

Они стояли в пустой пекарне, окруженные запахом остывающего камня и ванили. Между ними висело странное напряжение — не романтическое, а какое-то экзистенциальное, как будто два человека, пережившие одну и ту же катастрофу, наконец-то узнали друг друга в толпе.

— У Вас красивый сын— вдруг сказала она.

— Он — моя жизнь, — ответил он жестче, чем хотел. — Единственное, что осталось у меня настоящего после смерти жены.

Тамара кивнула. Она не отвела взгляда, и Михаил увидел в её глазах такую глубину сострадания, что ему на секунду стало страшно. Словно она знала о нем что-то, чего он сам боялся признать.

— Это видно, — сказала она. — Он вырос хорошим человеком. Цельным. Это ваша заслуга.

— Мы растили его вместе с Натальей, — поправил он, сам не зная зачем.

— Конечно, — Тамара сделала шаг назад. — Простите, я, кажется, задержала вас. Доброй ночи.А как Вас звать?

-Михаил

-Очень приятно.

Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге вдруг пошатнулась. Михаил в два шага преодолел расстояние между ними и подхватил её под локоть.

- Вам плохо?

Она была удивительно легкой, почти невесомой. Сквозь ткань кардигана он почувствовал жар её кожи. Тамара на секунду прислонилась к нему, и Михаил ощутил тонкий, едва уловимый аромат — не духов, а чего-то домашнего, чистого, смешанного с запахом старых книг.

Она подняла на него глаза. Вблизи они оказались огромными, серыми, с темным кольцом вокруг зрачка. Михаил задохнулся. У Артёма были точно такие же глаза. Один в один. Та самая «микротрещина», которую он игнорировал двадцать лет, превратилась в разлом.

— Простите… — она высвободилась, её дыхание было прерывистым. — Просто закружилась голова. Слишком много событий за последние дни.

— Позвольте, я вас провожу, — Михаил уже потянулся за курткой.

— Нет-нет, не стоит. Тут недалеко. Свежий воздух поможет.

-А как Вас зовут?-

-Тамара....Тамара Маслякова..

Она вышла, и колокольчик снова прозвенел — на этот раз как-то жалобно.

Михаил остался стоять у двери.Ее слова словно парализовали его. Он был инженером. Он знал, что совпадений такого уровня не бывает. Две женщины с одной фамилией в одном роддоме. Сын, похожий на незнакомку больше, чем на собственных родителей. И её вопрос… этот страшный, тихий вопрос о любви к сыну.

Он подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на свое отражение. Крупные черты лица, жесткие волосы, тяжелая челюсть. Артём был изящным, тонкокостным, с аристократическим разворотом плеч. Таким, как Тамара. Пазл сложился..

Михаил почувствовал, как в груди начинает ворочаться тяжелый, холодный ком. Он вспомнил Геннадия. Вспомнил его уверенность. Его деньги. Его готовность «решать вопросы».

— Боже мой… — прошептал Михаил, закрывая лицо руками.

Он не чувствовал злости к Тамаре. Только странное, тягучее чувство сопричастности. Если его подозрения верны, то эта женщина двадцать лет жила в аду, пока он наслаждался «своим» чудом. Она была той ценой, которую заплатили за его счастье. И теперь она вернулась. Не для того, чтобы забрать, а для того, чтобы… что?

Он вспомнил её взгляд — в нем не было ненависти. В нем была только мука и бесконечная, невозможная нежность.

Михаил вернулся к чаше с тестом, но работать больше не мог. Он сел на мешок с мукой, глядя на печи. Впереди была долгая ночь. Ночь, в которой ему предстояло разрушить всё, во что он верил, чтобы на этих руинах найти хотя бы крупицу правды.

Он еще не знал об Илье, о Марине, о том, что Тамара ждет ребенка. Он знал только одно: эта женщина — его личная гроза. И он не собирался от неё прятаться. Потому что инженер внутри него знал: если мост стоит на лжи, он рано или поздно рухнет. И лучше быть тем, кто разберет его по кирпичику, чем тем, кого раздавит обломками.

В воздухе пекарни всё еще витал запах корицы и старых книг. Запах новой жизни, которая пахла так горько и так сладко одновременно. Михаил закрыл глаза. Завтра он должен будет что-то предпринять. Но сегодня он просто сидел в темноте, слушая, как в тишине пекарни бьется его собственное, внезапно ожившее сердце. Этот день закончился, оставив после себя аромат хлеба и предчувствие великой бури.

Глава 8(Илья)

Утренний свет в квартире Марины был слишком агрессивным. Он не мягко ложился на подушки, как в их старой «сталинке» с Тамарой, а безжалостно рикошетил от стеклянных столов и зеркальных шкафов, выставляя напоказ всё то, что Илья не хотел замечать ночью.

Он открыл глаза и первым делом ощутил сухость во рту и этот липкий, приторный запах фуксии. Теперь он казался ему не ароматом страсти, а запахом дешевого освежителя, который забился в поры кожи. На прикроватной тумбочке валялись использованные ватные диски в разводах туши, а на полу — мокрое полотенце, которое Марина бросила вчера после душа.

Илья сел, чувствуя, как в пояснице неприятно тянет. Матрас в этой модной квартире был неоправданно мягким — спина, привыкшая к жесткому ортопедическому основанию дома, протестовала.

На кухне что-то с грохотом упало. Илья вздрогнул, накинул халат — тоже новый, шелковый, в котором он чувствовал себя скорее персонажем дурного кино, чем собой — и вышел из спальни.

Марина, в одной футболке и с хаосом на голове,подошла к Илье

— Внизу кофейня, сходим — позавтракаем, — Марина обвила его шею руками, заглядывая в глаза. — Слушай, Илюш… Сегодня же десятое. Хозяйка за квартирой придет. Там пятьдесят пять тысяч плюс коммуналка. Ты же помнишь?

Илья кивнул, ощущая, как внутри ворохнулось что-то холодное. Пятьдесят пять тысяч за аренду этой «стекляшки». Плюс налоги за свою квартиру, которую он благородно оставил Тамаре. Плюс…

— И про кольцо не забудь, — она игриво прикусила его мочку уха. — Мы же договорились. В «Аметисте» отложили тот изумруд. Сказали, до вечера подержат. Ты же мой король?

— Твой, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Когда Марина ушла в ванную, он вернулся в спальню и достал из сейфа — маленького, встроенного в шкаф — тот самый пухлый конверт. «Ремонтные». Триста тысяч рублей, которые они с Тамарой откладывали два года, отказывая себе в отпуске и новой одежде.

Он выложил пачки на кровать. Пятьдесят пять — аренда. Сорок — кольцо. Рестораны за последнюю неделю — еще около тридцати. Такси, доставка еды, какие-то «необходимые» Марине мелочи типа сыворотки для лица за восемь тысяч…

Илья сглотнул. В конверте оставалось чуть меньше ста пятидесяти тысяч. Половина за одну неделю.

«Ничего, — успокоил он себя. — Это просто стартовые расходы. Праздник начала новой жизни. Потом войдем в колею. Я заработаю, я ведущий менеджер, в конце концов».

Но в глубине души он знал: его зарплата — стабильная, но не резиновая — не потянет «королевскую» жизнь Марины. Тамара умела распоряжаться деньгами так, что они казались бесконечными. У них всегда была отложена сумма на черный день, на зубы, на страховку машины. С Мариной «черным днем» был каждый понедельник.

В офисе день не задался. Коллеги, которые раньше заискивающе заглядывали ему в рот, теперь как-то странно замолкали, стоило ему войти в столовую. Он чувствовал за спиной их взгляды. Сочувствующие? Осуждающие?

Обедал он покупным салатом из супермаркета — пластмассовый помидор, вялая трава и пересоленная курица. Он вспомнил домашние обеды, которые Тамара заботливо собирала ему в стеклянные контейнеры. Домашние котлеты с пюре, голубцы, гречка с грибами… Всё это было таким привычным, что он перестал это ценить, считая чем-то само собой разумеющимся, как воздух. Сейчас ему этого воздуха катастрофически не хватало.

К трем часам дня Илья почувствовал непреодолимое желание услышать голос жены. Нет, не извиниться. Боже упаси. Он просто хотел… убедиться. Что она страдает. Что она не справляется без него. Что она осознала, кого потеряла.

Он достал телефон, нашел контакт «Тома». Он представил, как она сейчас сидит в их пустой кухне, смотрит на неоплаченные квитанции и плачет. Ему стало её почти жалко.

«Позвоню, — решил он. — Спрошу, как дела. Может, предложу подкинуть пару тысяч на продукты. Проявлю благородство».

Он нажал кнопку вызова.

— Абонент временно недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение… — пропел механический голос.

Илья нахмурился. Наверное, в библиотеке связь плохая. Он подождал десять минут и набрал снова. Тот же результат. На пятый раз он понял: это не связь. Его номер в черном списке.

Его, Илью Маслякова, мужчину, на котором держался весь её мир, заблокировали как навязчивого рекламного агента.

— Да как она… — он со злостью бросил телефон на стол. — Мышь библиотечная! Решила характер показать? Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя интернет отключат за неуплату.

Кровь прилила к лицу. Ущемленное самолюбие ныло, как больной зуб. Он ожидал чего угодно: истерик, звонков его матери, визитов на работу с просьбами вернуться. Но это ледяное молчание выбивало почву из-под ног.

Вечером, после покупки кольца (изумруд оказался меньше, чем на фото, а цена — выше), Илья заехал в торговый центр за продуктами. Ему нужно было купить стейки — Марина заявила, что хочет романтический ужин.

У входа в супермаркет он столкнулся с Зоей.

Лучшая подруга Тамары выглядела на удивление хорошо. На ней было новое пальто — яркое, терракотовое, и она о чем-то весело переговаривалась по телефону. Увидев Илью, она не отвела взгляд и не нахмурилась. На её губах заиграла странная, почти сочувственная усмешка.

— О, Илюша! — она демонстративно оглядела его с ног до головы. — Как жизнь молодая? Что-то ты осунулся. Под глазами тени, халат, небось, жмет?

— Здравствуй, Зоя, — Илья постарался выпрямить спину и выглядеть максимально успешно. Пакет с логотипом дорогого ювелирного он выставил вперед. — Жизнь прекрасна. Наслаждаюсь свободой. А ты что, всё за Тому хлопочешь? Квартира-то не просолилась от её слез?

Зоя рассмеялась. Громко, искренне.

— От слез? Илюша, ты о чем? Тома сейчас такая занятая, ей плакать некогда. У человека жизнь началась, понимаешь? Глаза светятся, спина прямая. Мы вот вчера в театр ходили, так на неё мужчины шеи сворачивали. Один даже букет прислал.

Илья почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Букет? — переспросил он, теряя лицо. — Какой еще букет? Кому она нужна со своими книжками?

— Ну, это ты так думал, — Зоя подошла ближе, и в её взгляде он прочитал нескрываемое торжество. — Ты же считал её предметом интерьера. А оказалось, она — женщина. Красивая, статная. И знаешь что, Илья? Она мне вчера сказала, что у неё такое чувство, будто она из подвала на свет вышла. Воздуха, говорит, много стало. Дышится легко. Без твоего нытья про квитанции и твоих вечно грязных носков под диваном.

— Врет она всё! — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Играет на публику! Она без меня — ничто!

— Ну, тешь себя этой мыслью, — Зоя поправила шарф. — Только не вздумай ей звонить. Она тебя не просто заблокировала, она тебя из памяти стерла. Как старую опечатку в книге. И замок в квартире сменила,так что ты навсегда ее адрес забудь! Понятно тебе...«король». Смотри, корона не жмет? А то, я гляжу, лицо-то у тебя всё равно какое-то серое. На фуксию аллергия, не иначе?

Она прошла мимо, обдав его запахом свежего морозного воздуха и уверенности.

Илья стоял посреди торгового центра, сжимая в одной руке пакет с кольцом, а в другой — корзинку для покупок. Слова Зои про «букет» и «мужчин» крутились в голове, как назойливая муха. Он не верил. Не хотел верить. Тамара не могла так быстро измениться. Это была постановка. Сговор.А квартира..Да и пусть подавится своей квартирой..У меня вон ...новая жизнь..новые покупки...

Но почему-то стейки, которые он в итоге купил, казались ему кусками старой резины.

Когда он вернулся к Марине, она встретила его восторженным визгом, увидев коробочку с кольцом. Она крутилась перед зеркалом, фотографируя руку для соцсетей, и щебетала о том, куда они пойдут завтра.

— Илюш, а давай на выходные в загородный отель? Там такой спа-комплекс открылся!

Илья сидел на диване, глядя, как она позирует. Она была красивой. Она была яркой. Она пахла фуксией. Но в этот момент он вдруг отчетливо, до физической боли, захотел оказаться в своей старой кухне. Где пахнет свежевыпеченным пирогом, где тишина не давит, а убаюкивает, и где женщина с серыми глазами смотрит на него не как на кошелек, а как на человека.

Он залез в карман, нащупал конверт. Там оставалось сто десять тысяч. Завтра — загородный отель.

Илья закрыл глаза. Внутренний голос, который он так долго глушил, наконец-то прорезался. И этот голос шептал ему: «Ты совершил глупость, Илья. Огромную, непоправимую глупость».

Но признаться в этом самому себе значило признать поражение. А Илья Масляков проигрывать не умел. Или думал, что не умеет.

— Конечно, поедем, Мариш, — сказал он, выдавливая улыбку. — Всё, что захочешь.

Он не знал, что за этой улыбкой уже прятался страх. Страх перед будущим, в котором деньги закончатся раньше, чем Марина успеет наиграться в королеву. И страх перед прошлым, которое, оказывается, прекрасно обходилось без него.

Глава 9

Ноябрьское утро в новой квартире на набережной не имело ничего общего с теми серыми рассветами, которые я годами встречала в нашей с Ильей тесной «двушке». Там солнце едва пробивалось сквозь налет промышленной пыли и кухонного чада, здесь же оно вваливалось в огромные окна бесцеремонно, заливая паркет цветом старого золота.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Река внизу казалась отлитой из свинца, по ней лениво ползли ледяные крошева, похожие на обрывки несбывшихся снов. Квартира Анны Ивановны пахла благородно: мастикой, сухими травами и тем особенным духом достатка, который не купишь в мебельном центре. Это был запах покоя, но я чувствовала себя здесь временным гостем, контрабандистом, пробравшимся в чужую, слишком красивую жизнь.

На бюро, рядом со стопкой старых книг, стояла малахитовая шкатулка. В утреннем свете её зеленые узоры казались глазами дикого зверя, затаившегося в ожидании прыжка. Я подошла и коснулась крышки. Камень был ледяным.

«Ты больше не тень, Тома», — прошептала я своему отражению в высоком зеркале.

Отражение ответило мне бледностью и непривычно прямой спиной. Новый кашемировый джемпер цвета топленого молока делал меня мягче, скрывая ту колючую худобу, что появилась после ухода Ильи. Но глаза… глаза выдавали меня. В них больше не было библиотечного смирения.

Телефон на столе коротко вибрировал. СМС от Михаила.

«Нам нужно поговорить. Не в пекарне. В три у лодочной станции на старой пристани».

Внутри что-то екнуло. Лодочная станция — место открытое, продуваемое всеми ветрами, совершенно неподходящее для светских бесед. Значит, разговор будет жестким. Михаил — человек дела, инженер до мозга костей, и моя тайна явно начала разъедать его привычную картину мира, как кислота.

Я оделась быстро, выбрав длинное пальто и плотный шарф. Утренняя тошнота, ставшая моим постоянным спутником, на мгновение сжала горло, но я привычно заглушила её глотком воды с лимоном. Крошечная жизнь внутри меня требовала стойкости.

Старая пристань встретила меня пронзительным воем ветра в стальных тросах. Лодки, вытащенные на берег, лежали вверх килями, похожие на выброшенных на берег китов. Михаил уже был там. Он стоял у самого края причала, засунув руки в карманы тяжелой куртки. Его седина на ветру казалась серебряной, а фигура — высеченной из того же гранита, что и набережная.

Я подошла почти бесшумно, но он обернулся сразу, будто почувствовал мой шаг.

— Спасибо, что пришли, Тамара, — сказал он. Голос его был сухим, лишенным той теплоты, которую я слышала в пекарне.

— Вы выбрали странное место для встречи, Михаил Андреевич, — я поправила шарф, чувствуя, как ветер кусает щеки.

Он посмотрел на реку, сощурив глаза.

— Здесь не подслушать. И здесь нельзя спрятаться за вежливой улыбкой. Скажите мне прямо… Кто вы? И почему вы смотрите на моего сына так, будто у вас на него выписана закладная?

Прямота его вопроса была подобна удару. Я знала, что Пётр советовал ждать результатов ДНК, не рубить с плеча, но глядя в эти честные, измученные сомнением глаза, я поняла — ложь больше не пройдет.

— Я не охотница за наследством, Михаил, — я сделала шаг к нему. — И мне не нужны ваши пекарни. Двадцать лет назад, двенадцатого мая, в роддоме номер четыре я родила сына. Мне сказали, что он умер. Но перед смертью акушерка призналась… — я замолчала, чувствуя, как голос дает трещину. — Произошла подмена. Две женщины с одной фамилией. Маслякова Тамара и Маслякова Наталья.

Михаил резко побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, заметно дрогнули.

— Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? — его голос упал до шепота, в котором слышался свист приближающейся бури. — Наталья… моя жена… Она не могла. Она не знала!

— Я не виню Наталью, — быстро добавила я. — Акушерка сказала, что всем заправлял её брат. Геннадий.

Михаил дернулся, как от пощечины. Имя брата покойной жены явно попало в цель.

— Гена… — прохрипел он. — Он всегда говорил, что решит любую проблему. Наталья была в депрессии, она бредила ребенком. Когда я вернулся из командировки,Наталью еще не выписали.Мне показали ребенка,я конечно сразу во вс е поверил.. Всё было так… логично. Справки, выписки. Гена тогда всё организовал, даже переезд в другой район.

Михаил зашагал по причалу, тяжело топая ботинками по дереву. Он выглядел как человек, чей дом внезапно начал складываться внутрь себя.

— Мы были счастливы, понимаете? — он обернулся ко мне, ив его взгляде была такая мука, что мне захотелось отвести глаза. — Я растил его как своего. Каждая царапина на его коленке, каждый его первый шаг… Это была моя жизнь. И теперь приходите вы и говорите, что всё это — ворованное? Что моё счастье построено на ваших костях?

— Я не хочу разрушать его жизнь, Михаил. Клянусь. Я просто хочу, чтобы правда перестала меня душить.

Ветер усилился, швырнув нам в лица горсть ледяной крошки. Михаил замер, глядя на меня. Ярость в его глазах медленно сменялась чем-то другим — болезненным узнаванием. Он начал сканировать моё лицо, словно сверял его с чертежом.

— Пойдемте отсюда, — внезапно сказал он. — Вы замерзли. И я… мне нужно присесть.

Мы зашли в крошечное кафе «У моста», где пахло дешевым кофе и корицей. Здесь было почти пусто. Михаил заказал чай и долго смотрел, как чаинки кружатся в прозрачном стакане.

— Артём… он совсем на меня не похож, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе. — Я всегда думал — в деда пошел. Или просто «породы» Натальи в нем больше. Но вчера, когда вы стояли рядом… У него ваш разворот плеч. И глаза. Эти серые глаза с темным кольцом. Я инженер, Тамара. Я верю в статистику и вероятность. Таких совпадений не бывает.

Я молчала, грея пальцы о чашку. Мне хотелось рассказать ему всё: про Илью, про его предательство, про то, что я теперь тоже не одна. Но я боялась спугнуть ту хрупкую нить доверия, что протянулась между нами.

— Он любит возиться с тестом, — вдруг улыбнулся Михаил, и эта улыбка была горькой. — С трех лет на кухне. Я думал — гены пекаря проснулись, хотя я сам к этому пришел поздно. А вы говорите — ваш отец был скрипичным мастером?

— Да. Он чувствовал дерево пальцами. Говорил, что в каждом бруске живет душа. Видимо, Артём чувствует так же… только муку.

Михаил закрыл лицо руками. Мы сидели в этом безликом кафе, два человека, чьи жизни были переплетины чужой преступной волей, и тишина между нами была тяжелее любого разговора.

— Что вы намерены делать? — спросил он через минуту, убирая руки от лица. Взгляд его стал жестким. — Генетическая экспертиза? Суд?

— Я наняла человека, — честно ответила я. — Петра Сафронова. Он собирает доказательства. Но я не пойду в суд, пока не буду уверена, что это не убьет Артёма. Он любит вас, Михаил. Вы для него — всё.

— А вы? Вы готовы остаться «той женщиной из пекарни» навсегда?

Я посмотрела в окно. На другой стороне улицы, у автобусной остановки, я увидела знакомую фигуру. Артём. Он стоял с друзьями, что-то весело рассказывал, размахивая руками. Высокий, яркий, живой. Мой сын. Моя кровь.

Я инстинктивно вжалась в спинку стула, прячась в тени занавески.

— Почему вы боитесь его? — Михаил проследил за моим взглядом.

— Я боюсь его ненависти, — прошептала я. — Для него я — чужак, посягнувший на его мир. Если правда выйдет наружу сейчас, он возненавидит меня за то, что я не Наталья. За то, что я живая.

Михаил долго смотрел на сына через стекло. В его глазах отражалась такая борьба, что мне стало физически больно. Он осознавал, что его «идеальная» память о жене — это фасад, за которым скрывалось похищение.

— Геннадий всегда был… — Михаил запнулся. — Он был покровителем того роддома. Помню, как он хвастался связями с главврачом Волковым. Я тогда думал — меценат. А он просто готовил почву.

Мы вышли из кафе, когда сумерки уже начали заливать город фиолетовой краской. У входа Михаил задержал мою руку. Его ладонь была горячей и шершавой.

— Я найду ответы, Тамара. Я подниму архивы Натальи. У неё был сейф, к которому я никогда не прикасался. Если там есть хоть что-то… я скажу вам.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Домой я возвращалась пешком. Город кутался в туман, фонари зажигались один за другим, похожие на светлячков в банке. В прихожей новой квартиры я бессильно привалилась к двери. Тошнота накатила новой волной — резкая, властная.

Я прошла в ванную, умылась ледяной водой и посмотрела в зеркало. Взгляд упал на тумбочку, где под салфеткой лежал мой тест на беременность. Две полоски. Мой личный якорь в этом бушующем океане.

В тишине квартиры раздался звонок телефона. Пётр Сафронов.

— Тамара Петровна, — голос следователя был собранным. — У меня новости. Я пробил Геннадия. Он действительно курировал четвертый роддом. Но это не всё. Ваш бывший, Илья Масляков… он начал наводить справки.

Сердце пропустило удар.

— Какие справки?

— Он ищет ваш новый адрес. Видимо, кто-то в библиотеке проговорился о наследстве. Будьте осторожны. Илья — человек мелочный, а такие люди в отчаянии становятся опасными. Ключ от сейфа, который вы нашли… возможно, в нем есть то, за чем он придет.

Я отключила вызов и посмотрела на малахитовую шкатулку в гостиной. Она стояла в лунном свете, безмолвная и величественная.

Круг сужался. С одной стороны — Михаил, который начал сомневаться в своей жизни. С другой — Илья, который почуял запах денег. А в центре — я. Женщина, которая больше не хотела быть невидимкой.

Я подошла к шкатулке и приложила к ней ладонь. Камень больше не казался холодным. Он казался пульсирующим. Правда выходила на свободу, и она пахла не нафталином, а надвигающейся грозой. Грозой, которая смоет всё лишнее.

«Я справлюсь», — прошептала я в пустоту. — «Ради них обоих. Я справлюсь».

За окном первый настоящий снег начал укрывать набережную тонким белым саваном, пряча грязь и огрехи осени. Но я знала: завтра снег растает, и то, что скрыто, станет явным. Время шепота закончилось. Наступало время крика.

Глава10(Михаил)

(от лица Михаила)

Тесто сегодня было капризным. Оно не желало дышать, липло к рукам тяжелой, безжизненной массой и словно впитывало в себя ту свинцовую тревогу, что осела у меня в груди после вчерашнего разговора на пристани. В цеху стоял привычный жар от печей, пахло поджаристой корочкой и дрожжами, но этот уютный, выверенный годами мир больше не казался мне крепостью.

Я — инженер. Моя жизнь всегда строилась на расчетах, на сопротивлении материалов и жестких графиках. Мост стоит, потому что каждая балка на своем месте. Артём был главной опорой моего моста. Двадцать лет я не сомневался в прочности этой конструкции. А вчера одна женщина в сером пальто, с глазами цвета грозового неба, просто указала мне на трещину в самом фундаменте.

— Усталость металла, — прошептал я, глядя, как медленно вращается лопасть тестомеса.

Но это была не усталость. Это был скрытый дефект, заложенный еще при заливке бетона.

Я оставил Артёма за старшего в цеху — парень возился с партией бездрожжевого хлеба, сосредоточенно хмурясь. Глядя на его профиль, я снова, как и вчера, поймал себя на предательской мысли: я искал в нем Наталью. Искал её мягкий подбородок, её манеру прикусывать губу. Но видел только Тамару. Ту же линию бровей, те же длинные пальцы, которые сейчас ловко формовали тесто.

Я поднялся в нашу квартиру над пекарней. Здесь всё еще хранились вещи Натальи. Семь лет прошло, а я так и не решился до конца избавиться от её присутствия. В спальне пахло пылью и какими-то старыми лекарственными травами — она увлекалась ими в последние годы, пытаясь заглушить вечный, беспричинный страх в глазах.

В углу стоял старый секретер из красного дерева. Тяжелый, массивный, с откидной крышкой. Это была территория Натальи, её «тихая гавань», куда я никогда не заглядывал без спроса. Даже после её смерти я лишь протер пыль, не решаясь вскрыть замок. Инженерная этика: не ломай то, что не ты строил.

Но сегодня этика отступила перед необходимостью выжить.

Замок поддался не сразу. Сталь была качественной, старой закалки. Мне пришлось использовать тонкую отвертку и приложить ровно столько усилий, чтобы механизм щелкнул, не раздробив дерево. Крышка откинулась, обдав меня запахом застоявшихся духов — тяжелых, сладких, которыми Наталья начала пользоваться сразу после рождения сына. Словно пыталась ими что-то замаскировать.

Внутри царил идеальный, почти пугающий порядок. Папки были разложены по цветам, документы — по датам.

Я начал листать бумаги. Сначала шли квитанции за квартиру, страховки, старые письма. И вот, в самом низу, я нащупал плотную папку из искусственной кожи. На ней не было надписей.

Внутри лежали медицинские документы за май 2003 года. Мои пальцы коснулись пожелтевших страниц, и я почувствовал, как по позвоночнику пополз холод.

Квитанция на крупную сумму — эквивалент стоимости хорошей иномарки по тем временам. Получатель: Волков А. И. Назначение платежа: «Благотворительный взнос на развитие роддома №4». Дата: 13 мая 2003 года. На следующий день после того, как мне сообщили, что сын «чудесным образом выжил».

Я перевернул страницу. Результаты анализов. Группа крови Артёма — первая положительная. У меня — вторая. У Натальи — вторая. По законам биологии у нас не мог родиться ребенок с первой группой. Это базовый уровень, школьная программа. Я знал это, но тогда, в эйфории возвращения из Заполярья, я просто не заглядывал в эти графы. Я верил Геннадию. Геннадий был богом нашей семьи, он решал всё.

А потом я нашел письмо. Оно лежало в отдельном конверте, без марки, явно переданное из рук в руки. Почерк Геннадия — размашистый, властный, не терпящий возражений.

«Наташа, прекрати истерики. Я сделал то, что должен был сделать брат. Этот мальчик — твой шанс не сойти с ума и не потерять мужа. Миша слишком прямолинеен, он примет всё за чистую монету, если ты не будешь реветь по углам. В архивах всё чисто. Волков получил своё и уедет из города через месяц. Живи спокойно. Артём — твой сын, и больше никогда не смей произносить имя "Волков" в моём присутствии. Это опасно для всех нас».

Я опустился на стул, чувствуя, как стены комнаты начинают сжиматься. Письмо дрожало в моих руках. «Волков получил свое». Эти слова вошли в меня, как каленые гвозди.

Геннадий не просто «помог». Он совершил преступление. А Наталья… Наталья знала. Она знала все эти двадцать лет. Каждый раз, когда она обнимала Артёма, она знала, что за дверью какой-то квартиры в этом городе умирает от горя другая мать. Женщина в сером кардигане, которая двадцать лет считала себя «пустоцветкой».

Я вспомнил Наталью в последние месяцы её жизни. Её внезапные приступы паники, её нежелание ходить в людные места, её страх перед любыми расспросами о родах. Я думал — слабое здоровье. А это была совесть. Совесть, которая съедала её изнутри, пока не добралась до сердца.

— Значит, мост стоял на гнили, — вслух произнес я.

Внизу, в цеху, что-то громко упало, послышался смех Артёма. Живой, звонкий смех. Мой сын. Мой… или нет?

Я встал и подошел к окну. Сумерки заливали старый квартал густым фиолетовым соусом. В окнах напротив зажигались огни. Где-то там, в своей новой пустой квартире, сидела Тамара. Жертва, которой мы — моя семья — сломали хребет двадцать лет назад.

Я чувствовал себя соучастником. Каждая минута моего счастья, каждая гордость за успехи сына, каждый его день рождения — всё это было оплачено её горем. Геннадий купил её будущее, чтобы обеспечить моё....

Так,сидя в раздумье,я не заметил как сгустились сумерки......

Я вернулся в спальню Артёма. Он спал, раскинув руки, — привычка, которая всегда казалась мне такой милой. В лунном свете его лицо было беззащитным. Я смотрел на его пальцы — длинные, тонкие пальцы скрипичного мастера. Пальцы Тамары.

В этот момент я понял, что инженер во мне окончательно проиграл отцу. Расчеты были верны: Артём не мой по крови. Балка не совпадает с пазом. Но если я сейчас разрушу этот мост, обломками придавит и Артёма. Он любит меня. Для него я — весь мир. И если он узнает, что его «мама Наташа» — воровка, а «папа Миша» — слепец…

Я вспомнил Илью, мужа Тамары. Тамара сказала, что он бросил её, назвал пустой. Этот человек — еще одна деталь в этом чудовищном механизме. Пётр, её знакомый, предупреждал, что Илья начал наводить справки.

— Крысы бегут с корабля, — прошептал я.

Я собрал все документы из секретера, запер его и спустился вниз. Мне нужно было что-то делать. Просто печь хлеб я больше не мог.

Я достал телефон и долго смотрел на номер Тамары. Мне хотелось позвонить, попросить прощения, сказать, что я всё нашел. Но что-то меня остановило. Сопротивление материалов. Если дать нагрузку слишком резко, конструкция лопнет.

Мне нужно было увидеть её еще раз. Увидеть не как «покупательницу», а как женщину, у которой Геннадий украл жизнь.

Я вернулся к столу, взял кусок остывшего теста и начал его мять. Сильно, до боли в суставах. Тесто было холодным. Как истина, которую я только что вскрыл.

Моя жена Наталья была соучастницей. Мой шурин Геннадий — преступником. А я… я был тем, кто двадцать лет пользовался плодами их кражи.

— Материалы не выдержали нагрузки, — сказал я пустоте цеха. — Но Артём всё еще мой сын. Или я так только думаю?

Я знал, что завтра всё изменится. Завтра я встречусь с Тамарой не на пристани, а на территории правды. И мне придется решить: стать тем, кто разберет этот гнилой мост по кирпичику, или тем, кто попытается построить на его месте новый.

Последняя мысль перед тем, как уйти в подсобку умываться: у Артёма её глаза. И теперь, когда я это знаю, я вижу их в каждой тени, в каждом отражении. Мы больше не чужие люди, Тамара. Мы связаны преступлением, которое совершили за нашей спиной. И я обещаю — я больше не буду закрывать глаза.

Эта глава моей жизни закончилась, оставив в воздухе запах гари и старых тайн. Мост рухнул. Пора строить переправу.

Глава11

Проснуться в чужой роскоши оказалось сложнее, чем я представляла. Потолки высотой в три с лишним метра, украшенные едва заметной лепниной, словно давили на меня своим историческим весом. Мое тело, привыкшее к тесноте и низкому небу типовой пятиэтажки, здесь чувствовало себя неуютно, как старая библиотечная книга, по ошибке затесавшаяся в отдел дорогого глянца.

Ноябрь за окном выдал очередную порцию серой хляби. Река внизу, под окнами «сталинки», казалась густым киселем, лениво перекатывающим куски мутного льда. Я села на край кровати, и в ту же секунду мир привычно качнулся. Тошнота — теперь я знала её в лицо — была не просто симптомом. Это был крошечный, но властный голос внутри меня, требующий внимания и сил.

— Хорошо-хорошо, я поняла, — прошептала я, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Мы сейчас поедим.

Я прошла в гостиную. Малахитовая шкатулка на старинном бюро выглядела в утреннем свете почти черной. Она больше не прятала тайн — она их транслировала. Каждый раз, проходя мимо, я кожей чувствовала холод этого камня. Вчера я долго рассматривала фотографию своих родителей. Мой отец. У него был тот же упрямый разворот плеч, который я увидела у Артёма за прилавком. Та же манера хмуриться, когда он сосредоточен.

Кровь. Она не просто течет по венам. Она — это зашифрованный код, который я обязана была взломать.

Телефон на кухонной стойке ожил, завибрировав так резко, что я вздрогнула.

— Я во дворе. Машина серая, номер 402, — голос Петра Семеновича в трубке звучал как сухой хруст осенней ветки.

Я накинула длинное пальто, замоталась в шарф и вышла. В подъезде пахло старым деревом и чистотой.

Машина Петра Сафронова стояла в тени голых лип. Сам он сидел за рулем, не заглушая мотора. Салон пропах табаком и дешевым освежителем с ароматом «хвои». Пётр протянул мне небольшой бумажный конверт и тонкий пластиковый футляр, внутри которого поблескивал стальной пинцет.

— Инструктаж короткий, Тамара Петровна, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. — Нам нужен биоматериал. Самый надежный вариант — волос с луковицей. Два-три штуки. Если не получится — любая вещь, на которой осталась слюна. Стаканчик, жвачка, салфетка. Но волос лучше. Лаборатория сделает экспресс-тест за три дня.

Я взяла конверт, и мои пальцы мелко задрожали.

— Пётр Семенович, это… это же как преступление. Михаил Андреевич мне доверяет. Он вчера на пристани… он открылся мне.

Пётр наконец повернул голову. Его глаза, выцветшие, как старая форма, смотрели на меня без капли сочувствия. Только с жестким прагматизмом.

— Доверие — это роскошь для тех, кто не терял детей. Михаил защищает свой мир. Вы — свой. Если вы сейчас отступите, вы до конца жизни будете покупать у него хлеб и гадать: «мой или не мой». А Илья тем временем вынюхает ваш новый адрес и устроит вам такой ад, что тошнота вам покажется райским наслаждением. Выбирайте.

Он был прав. У меня не было времени на чистоплюйство. Я молча спрятала футляр в сумку.

— И еще, — добавил он, когда я уже открывала дверцу. — Илья вчера крутился у вашей старой библиотеки. Выспрашивал у девочек, не уволились ли вы. Он ищет деньги, Тамара. Не подставляйтесь под удар.

В «Хлебном доме» сегодня было шумно. Суббота — день, когда люди не экономят на тепле. Запах свежей выпечки, который раньше казался мне благословением, сегодня ударил в ноздри с такой силой, что я на секунду зажмурилась, борясь с приступом дурноты.

— Тамара Петровна! — Артём увидел меня через плечо покупателя и широко улыбнулся.

Боже, эта улыбка. Она была такой искренней, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела, как он ловко подхватывает щипцами круассаны, как перешучивается с постоянными клиентами. Он был живым, настоящим, и он был… моим. Мой сын, которого я не укачивала, не лечила от простуд, не провожала в первый класс.

Михаил вышел из подсобки, вытирая руки о фартук. Увидев меня, он на мгновение замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от облегчения до глубокой, затаенной тревоги. После нашего разговора у воды маски были сорваны.

— Тамара, — он подошел ближе, мягко отстраняя Артёма. — Хорошо, что зашли. Вы сегодня еще бледнее, чем вчера.

— Просто закружилась голова, — соврала я, чувствуя, как пинцет в сумке жжет мне бедро через подкладку.

— Идите в кабинет. Я сейчас принесу чай с чабрецом, — он не спрашивал, он распоряжался. — Тёма, постой за кассой, я сейчас.

Кабинет Михаила был крошечным, зажатым между складом муки и пекарским цехом. Здесь пахло старым деревом, чертежами и чем-то очень надежным. На вешалке у двери висел рабочий фартук Артёма — тот самый, темно-коричневый, в котором он работал с утра. Парень переоделся в чистую футболку, когда наплыв покупателей увеличился.

Михаил вышел, прикрыв дверь.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я вскочила со стула. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно через стены. Пальцы не слушались, когда я выуживала футляр из сумки. Я подошла к фартуку. Ткань была грубой, пахла мукой и легким мужским парфюмом. Я начала лихорадочно осматривать воротник и плечи.

Ничего. Ни одной зацепки.

В коридоре послышались шаги и глухой голос Михаила — он о чем-то спорил с поставщиком. У меня было от силы тридцать секунд. Я провела рукой по ткани, и на сгибе плеча, там, где ворс был чуть грубее, увидела его. Короткий, темный волос, запутавшийся в нитях.

Я подхватила его пинцетом. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила добычу. Один. Нужен еще один. На груди, возле кармана, я нашла второй. Быстро, почти не глядя, запихнула их в конверт и заклеила его.

В ту же секунду щелкнула ручка двери. Я едва успела отпрянуть к окну, делая вид, что рассматриваю внутренний дворик.

— Вот, держите, — Михаил вошел, неся в руках большую керамическую кружку. От неё поднимался ароматный пар. — Чабрец и немного меда. Должно помочь.

Он поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был таким теплым, таким пронзительно-честным, что мне захотелось немедленно достать конверт, бросить его в печь и всё рассказать. О том, что я боюсь. О том, что я беременна. О том, что я только что предала его гостеприимство.

— Что с вами, Тамара? — он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Вы дрожите.

Он положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжелой и горячей. В этом жесте не было ничего двусмысленного — только мужская, вековая защита.

— Я просто… — я сглотнула ком в горле. — Я просто не привыкла, что обо мне кто-то заботится, Михаил Андреевич. Последние годы я была… функциональной принадлежностью.

Михаил нахмурился. Его пальцы на моем плече чуть сжались.

— Не говорите так. Вы — женщина, в которой жизни больше, чем во всем этом городе. Я это почувствовал еще в первый день. И то, что вы рассказали про роддом… я всю ночь думал об этом. Я начал проверять бумаги Натальи. Знаете, в её документах столько «белых пятен», что их не закрасить никакой краской. Мы найдем правду, Тамара. Вместе.

Я смотрела в его глаза — серые, как утренний туман — и понимала, что Пётр был прав. Михаил защищает свой мир, но он делает это благородно. А я… я действую как вор.

— Спасибо за чай, — я быстро отпила обжигающую жидкость. — Мне пора. Дела.

— Я провожу вас до машины, — он не отпускал мой взгляд.

— Нет, не нужно! — я почти выкрикнула это. — Тёма один на кассе. Я дойду сама.

Я вылетела из пекарни, не чувствуя земли. Колокольчик над дверью прозвенел как набат. На улице было зябко, но я расстегнула пальто, жадно глотая холодный воздух. В сумке лежал конверт с волосами Артёма. Жребий был брошен.

Я почти добежала до угла, когда заметила ЕГО.

Старая, побитая иномарка Ильи была припаркована через дорогу, прямо напротив «Хлебного дома». Он сидел внутри, не скрываясь. Я видела его профиль — он курил, прищурившись, и его взгляд был направлен точно на вход в пекарню.

Он не видел меня. Он ждал.

Илья выслеживал. Он уже понял, что я не просто «ушла», а ушла к ресурсу, который он считал своим по праву. В его глазах я видела ту самую жадную, мелочную злобу, которая заставила его забрать у меня даже кофемолку. Теперь он пришел за чем-то более крупным.

Я инстинктивно вжалась в нишу между домами. Моё сердце колотилось где-то в горле.

«Он узнает», — прошипел внутренний голос. — «Он всё испортит».

Илья выбросил окурок в окно и завел мотор. Машина медленно тронулась с места, проезжая мимо пекарни. Он внимательно рассматривал вывеску, словно оценивал стоимость кирпичей в кладке.

Я дождалась, пока он скроется за поворотом, и только тогда вышла из укрытия. Ноги были ватными. Пётр Сафронов ждал меня у подъезда моего нового дома.

— Достали? — спросил он, открывая окно машины.

Я молча протянула ему конверт.

— Пётр Семенович, мой бывший… Илья. Он был там. Он следил за пекарней.

Пётр взял конверт и на секунду задержал мою руку. Его взгляд стал ледяным.

— Этого следовало ожидать. Крыса почуяла сыр. Не выходите одна по вечерам, Тамара Петровна. И поставьте вторую дверь. Квартира Анны Ивановны — слишком лакомый кусок для такого, как он.

Я кивнула, не в силах говорить.

Сафронов уехал, а я осталась стоять на набережной. Ветер трепал мои волосы, река гудела внизу, а внутри меня, под сердцем, пульсировала новая жизнь, совершенно не знающая о том, в какой шторм она попала.

Я вошла в свою пустую, роскошную квартиру. Села на диван в гостиной, не снимая пальто.

Всё, что я делала раньше, было ради выживания. Но сегодня я поняла: теперь я воюю. На два фронта. С одной стороны — за любовь сына, которую я украла у Михаила. С другой — за свою жизнь, которую хочет отобрать Илья.

Я посмотрела на малахитовую шкатулку. Она больше не казалась мне холодной. Она казалась мне раскаленной.

— Ну что же, Илья, — прошептала я в пустоту. — Приходи. Я больше не та Тома, которую ты знал. И в этом доме больше не пахнет нафталином. Здесь пахнет грозой.

Я закрыла глаза, и мне почудился запах свежего хлеба. Запах Михаила. Мужчины, которому я только что солгала, чтобы спасти нас всех. Я знала: через три дня мир изменится навсегда. И назад дороги не будет. Ни для кого.

Глава12

Липкий запах переспелой малины и дешевых благовоний, который Марина называла «ароматом чувственности», теперь казался Илье запахом застоявшегося болота. Он открыл глаза и первым делом увидел на белом потолке трещину, которую раньше не замечал. Или просто не хотел замечать, ослепленный цветом фуксии.

В квартире было холодно. Огромные панорамные окна, которыми Марина так гордилась, безжалостно пропускали ноябрьскую сырость. Илья сел на кровати, чувствуя, как в пояснице привычно стреляет. Матрас был слишком мягким, «дизайнерским», и за три недели такой жизни спина Ильи начала всерьез тосковать по жесткому, почти спартанскому ложу в его старой спальне.

— Мариш, — позвал он хрипло. — Мариш, ты кофе варила?

Ответом ему была тишина, прерываемая лишь мерным гулом работающего холодильника. Илья встал, накинул шелковый халат — подарок Марины, в котором он чувствовал себя скорее карикатурным сутенером, чем серьезным мужчиной — и поплелся на кухню.

Вид кухни заставил его поморщиться. Гора пластиковых контейнеров из доставки еды высилась в раковине, как памятник бытовой беспомощности. Марина не готовила. Принципиально. Она говорила, что её руки созданы для маникюра, а не для чистки картошки. Вначале Илье это казалось шикарным — жизнь как в кино, никаких кастрюль и передников. Но сейчас, глядя на заветренный кусок пиццы на столе, он до колик в желудке захотел обычного, домашнего супа. Того самого, с прозрачным бульоном, который Тамара варила по субботам.

Его взгляд упал на кухонный остров. Там стояла кофемолка, которую он так лихо прихватил из дома. Она выглядела жалко. Марина пыталась измельчить в ней какой-то особый крупнокристаллический сахар для домашнего скраба, и мотор не выдержал. Прибор пах гарью и был покрыт липким налетом.

— Испортила, — буркнул Илья, тыкая пальцем в заклинившую кнопку. — Всё, к чему ни прикоснется, ломает.

Он прошел в прихожую, вытащил из шкафа свою куртку и извлек из внутреннего кармана тот самый конверт. Триста тысяч рублей. Его «свобода». Его «вступительный взнос» в новую реальность.

Он вытряхнул содержимое на тумбочку. Пальцы задрожали. Купюры были в основном пятитысячные, но их было пугающе мало.

— Так… Пятьдесят пять — аренда за первый месяц. Тридцать — кольцо. Пятнадцать — тот ужин в «Панораме». Десять — косметика…

Он считал, и внутри у него всё холодело. Праздник, длившийся двадцать дней, сожрал почти весь капитал. В конверте оставалось меньше двадцати тысяч рублей. А завтра — срок оплаты аренды за следующий месяц. Хозяйка квартиры, сухая женщина с глазами-рентгенами, предупредила сразу: «День в день, Илья Петрович. Без задержек».

— Твою мать… — Илья привалился спиной к стене. — Куда они делись? Как они могли так быстро кончиться?

Зарплата в строительной фирме была неплохой для семейного бюджета с Тамарой, но для аппетитов Марины она была лишь сдачей в супермаркете. Марина привыкла к «уровню». Она не смотрела на ценники. Она считала, что если мужчина «настоящий», то деньги у него материализуются из воздуха.

Дверь в ванную распахнулась, и вышла Марина — в облаке пара и всё того же удушливого запаха фуксии.

— О, ты проснулся, котик? — она чмокнула его в щеку, оставляя липкий след блеска. — Слушай, я там в инстаграме видела такие сапожки… Ну просто мечта! В «Гранд-Плазе» последний размер остался. Съездим после обеда?

Илья посмотрел на её сияющее, беззаботное лицо. На её безупречный макияж, на который уходило по два часа каждое утро.

— Мариш, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Давай притормозим. Деньги в конверте закончились. Нам нужно завтра платить за квартиру.

Марина замерла, натягивая на плечо лямку халата. Её взгляд мгновенно изменился. Куда-то исчезла «кошечка», и на Илью посмотрела холодная, расчетливая хищница.

— Закончились? — переспросила она, и в её голосе прорезался металл. — Илья, ты шутишь? Ты же говорил, что ты — ведущий менеджер! Что у тебя всё под контролем! Ты вытащил меня из моей уютной жизни, обещал, что я буду как за каменной стеной. И что теперь? Мне съезжать к маме в хрущевку, потому что мой «альфа-самец» не может заработать на аренду?

— Я зарабатываю! — вспыхнул Илья. — Просто расходы были… чрезмерные. Нам нужно начать экономить. Давай найдем квартиру попроще? На окраине?

Марина рассмеялась. Горько и зло.

— На окраине? Ты себя в зеркале видел, Илья? Тебе сорок пять, у тебя одышка и седина на висках. Единственное, чем ты мог меня заинтересовать — это надежность и достаток. Если этого нет… — она сделала паузу, выразительно оглядывая его обмякшую фигуру в шелковом халате. — То зачем ты мне такой красивый сдался? Мой бывший, Артур, хоть и был придурком, но на такси всегда находил. . Завтра в двенадцать хозяйка будет здесь. Разбирайся, Илья.С деньгами. Или мы оба окажемся на улице.

Она развернулась и ушла обратно в ванную, с грохотом захлопнув дверь.

Илья стоял посреди коридора, сжимая в руке пустой конверт. Его колотило. Он чувствовал себя обманутым. Его предали те самые идеалы, ради которых он растоптал Тамару.

Вместо того чтобы ехать в офис, где его ждал годовой отчет и недовольное лицо начальника, Илья сел в машину. Ноги сами привели его к пекарне Ему нужно было увидеть её. Невидимку. Серую мышь. Женщину, которая всегда молчала и всегда подчинялась.Он интуитивно знал,чо она здесь..Вчера он прождал ее тут около часа,но не дождался.Сегодня уж точно он ее не упустит.

Он припарковался недалеко от пекарни и стал ждать.

Ноябрьский ветер швырял в лобовое стекло горсти мокрого снега, похожего на размокшие ошметки туалетной бумаги. Илья Масляков сидел в своей «мазде», вцепившись в руль занемевшими пальцами. В салоне было зябко — печка работала на ладан, а экономить на бензине стало его новой, крайне унизительной привычкой.

В кармане куртки лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал уведомлениями от Марины.

«Илюш, ты скоро? У меня закончились патчи под глаза, купи в аптеке, те, что за три тысячи. И не забудь про вино!»

— Патчи… — прошипел Илья, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость. — Вино ей подавай. А на что мы завтра будем этот стеклянный склеп оплачивать, ты подумала, кукла?

Три недели. Всего три недели «свободной жизни», а он уже чувствовал себя как выжатый лимон, который к тому же забыли в пыльном углу. Триста тысяч «ремонтных» денег испарились, словно их и не было. Марина оказалась не просто «энергичной» — она была профессиональным пылесосом для купюр. Она не знала слова «дорого», она знала только «хочу».

Илья перевел взгляд на вход в пекарню «Хлебный дом».

Он увидел её через витрину. Тамара стояла у прилавка, и даже издалека он заметил, как она изменилась. На ней была не та бесформенная куртка, в которой она ходила последние пять лет, а новое, явно недешевое пальто. Спина прямая, голова поднята.

Внезапно Тамара пошатнулась. Илья подался вперед, едва не задев сигнал. Он видел, как она схватилась за край прилавка, как её лицо стало белым, словно свежевыбеленная стена. Из подсобки пулей выскочил этот… Абрамов. Илья скрипнул зубами. Пекарь подхватил Тамару под локоть, бережно, словно она была не библиотекаршей со стажем, а хрустальной вазой династии Мин.

— Гляди-ка, спасатель нашелся, — пробормотал Илья, сужая глаза.

Он видел, как Михаил усадил её на стул, как принес стакан воды. Они о чем-то говорили. Михаил выглядел встревоженным, он что-то настойчиво объяснял, жестикулируя своими огромными ручищами. А потом… потом он просто снял фартук, взял Тамару за руку и повел к выходу.

Илья вжался в сиденье, когда они вышли на крыльцо. Михаил накинул на плечи Тамары свой пиджак — жест такой запредельной, рыцарской заботы, что Илью едва не стошнило.

— Ах ты ж… — Илья задохнулся от возмущения. — Пока я там на объектах вкалываю, она тут романы крутит? Под носом у меня?

Он видел, как Михаил помог ей сесть в огромный черный внедорожник. Машина стоила как пять «мазд» Ильи, а может и больше. Когда внедорожник плавно тронулся с места, Илья, не раздумывая, завел мотор и пристроился следом, держа дистанцию в два автомобиля.

Он ожидал, что они поедут к их дому. Ожидал, что сейчас застукает их в «своей» спальне. Но внедорожник свернул совсем в другую сторону.

Набережная. Самый дорогой район города, где каждый кирпич в кладке стоил как месячная зарплата среднего менеджера. Машина Михаила остановилась у величественного дома-сталинки с коваными воротами и лепниной под карнизами.

Илья припарковался за мусорными баками, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе кадыка. Он видел, как Михаил вышел, обошел машину и открыл дверь для Тамары. Он вытащил из багажника несколько крафтовых пакетов и… Тамара достала из сумочки ключ. Свой ключ.

Она не вошла туда гостьей. Она вошла туда хозяйкой. Михаил просто помог ей донести сумки до подъезда, что-то сказал, улыбнулся и, коротко кивнув, вернулся к машине.

Илья остался сидеть в своей промерзшей «мазде». Мир вокруг него окончательно сошел с ума.

«Значит, вот как, — думал он, и его мысли были похожи на ядовитых пауков. — Наследство? Какое наследство? Откуда у этой серой мыши квартира на набережной? Она врала мне. Всё это время она прикидывалась нищей, экономила на моих обедах, заставляла меня откладывать копейки на ремонт, а сама копила на этот замок? Или… или это пекарь её купил?»

Он вспомнил лицо Абрамова. Спокойное, уверенное, властное. Нет, такие мужики не покупают библиотекарш просто так. Значит, между ними всё серьезно. Значит, Тамара — его билет в ту жизнь, где не нужно считать рубли на патчи для Марины.

Илья посмотрел на свои руки. На воротник рубашки, который уже не казался таким белоснежным. Он вспомнил квартиру Марины — горы грязной посуды, запах фуксии, вечный шум. И сравнил с этой тишиной на набережной. С этим достоинством, которое внезапно обрела его жена.

— Она меня обманула, — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Она обворовала наш брак! Она скрыла активы! Это же… это же совместно нажитое!

В его голове, привыкшей всё пересчитывать в личную выгоду, мгновенно выстроился план. Если он сейчас разведется, он останется с Мариной, пустым конвертом и долгами. Если же он «одумается»… Если он приползет обратно, повинится, скажет, что Марина была бес попутал… Тамара — она же добрая. Она же бесхребетная. Она двадцать лет терпела его характер, его гулянки, его пренебрежение. Она простит.

«Я должен вернуться, — осенило его. — Я просто обязан спасти наш брак. Ради неё. Ради нас. И я даже готов… да, я буду выше этого. Я сделаю вид, что не знаю про этого пекаря. Я проявлю благородство. Я скажу: "Тома, я всё осознал. Я прощаю тебя за твою интрижку от одиночества. Давай начнем сначала в этом прекрасном доме"».

Он уже видел эту картину: он сидит в кресле у окна с видом на реку, Тамара подает ему чай (в нормальной чашке, а не в пластике), и больше никто не требует у него денег на сапоги. Абрамов? Абрамов исчезнет, как только законный муж вернется на территорию.

Илья завел машину. Его эго, которое еще утром валялось под плинтусом, теперь раздулось до размеров этого дома на набережной. Он больше не чувствовал себя неудачником. Он чувствовал себя охотником, который нашел спрятанный клад.

— Погоди, Томочка, — ухмыльнулся он, выруливая со двора. — Твой Илюша скоро будет дома. И мы еще посмотрим, кто здесь «пустой».

Он не заметил, как из-за угла дома вышел Пётр Сафронов. Бывший опер проводил взглядом побитую «мазду» и сплюнул на серый снег. Пётр знал этот тип людей. Он видел их в допросных — мелких, жадных, уверенных в своей безнаказанности.

Илья ехал к Марине, чтобы забрать свои вещи. Он уже придумал, как скажет ей, что она «не оправдала его доверия». Ему было плевать на её слезы. Его ждала сталинка, антиквариат и женщина, которую он планировал снова превратить в свою тень.

Он еще не знал, что Тамара в этот момент сидит на полу своей новой гостиной, прижимая к груди голубую бирку из роддома.

Он не знал, что Михаил Абрамов уже нашел письмо Геннадия.

И он совершенно не подозревал, что в малахитовой шкатулке больше нет места для него. Там было место только для правды. А правда — это то единственное, что Илья Масляков не мог ни купить, ни украсть.

Глава 12 закончилась, оставив за собой шлейф выхлопных газов и запах большой, грязной игры. Илья шел ва-банк, не подозревая, что карты в этой колоде уже давно краплены не им.

Глава13

Ноябрьский дождь вперемешку с ледяной крошкой барабанил по крыше моей старой «мазды» так, будто пытался проломить металл. Я сидел на переднем сиденье, зажатый между собственной спортивной сумкой и пакетом с грязным бельем.

Тридцать минут назад Марина, моя «яркая, живая Марина», закрыла передо мной дверь. Без криков, без слез. Просто выставила сумку на коврик и сказала:

— Илюш, ты хороший мужик. Но я привыкла к комфорту, а не к твоим финансовым планам. Прости.

Я не стал унижаться. Просто забрал вещи и ушел.Но идти мне было особенно некуда.В квартиру,в которой мы жили с Тамарой, доступ мне был закрыт