Налоги
Пособие для взрослых
Сергей Кирницкий

Оформление обложки Created with Grok

© Сергей Кирницкий, 2026

ISBN 978-5-0070-9155-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Кто платит вместо вас

0.1. Двое с одной площадки

Сергей, тридцать четыре года, медбрат. Четвёртый этаж обычного панельного дома, квартира у лифта. Работает в отделении, где лежат после операций: капельницы, уколы, перевязки, ночные смены — ночь через две. Оклад со всеми надбавками — сорок пять тысяч в месяц.

Это цифра из трудового договора, та, что сверху. На карту приходит другая. Каждый месяц из сорока пяти тысяч удерживают налог на доход — тринадцать процентов, и удерживают до того, как деньги дойдут до Сергея. Считаем в строке: 45 000 × 13% = 5 850 рублей в месяц; за год — 5 850 × 12 = 70 200 рублей.

Семьдесят тысяч в год. Сергей этих денег не видел ни секунды — ни на карте, ни в руках, ни в банкомате. Они существуют для него только как разница между двумя цифрами: той, что в договоре, и той, что приходит третьего и восемнадцатого. Бухгалтерия посчитала, удержала, перечислила; участие Сергея в этой операции равно нулю, как и его возможность в ней что-то изменить.

На руки выходит 45 000 — 5 850 = 39 150. Если спросить Сергея, сколько он получает, он скажет: тридцать девять. Не сорок пять — тридцать девять: человек называет своей ту цифру, которую держал в руках. Сорок пять тысяч из договора для него что-то вроде теоретической величины, как рост, записанный в медкарте.

Раз в месяц ему приходит расчётный листок — сейчас электронный, раньше была бумажка. Там всё написано: начислено столько-то, удержан налог на доход столько-то, к выплате столько-то. Сергей открывает его, смотрит на нижнюю строку и закрывает. Средняя строка, та, где удержано, не читается вовсе — не потому, что спрятана, а потому, что с ней нечего делать: она не обсуждается, не выбирается и не меняется.

Он, если честно, об этих семидесяти тысячах и не думает. Спросите его, сколько он заплатил налогов за прошлый год, — он пожмёт плечами и назовёт цифру наугад, скорее всего меньшую. Деньги, которых не держал в руках, не ощущаются как свои. Это не особенность Сергея, это особенность устройства: налог у него забирают раньше, чем зарплата успевает стать зарплатой.

Этажом выше, на пятом, живёт Валентина Петровна. Шестьдесят один год, на пенсии второй год, до этого — экономист в проектном институте. У неё, кроме квартиры, в которой она живёт, есть ещё одна — двушка на соседней улице, оставшаяся от матери. Двушка сдаётся.

Сдаётся она просто, как сдаются тысячи таких двушек. Объявление разместил зять, жильцов Валентина Петровна выбирала сама — приходила, смотрела, разговаривала. Договорились на словах: оплата третьего числа, коммуналка сверху, ничего не ломать. Никаких бумаг никто не предлагал и не спрашивал — ни она, ни жильцы; вопрос просто не возник, как не возникает вопрос, ходить ли по квартире в обуви.

Жильцы — семейная пара, тихие, платят аккуратно. Пятьдесят пять тысяч в месяц, наличными, третьего числа. Валентина Петровна спускается, они передают конверт, она пересчитывает дома за кухонным столом — не из недоверия, а по привычке человека, сорок лет проработавшего с цифрами. Потом записывает в тетрадку: число, сумма. Тетрадка — вся её бухгалтерия. Считаем: 55 000 × 12 = 660 000 рублей в год.

Шестьсот шестьдесят тысяч. Налог с них — ноль рублей ноль копеек.

Не пятьдесят тысяч, не десять, не тысяча. Ноль. Деньги приходят в конверте, лежат частью на вкладе, частью дома, тратятся на жизнь, на дачу, на подарки внуку. Никакая бухгалтерия их не считала, ничего из них не удерживала и никуда не перечисляла. В этой операции вообще нет третьих участников — только Валентина Петровна и конверт.

Теперь положим две пары цифр рядом, прозой, в две строки. Сергей: доход за год — 540 000 рублей, уплачено — 70 200. Валентина Петровна: доход за год — 660 000 рублей, уплачено — 0.

Перечитайте медленно. Доход у Валентины Петровны выше — на сто двадцать тысяч в год, это ещё без пенсии, которая приходит ей сверху. Уплачено — на семьдесят тысяч меньше. У того из двоих, кто беднее, уплачено больше. Не немного больше — больше на всю сумму: один заплатил семьдесят тысяч, другая — ничего.

В месячном масштабе то же самое выглядит так: из зарплаты Сергея за месяц вычитают 5 850, из конверта Валентины Петровны не вычитают ничего. И у обоих день денег — третье число: одно число месяца, один подъезд, две суммы — минус пять восемьсот пятьдесят и минус ноль. За десять лет разница накопится: 70 200 × 10 = 702 000 рублей — цена той самой двушки не наберётся, но машина выйдет.

Тут обычно хочется найти ошибку в расчёте. Ошибки нет. Цифры условные — о том, как книга обращается с цифрами, разговор будет через несколько страниц, — но подставьте любые правдоподобные, и соотношение не изменится. Оклад медбрата можно сделать пятьдесят тысяч или шестьдесят, аренду двушки — сорок пять или семьдесят: пока зарплата белая, а конверт наличный, с оклада будут удерживать каждый месяц, а с конверта — ни разу.

Можно проверить и на крайних значениях. Пусть Сергей получает вдвое меньше — 22 500 в месяц, бывает и такое. Тогда за год у него удержат 22 500 × 13% × 12 = 35 100 рублей. Тридцать пять тысяч против нуля: разрыв сократился ровно вдвое, но остался разрывом. Чтобы эти двое сравнялись, окладу Сергея пришлось бы стать нулём.

Правда, один налог они всё-таки платят одинаково. Внизу, в соседнем доме, магазин, куда оба ходят за хлебом. Когда Сергей покупает буханку, в её цене сидит НДС — налог на добавленную стоимость, который магазин собирает с покупателя и передаёт дальше; покупатель его не видит, но платит в каждой цене на полке. Когда Валентина Петровна назавтра покупает ту же буханку в том же магазине, в цене сидит тот же НДС, копейка в копейку.

Здесь они равны: касса не спрашивает, откуда деньги — с оклада после удержаний или из конверта третьего числа. Это единственный налог, в котором Сергей и Валентина Петровна — одно и то же лицо. Во всём остальном их налоговые жизни устроены зеркально.

Возьмите почти любой подъезд: в нём найдутся оклад и конверт, белая зарплата и наличная аренда, и арифметика между ними сложится так же, с точностью до сумм. Двое соседей не особенные — они первые попавшиеся.

Зеркальность эта — не про двух конкретных людей, а про два способа получать деньги. Оклад по договору означает: налог посчитают и удержат за вас, спрашивать не будут. Наличные из рук в руки означают: считать некому, удерживать некому, и вопрос уплаты существует ровно настолько, насколько человек сам о нём помнит.

Заметьте, что ни один из них ничего для этого специально не делал. Сергей не выбирал платить — за него выбрал способ, которым ему платят. Валентина Петровна не выбирала не платить — она просто сдала квартиру так, как сдают все, кого она знает: наличными, по объявлению, без бумаг. Спросите её — она скажет, что никогда об этом не задумывалась, и это будет чистая правда.

Оба живут, не держа в голове этой арифметики: один — потому что не видит, что у него забирают, другая — потому что не видит, что у неё не забирают. Семьдесят тысяч в год проходят между четвёртым и пятым этажом невидимо для обоих.

Дом старый, лифт один, и ходит он медленно. Сергей уезжает на смену к восьми, Валентина Петровна в это же время выходит с собакой — маленькой, рыжей, нетерпеливой. Пока лифт ползёт с девятого, они успевают обменяться парой фраз: про погоду, про то, что опять красят подъезд, про собаку, которая тянет поводок. Хорошие соседи, каких в доме половина.

Ни он, ни она понятия не имеют о цифрах друг друга. Сергей не знает про конверт третьего числа, Валентина Петровна не читала его расчётный листок; между четвёртым и пятым этажом нет ни ссоры, ни счёта, ни вопроса. Они здороваются каждое утро у лифта.

0.2. Правила этой книги

Кто написал эту книгу и зачем — здесь не сказано и сказано не будет. Это вся история об авторе, другой не появится ни на одной странице. Гадать вы, конечно, вольны — налоговик на пенсии, бухгалтер, человек, которому недоплатили, — но книга вам в этом не помощник: если расчёт верен, неважно, кто его записал; если неверен, подпись его не спасёт. Проверять предлагаю не автора — цифры: у цифр, в отличие от людей, всегда можно пересчитать мотивы.

Обычно на этом месте стоит предисловие: кто я, почему взялся, что меня задело. Его не будет — всё, что вам нужно знать обо мне, поместится в одну фразу: я долго разбирался, как устроены налоги, и записал то, что понял.

Зато я скажу, чего в этой книге не будет. Это важнее любого предисловия, потому что это можно проверить — на каждой странице, начиная со следующей.

Не будет слов «должны», «долг» и «совесть». Взрослому человеку не сообщают, что он должен; он и сам в состоянии посчитать, что ему выгодно, если показать устройство. Как только в книге о налогах появляется слово «совесть», книга заканчивается и начинается проповедь — а на проповедь вы билета не покупали.

Не будет цифр бюджета в триллионах. Я не умею соотносить себя с триллионом, и вы, подозреваю, тоже: у этого числа нет размера, который можно приложить к своей жизни. Все цифры здесь будут такого масштаба, какой помещается в месяц, в год, в одну квартиру — в масштаб, который проверяется на салфетке.

Не будет детских садов и дорог «на ваши налоги». Не потому, что садов нет, а потому, что этот аргумент — воспитательный, а мы договорились без воспитания. Куда идут собранные деньги — отдельный и законный вопрос, и в конце книги он будет задан, причём не вам.

Не будет угроз. Ни штрафов, ни сроков, ни «налоговая всё видит». Что она видит и чего не видит — её рабочие заботы, а не ваши страхи; пугать вас ей есть кому и без меня. Книга, построенная на страхе, работает до первой проверки на прочность — а эта книга рассчитана дольше.

Теперь о цифрах, потому что они начались ещё на прошлой странице и не кончатся до последней. Цифры в этой книге условные. Оклад Сергея, аренда Валентины Петровны, любые суммы дальше — правдоподобные, но выдуманные: я не заглядывал ни в чью бухгалтерию и не собираюсь изображать, что заглядывал.

Настоящие здесь формулы. Каждый расчёт публикуется целиком, в строке, чтобы вы могли подставить свои числа — свой оклад, свою аренду, свою цену вопроса — и проверить: механика обязана выдержать любые правдоподобные значения. Если не выдерживает — она сломана, и виноват я, а не ваши числа. Это сказано один раз, здесь, и действует на всю книгу: дальше я не стану оправдываться за каждую цифру сноской «условно».

Прямо сейчас можно проверить, как это работает. На прошлой странице был расчёт: 45 000 × 13% = 5 850 в месяц. Замените сорок пять тысяч на свою цифру из договора — и формула выдаст ваши личные деньги, те, которых вы, как и Сергей, не видели ни секунды. Книга будет полезна ровно настолько, насколько вы будете подставлять; читать её с калькулятором выгоднее, чем без.

Из этого следует ещё одно правило, о котором честнее предупредить. Здесь не будет статей законов, номеров форм и перечней документов — ничего, что имеет свойство устаревать между сдачей книги в печать и вашим чтением. Книга описывает устройство, а не текущие настройки; устройство меняется медленно, настройки — каждый год. Где искать настройки — подскажу, но искать будете сами, в источнике, который не успевает устареть.

Получился список обещаний. Перечитаем его коротко: без «должны» и «совести», без триллионов, без детских садов, без угроз, цифры условные при настоящих формулах, ничего устаревающего. Шесть пунктов, все проверяемые. Не «я постараюсь писать уважительно» — такое обещание нельзя проверить, — а конкретные слова и приёмы, которых в тексте быть не должно.

Проверяется это буквально. Держите список в голове — или загните угол этой страницы, она для того и написана. Встретили запрещённое слово — возвращайтесь сюда и сверяйте: обещал ведь. Электронная книга проверяется ещё проще, поиском по тексту; бумажная — карандашом на полях, по старинке.

И раз обещание проверяемое, у него должна быть санкция, иначе это не обещание, а настроение. Санкция такая: если хоть один пункт нарушится — вы найдёте на странице «совесть», триллион или угрозу, — вы вправе закрыть книгу и не открывать больше. Без скидок на то, что дальше было интересно. Я обещал — с меня и спрос.

Расторгнуть этот контракт вам будет недорого — книга и стоила немного, в этом есть свой расчёт. Дешёвую книгу закрывают без сожаления, и потому у неё нет права на фальшь: её не станут дочитывать из жалости к потраченным деньгам. Всё, что удерживает вас на этих страницах, — работающая арифметика, и ничего кроме.

От вас этот контракт не требует ничего. Вы не обещаете дочитать, согласиться или что-то поменять в своей жизни; вы вообще ничего не подписывали, вы просто купили книгу — или вам её подарили, что тоже накладывает мало обязательств. Все обязательства здесь на одной стороне. Так и задумано: разговор, в котором обязан только говорящий, — единственный разговор, который взрослый слушает добровольно.

0.3. Что будет — и предупреждение

Первое, о чём пойдёт разговор, — деньги, которые вам должны. Не образно должны, не в высоком смысле, а буквально: суммы, которые вы имеете право забрать и, скорее всего, не забираете. У этих денег есть имя — вычет, есть адрес, откуда их возвращают, и есть срок давности: три года. Всё, что старше, сгорает — без чьего-либо злого умысла, просто так устроен механизм; про механизм и поговорим.

Три года — это не абстракция, это календарь. Если вы за последние три года лечили зубы, платили за учёбу, покупали квартиру или просто получали белую зарплату — часть уплаченного вами можно вернуть, и часы по некоторым суммам уже тикают. Механика в первом приближении простая: с части таких трат возвращают тринадцать процентов. Считаем на ходу: лечение зубов на 40 000 рублей — возврат 40 000 × 13% = 5 200; год учёбы за 90 000 — возврат 90 000 × 13% = 11 700.

Цифры, как договорились, условные — подставьте свои чеки. Сколько именно возвращают, за что и с какими границами — впереди целая глава с формулами. Обещаю без интриги: у многих читателей результат подстановки окажется больше цены этой книги в десятки раз. Деньги эти не подарок и не льгота — почему, тоже разберём, — и лежат они сейчас не у вас.

Рядом с деньгами лежат права, о которых редко думают как о правах. Бумажка, которую вы не берёте у кассы или выбрасываете, не отходя от неё, — документ, и работает он на вас, а не на магазин. Что именно он вам даёт и сколько стоит его отсутствие — тоже впереди, с расчётом. Это первая часть книги: она отдаёт и ничего не просит.

А теперь предупреждение, ради которого написана эта страница.

После части про деньги будет глава, которая вам, скорее всего, не понравится. Не потому, что в ней ошибка, — ошибку вы бы простили. Она не понравится потому, что задаёт вопрос, на который неприятно отвечать, и не предлагает удобного выхода. Я не скажу сейчас, какая это глава и о чём она: дочитаете до неё — узнаете сами, спутать будет не с чем.

Предупреждаю заранее по одной причине, и она не благородная, а техническая. Порядок в этой книге такой: сначала вы получаете — деньги, права, формулы, — потом вам задают неприятный вопрос. Если не предупредить, этот порядок легко прочитать иначе: вас сначала подкупили, а потом обвинили. Схема известная, доверия она не переживает.

Поэтому карты на стол до раздачи. Аванс будет настоящим — деньги, которые вы посчитаете в первой части, останутся вашими независимо от того, что вы решите про всё остальное. Заберёте вычет и закроете книгу на неприятной главе — вычет не отберут, сделка честная в обе стороны. Вопрос тоже будет настоящим, без смягчений. Вы знаете о нём сейчас, на десятой странице, и дальше читаете предупреждённым; что делать с вопросом, когда он прозвучит, — решать вам, на этом месте книга остановится и не сдвинется.

Неприятная глава — одна. Не половина книги, не каждая вторая страница. После неё разговор вернётся к вещам практическим: как устроены наличные и безналичные, что меняет способ, которым вы платите, и почему это вопрос вашей выгоды раньше, чем чьей-либо ещё. Там снова будут формулы и снова будет что забрать.

Кончится всё так. В последних главах вас ждут семь действий — не «задумайтесь» и не «пересмотрите отношение», а действия из разряда «скачать», «посчитать», «спросить»: каждое выполняется за минуты и даёт проверяемый результат. Ни одно не потребует героизма, походов по кабинетам или разговоров, которых вы не хотите вести. Сделать все семь или ни одного — опять же ваше дело; книга кончается списком, а не требованием отчёта.

И ещё в конце будет линейка. Старая, 1776 года выпуска, но исправная: четыре требования к любому налогу, которыми вы сами измерите свой — тот, что удерживают из вашей зарплаты, и те, что сидят в ваших ценах. Заранее скажу: ваш налог пройдёт не все четыре деления — измерение будет настоящим, а не показательным. Пособие, в котором налог проходит все проверки, а ведомство право сто раз из ста, вы бы распознали к третьей странице — и правильно бы сделали. Что из результатов измерения следует — увидите сами; линейку вам дадут в руки, а не покажут издали.

Потому что у этой книги есть вторая половина адресата. Неудобные вопросы здесь будут заданы не только вам — налоговой они тоже будут заданы, по списку и всерьёз: за что взимается, куда девается, почему отвечают так, а не иначе. Заданы — не значит сняты; отвечать за ведомство я не стану, я ему не адвокат. Но заплативший имеет право спрашивать, и как этим правом пользоваться — в книге будет отдельно, с механизмом.

Вот, собственно, весь маршрут: сначала ваши деньги, потом один неприятный вопрос, потом инструменты и право спрашивать. В конце вы в плюсе — это арифметика книги, и она обязана сойтись, как любая другая арифметика в ней.

Начали мы с двоих у лифта, и всё, что будет посчитано дальше, считается в таком же масштабе — одна площадка, один оклад, один конверт; никаких величин, которые нельзя приложить к собственному подъезду. Если по ходу чтения вам покажется, что речь идёт о ком-то из ваших соседей, — так и задумано. Скорее всего, речь при этом пойдёт и о вас, но это вы тоже посчитаете сами.

Предупредили — дальше.

Часть I. ЧЕК

Возле кассы в супермаркете часто стоит маленькая урна. Она поставлена там не случайно: люди комкают чек, не отходя от ленты, и хозяину магазина проще дать им мусорное ведро сразу, чем подметать пол. Жест отработан до автоматизма — взять сдачу, скомкать бумажку, выбросить. На всё уходит секунды полторы.

Считается, что бумажка эта — про продавца. Что её печатают для порядка, для отчётности, для проверяющих — в общем, для кого-то, кто стоит за спиной магазина, а к покупателю она отношения не имеет. Это представление устроено ровно наоборот. Чек — расписка продавца перед вами: он взял ваши деньги и письменно это подтвердил. Единственный экземпляр этой расписки полторы секунды находится у вас в руках — а потом летит в урну.

Дальше выяснится, что у этой расписки есть цена, и немаленькая. Что существуют деньги, которые вам должны вернуть, — они лежат и ждут три года, а без той самой бумажки их не забрать. И что конверт с зарплатой, если посмотреть на него бухгалтерски, — заём, который вы выдали работодателю: ставка ноль, срок до пенсии, обеспечения нет.

Всё это — про ваши деньги и ваши права, ничьи больше. Здесь не будет ни общества, ни бюджета, ни соседа за стенкой: только вы и то, что вам причитается.

А начинается всё с полутора секунд у кассы. Когда с покупкой что-то идёт не так — а иногда идёт, — эта бумажка оказывается единственным, что остаётся на руках. Точнее, оставалось бы.

Глава 1. Чек — ваш документ

У большинства предметов на кассе понятная биография. Весы придумали, чтобы взвешивать, ленту — чтобы двигать, ящик для денег — чтобы деньги не лежали на виду. И только у кассового чека биография перепутана с чужой: предмет, в истории которого государство не участвовало вообще, числится его глазами и ушами.

Эта путаница дорого обходится — не государству, а тому, кто комкает бумажку не глядя. Потому что вместе с ней в мусор отправляется документ: подтверждение прав, которые без него почти невозможно доказать. И когда за отказ от этого документа предлагают скидку, сделка выглядит выгодной ровно потому, что одна из сторон не знает, чем платит.

Начать придётся с биографии — настоящей.

1.1. Кого защищает чек

Достаньте любой чек и прочитайте его — не пробегите глазами, а прочитайте. Вот вчерашний, из кармана куртки: магазин такой-то, адрес с номером дома, 19:42, батон — 54 рубля, молоко — 89, стиральный порошок — 412, итого 555, получено 555. Кто продал, что продал, когда, по какой цене и сколько взял денег — всё названо и подписано временем до минуты.

Если убрать мелкий шрифт и типографские сокращения, останется текст, знакомый человечеству пару тысяч лет: «Я, такой-то, получил от предъявителя столько-то за то-то».

Это расписка. Юридически чек — доказательство того, что между вами и магазином заключён договор купли-продажи. Вы не помните, чтобы что-то подписывали? Подписали — деньгами: оплата и есть заключение договора, так это устроено. Каждый поход за хлебом — договор.

У всякого договора две стороны, и каждая обычно хранит свой экземпляр — на том и стоит порядок в делах. Свой экземпляр магазин держит у себя, в памяти кассы, и никогда его не выбросит. Ваш экземпляр — та самая бумажка: её печатают и вручают лично вам. Дальше вы сдаёте её обратно, в урну магазина, — и у договора остаётся одна сторона с документами.

Со знакомыми вы, кстати, поступаете строже, чем с магазином. Одолжите приятелю приличную сумму — и попросите расписку, ничуть не стесняясь: дело житейское, деньги счёт любят. Расписка нужна не потому, что приятель жулик, а потому, что память — плохой носитель для денежных отношений. Магазину вы отдаёте деньги точно так же, и магазин, в отличие от приятеля, расписку выдаёт сам, без напоминаний, — а вы её выбрасываете.

Заметьте заодно, чей это экземпляр. У магазина сведения о продаже остаются в его собственной кассе — ему бумажка не нужна. Печатается она для одного человека: для вас. Не отчёт продавца перед государством, а расписка продавца перед вами.

Теперь биография предмета, потому что она об этом же.

Кассовый аппарат придумал не чиновник и не министерство. Его придумал владелец салуна — американец по фамилии Ритти, конец девятнадцатого века, город Дейтон. У Ритти была проблема, знакомая любому хозяину заведения с наличной выручкой: бармены воровали. Не все и не всегда, но выручка вечером сходилась хуже, чем должна была, и поймать за руку никого не удавалось — деньги проходили через руки и не оставляли следа.

Решение Ритти подсмотрел, говорят, на пароходе: там стоял счётчик, отмечавший каждый оборот гребного винта. Винт не может провернуться незаметно — счётчик щёлкнет. Ритти сделал такой же счётчик для денег: аппарат, который фиксировал каждую продажу. Чуть позже у этих машин появились денежный ящик и звонок — и касса приобрела голос.

Колокольчик — деталь не декоративная, а рабочая. Продажа перестала быть тихим движением руки над ящиком: ящик открывался со звоном на весь зал, и хозяин, не поднимая головы, знал, что деньги пошли. Бармен больше не мог пробить меньше, чем взял, — звонок слышали все, а вечером цифры аппарата сверялись с наличностью. След появился там, где его никогда не было.

Первые модели даже назывались без затей — что-то вроде «неподкупного кассира». И покупали этого кассира сами хозяева, за собственные деньги, причём деньги немалые: аппарат был механизмом тонким и дорогим, вроде хороших часов. Никто их не заставлял. Хозяин лавки прикидывал, сколько утекает через ящик, сравнивал с ценой машины — и машина окупалась.

Обратите внимание, кого этот кассир охранял и от кого. Хозяина — от собственных работников. Частные деньги — от частных рук, за частный счёт. В этой истории нет ни инспектора, ни казны, ни сборов: государство не заказывало этот прибор, не оплачивало его разработку и первые десятилетия не подозревало о его существовании.

Государство пришло к кассе позже — на всё готовое. Когда выяснилось, что аппарат честно считает чужие деньги, стало ясно, что он с тем же успехом посчитает и налоги с них. Государство не придумало чек. Оно им воспользовалось — как пассажир, севший в машину, которую построили, обкатали и заправили до него. Пассажир, надо признать, устроился основательно и ведёт себя как хозяин, но конструктора в списке его заслуг нет.

А покупатель приспособил тот же прибор третьим — и тоже для себя. Бумажка, которую аппарат выплёвывает наружу, оказалась той самой распиской: письменным следом сделки, который можно предъявить, когда сделка обернулась плохо. Чайник не работает, ботинки расклеились, с карты списали дважды — во всех этих сюжетах первым словом идёт чек. Он отвечает на единственный вопрос, с которого начинается любой спор о покупке: а была ли покупка.

Вот теперь странность видна целиком. Предмет придуман хозяином — против своих барменов. Приспособлен покупателем — для защиты своих прав. Государство в этой цепочке третье и последнее, пришедшее на готовое. А спросите на улице, зачем нужен чек, — и услышите про контроль, отчётность и слежку. Из всех ролей, которые предмет играл за полтора века, народная память оставила ему ту единственную, для которой он не делался.

Отчасти понятно, как это вышло: последний участник оказался самым громким. О чеке вслух говорят в основном те, кто обязан его печатать, — и в их разговорах он в самом деле повинность. Тот, кого бумажка защищает, о ней молчит: право, которым не пользуются, не звучит. Так предмет и получил репутацию по самой шумной из своих ролей, а не по главной.

Путаницу эту можно услышать своими ушами, у любой кассы. «Чек нужен?» — спрашивает кассир, и интонация у вопроса та же, что у «пакет нужен?». То есть чек в этой интонации — упаковка: сопутствующий мусор, который вежливо предлагают не навязывать. И покупатель отвечает «нет, спасибо» тем же тоном, каким отказывается от пакета, — из аккуратности, чтобы не плодить бумажки. Расписку на его деньги приравняли к обёртке, и обе стороны считают это нормальным.

С барменами понятно: их интерес аппарат ущемил первым, им и полагалось его не любить. Но бумажку у кассы комкает не бармен. Её комкает тот единственный участник истории, для кого она печатается, — человек, выбрасывающий собственную расписку в специально подставленную урну, из вежливого убеждения, что бумажка чужая.

Расписка между тем — не символ и не жест. У неё есть содержание: конкретные вещи, которые она удостоверяет и которые исчезают из доказуемого мира вместе с ней. Их можно пересчитать по пальцам одной руки — и ещё один палец занять.

1.2. Что уходит вместе с чеком

Чайник за 2 990 рублей перестал включаться на девятый день. Ситуация из рядовых: у техники бывает брак, для того и придуманы гарантия и возврат. Но между вами и новым чайником стоит один вопрос, который магазин задаст первым: чем вы подтвердите, что купили его здесь и тогда-то. Всё дальнейшее зависит от ответа.

Попробуйте мысленно собрать ответ без чека — из подручных средств. Коробка? Коробка подтверждает, что у вас есть коробка: на ней нет ни даты, ни места покупки. Выписка из банка? Там значится, что такого-то числа вы отдали магазину 2 990 рублей, — но не за что: чайник это был, кастрюля или три сковородки, выписка не знает. Жена, которая стояла рядом? Свидетель-родственник — доказательство, которое весит меньше всего на свете.

Остаётся память продавца. Продавец за смену видит несколько сотен лиц; ваше он не помнит и помнить не нанимался — на то и касса, чтобы никому ничего не помнить. Круг замкнулся: единственный носитель, на котором покупка существовала в доказуемом виде, вы скомкали у выхода.

Тут нужна оговорка, без которой разговор был бы нечестным. Закон нигде не говорит «нет чека — нет прав»: права покупателя записаны и с выбросом бумажки не отменяются. Выбрасывается другое — доказуемость. Подтверждать, что покупка была, была здесь и в этот день, придётся вам, любыми средствами, какие найдёте, — а средства эти мы только что перебрали.

Поэтому дальше в списке не будет слов «право исчезает». Будет точнее: доказать становится почти невозможно. Разница на первый взгляд крючкотворская, но в спорах о деньгах действует простое правило: кто утверждает, тот и подтверждает. Утверждать «я у вас это купил» будете вы — значит, и подтверждать вам.

Право без возможности его доказать похоже на ключ от квартиры, адрес которой вы не можете назвать. Ключ настоящий, никто его не отбирал — но дверь, которую он открывает, для вас не существует. Вот что висит на одной бумажке, по строке на пункт.

— Гарантия: без чека доказывать, что товар куплен здесь и срок ещё идёт, придётся вам.

— Возврат в четырнадцать дней: та же причина — нет даты покупки, нет и отсчёта дней.

— Обмен брака: меняют купленное, а что оно купленное — подтверждаете вы.

— Претензия: писать не о чем — факта покупки на бумаге не существует.

— Суд: предъявить нечего; дело начинается с доказательства сделки, а его нет.

— Вычет: часть денег можно вернуть, но подтвердить расход нечем.

Шесть строк. Перечитайте их ещё раз и заметьте одну вещь: строки разные, а причина в каждой одна и та же. Гарантия, возврат, обмен, претензия, суд и вычет — все шесть стоят на одном-единственном факте: покупка была. Уберите факт — и рушатся все шесть разом, как шесть этажей на общем фундаменте.

Фундамент этот у покупки единственный. У квартиры есть договор на десяти страницах, у машины — целая папка бумаг, у вклада — договор с банком. У покупки в магазине договор заключается за секунду, деньгами, — и весь его письменный след умещается на обрезке ленты. Другого экземпляра природа розничной сделки не предусматривает.

И ещё одно: в шести строках нет государства. Гарантия — спор с продавцом. Возврат, обмен, претензия — с ним же. Суд — вы против магазина, двое частных лиц перед третьим. Все шесть строк — про отношения двух сторон сделки, и бумажка, на которой они держатся, — документ этих двоих, а не кого-то третьего.

Из этого следует вещь простая, но отрезвляющая: хранить бумажку — в интересах ровно одного из двоих, и это не магазин. Никакого заговора тут нет, урну у кассы ставят из чистой заботы о полах. Но работает она объективно в одну сторону: с каждым скомканным чеком сторона, которой могли предъявить претензию, спит чуть спокойнее — доказательство уничтожила вторая сторона, добровольно и своими руками. Напоминать вам об этом некому.

Обратная сторона того же наблюдения: цена бумажки — не ноль. Мы привыкли оценивать чек по себестоимости — обрезок ленты, полграмма бумаги, мусор. Но стоимость документа никогда не равна стоимости бумаги, на которой он напечатан: лист с завещанием стоит не как лист, и посадочный талон у выхода на посадку дороже картона, из которого сделан. Настоящая цена чека — сумма шести строк выше, посчитанная в момент, когда хотя бы одна из них вам понадобилась.

При этом отказа от этих шести строк вы не подписывали. Никто не подсовывал вам документ «прошу считать мою покупку недоказуемой» — такой документ вы бы читать не стали, а подписывать тем более. Показательно, как по-разному человек обращается с бумагами об одних и тех же своих деньгах. Кредитный договор он читает с лупой, вылавливая мелкий шрифт и переспрашивая про каждую звёздочку; расписку на собственную покупку — комкает, не взглянув.

Вся процедура отказа уместилась в жест над урной: полторы секунды, никаких формальностей, никакой второй подписи. Самые невыгодные сделки человек заключает именно так — не глядя, потому что никто не назвал их сделками.

Есть и ещё одно свойство у этого списка, самое коварное. Шесть строк никогда не предъявляются к оплате по расписанию, по одной в год. Они лежат тихо — месяцами, иногда годами, — и человек привыкает думать, что их нет вовсе: чайники включаются, ботинки носятся, плитка держится.

По устройству чек ближе всего к страховке — с той разницей, что эта выдаётся бесплатно, при каждой покупке, без заявлений и взносов. И обращаются с ней соответственно: пока всё цело, страховка кажется лишней бумагой, и хранить её — занудство. Оценить её берутся ровно в тот день, когда наступил, как выражаются страховщики, случай, — и выясняют, что полис выброшен у кассы полгода назад.

А случай, когда приходит, приходит не по одной строке. Какая-нибудь покупка идёт не так целиком — и все шесть строк требуются одному человеку одновременно, в один месяц, по одному адресу. Как это выглядит вблизи — лучше всего показывает санузел.

1.3. Плитка

Санузел — четыре квадратных метра. Плитка на стенах положена при прежних хозяевах и, судя по цвету, при прежней власти. Человек, о котором пойдёт речь, собирался с этим ремонтом три года и наконец собрался: нашёл мастера — не по объявлению, а как положено, по рекомендации. Мастера посоветовал сосед, у которого тот перекладывал кухню: золотые руки, сказал сосед, и не пьёт.

К ремонту человек подошёл обстоятельно. Плитку выбирали с женой два выходных, объехали три магазина, взяли итальянскую со скидкой. Грунтовку, клей и затирку человек купил сам, по списку мастера, в строительном гипермаркете — и все чеки аккуратно сложил в прозрачный файлик: на материал гарантия, мало ли. Файлик этот стоит запомнить. В нём будет лежать полный комплект документов на клей за восемьсот рублей — и ни одной бумажки на работу за девяносто тысяч.

Мастер пришёл в субботу, осмотрел стены, постучал костяшкой по старой плитке, пощёлкал калькулятором в телефоне. Вышло девяносто тысяч — работа и демонтаж, материал отдельно. Сумма была примерно той, к которой человек себя готовил, и он кивнул. И тут мастер добавил фразу, с которой, собственно, начинается эта история: если наличными — минус пять процентов.

Разберите эту фразу на слух, как она звучит в коридоре. Она звучит как подарок: четыре с половиной тысячи из воздуха, просто за то, что деньги будут в конверте, а не на карте. Человек посчитал мгновенно, не отходя от двери, — четыре с половиной тысячи это, между прочим, смеситель, причём приличный. Выгода тут же обрела форму и блеск, встала на край будущей ванны и участвовала в решении наравне со взрослыми.

И одновременно фраза звучит как знак доверия: мы же свои люди, к чему нам эти банковские церемонии. Отказаться от такого предложения неловко вдвойне — и от денег, и от доверия.

Про договор человек, честно говоря, подумал. Даже начал фразу: может, набросаем на бумаге, что и к какому сроку. Мастер не обиделся, но посмотрел с лёгким недоумением: можно, конечно, если хотите, — мы же люди, я двадцать лет работаю, меня весь район знает. Фраза «если хотите» похоронила вопрос надёжнее прямого отказа. Настаивать теперь значило сказать вслух: я вам не верю, — а мастера рекомендовал сосед, и не верить было как-то не с чего.

Тем более что и сосед в своё время рассчитывался так же — наличными, без бумаг, — и кухня у соседа стоит четвёртый год как новая. Вся цепочка рекомендаций, по которой ходят мастера, устроена одинаково: из рук в руки, из уст в уста, ни одного документа на всём маршруте. Работает же.

Про чек не зашло речи вовсе. Какой чек у мастера, который кладёт плитку по квартирам, — зачем нам бумажки. Эта мысль даже не была произнесена: она была самоочевидна для обеих сторон, как то, что обувь в прихожей снимают. Человек не заметил, что в эту субботу подписал договор — устный, деньгами, как в магазине, — только на этот раз без единственного письменного экземпляра.

Дальше всё шло хорошо, и это важная часть истории. Мастер приходил вовремя, работал чисто, накрывал плёнкой коридор и уносил мусор с собой. Шутил про старую плитку — что её клали на века и на цемент, которого больше не делают. Через две недели санузел стоял новый: ровные швы, аккуратные углы под потолком. Человек провёл ладонью по стене и остался доволен.

Настолько доволен, что в следующие две недели успел показать санузел тёще и двум парам гостей, а коллеге на работе, затеявшему ремонт, переслал номер мастера с той же формулой, которую когда-то услышал сам: золотые руки, и не пьёт. Цепочка рекомендаций получила новое звено. Человек стал в ней тем самым соседом — поручителем без подписи, гарантом без гарантии.

Рассчитались, как договаривались. Столько наличных под рукой не оказалось, и мастер великодушно разрешил перевод — по номеру телефона, на карту, которая высветилась просто именем и первой буквой фамилии. В комментарии к переводу попросил написать что-нибудь нейтральное. Человек усмехнулся и написал: «за грибы». Оба посмеялись, пожали руки, мастер оставил свой номер — если что, звоните, я на связи.

Стоит зафиксировать этот момент: шутка в комментарии — единственное, что во всей девяностотысячной истории было записано. Ни сроков, ни суммы за работу, ни фамилии — из письменных следов у сделки останутся два слова, и оба про грибы. Тогда, вечером после расчёта, это было смешно.

Через месяц плитка вздулась. Первой заметила жена — вечером, из ванны: под определённым углом свет из коридора ложился на стену, и стена была неровной. Не вся — в трёх местах над ванной: три пузыря размером с ладонь, под которыми, если нажать, что-то мягко подавалось. Человек нажал, послушал глухой звук пустоты и полез за телефоном.

Мастер не взял трубку. Не взял вечером, не взял на следующий день, не ответил на сообщение — то самое «если что, звоните» продержалось ровно до первого «что». Всю неделю человек вёл с собой переговоры за мастера: может, занят на объекте; может, уехал; телефон, в конце концов, можно потерять. Каждое из объяснений жило день-полтора и умирало от следующего непринятого звонка. Человек звонил с работы, звонил с номера жены, звонил в восемь утра и в десять вечера — и уже понимал, чем это кончится, но продолжал звонить, потому что ничего другого не оставалось.

Через неделю мастер вдруг ответил — спокойно, буднично, будто и не пропадал. Выслушал. И сказал, что плитка тут ни при чём и работа ни при чём: это грунтовка виновата. Грунтовку, напомнил он, выбирали вы сами, я предупреждал, что она так себе.

Никакого предупреждения человек не помнил. И вот что неприятно: мастер, возможно, не врал. Он мог в самом деле обронить что-то про грунтовку — между делом, у стремянки, вполголоса; человек мог в самом деле не услышать или не принять всерьёз. Устный договор хранится в двух головах, и в каждой — своя редакция: у мастера в ней предупреждение было, у человека — нет. Спор двух памятей, даже двух честных памятей, без бумаги не решается вообще: сверять редакции негде. На том разговор и кончился. Больше мастер трубку не брал.

Теперь — инвентаризация. Спокойная, без эмоций: что у человека на руках после сделки на девяносто тысяч.

На руках у него перевод по номеру телефона с комментарием «за грибы». В переводе — имя и первая буква фамилии. Полного имени нет. Фамилии нет. Адреса нет: мастер приезжал сам, а живёт «где-то в области». Договора нет — «мы же люди». Сметы нет — считали в телефоне мастера. Чека нет — «зачем нам бумажки». Есть файлик с чеками на клей и грунтовку — полный порядок в документах на восемьсот рублей. Есть номер, по которому не берут трубку. И есть сосед, который разводит руками: у него-то кухня стоит, ему и сказать нечего, кроме «надо же, а мне нормально сделал».

Примерьте к этому набору любую из шести строк. Гарантия — на что, каким документом установленная? Претензия — кому её писать, на какое имя, по какому адресу? Возврат денег — за что: единственная бумага в этом деле утверждает, что деньги уплачены за грибы, и грибы, надо полагать, претензий не вызвали. Суд — против кого подавать иск: против одиннадцати цифр номера телефона?

Человек всё-таки сходил к юристу — по ещё одной рекомендации, но на этот раз в кабинет с вывеской. Юрист слушал минут десять, кивал и делал пометки. Потом спросил: что у вас есть на руках? Человек показал перевод. Юрист увеличил экран, прочитал вслух: «за грибы» — и прочитал это ровным профессиональным голосом, от которого формулировка прозвучала как диагноз. Потом объяснил, вежливо и без единого лишнего слова: спор о качестве работ начинается с доказательства, что работы были и кто их выполнял; у вас нет ни первого, ни второго; с этим — никуда.

Вот это слово и есть итог истории. Не «сложно», не «долго», не «дорого» — никуда. Заявление в полицию не пишется: там нужен обман, а здесь спор о качестве работы, которой на бумаге не существует. Жалобы на защиту прав потребителя начинаются с того же вопроса, что и всё остальное: чем подтверждён факт покупки услуги. Круг везде один.

Переделывать санузел человек будет за свои. Снова девяносто тысяч работы, снова материал — и сверх того демонтаж: отдельные деньги за то, чтобы отбить со стен плитку, за укладку которой уже заплачено. Мало кому в жизни выпадает платить дважды за одни и те же четыре квадратных метра, причём второй раз — начиная с минуса. Первые девяносто тысяч ушли туда же, куда уходит любая недоказуемая сделка, — в опыт.

И последнее, ради чего эта история рассказана так подробно. Человек из неё — не простак и не растяпа. Он проверил мастера единственным доступным способом — рекомендацией; он хранил чеки на материалы; он даже заикнулся про договор, что делает далеко не каждый. Он поступил в точности так, как поступают почти все и почти всегда, — и почти всегда это сходит с рук, потому что мастера в большинстве своём кладут плитку честно. Пузыри над ванной — редкость; в том и ловушка, что редкость. Ставку, которая срабатывает один раз из многих, человек перестаёт считать ставкой. Он не совершил ничего исключительного. В этом и дело.

Скидка, с которой всё началось, была, напомним, пять процентов.

1.4. Сколько стоят ваши права

Решение в коридоре заняло секунды три. «Наличными — минус пять» — кивок — по рукам. За эти три секунды была заключена сделка, у которой, как у всякой сделки, есть цена с обеих сторон. Одну сторону человек увидел сразу — она блестела, как смеситель. Вторую он узнал через месяц.

Устройство этих трёх секунд стоит рассмотреть отдельно, потому что в них — весь механизм. Выигрыш в этой сделке нагляден: четыре с половиной тысячи имеют цвет, размер и применение, их можно мысленно потратить, не сходя с места. Проигрыш ненагляден совершенно: шесть строк не блестят, не лежат в кармане и не имеют формы, пока не наступят. Взвешивались, стало быть, не две суммы, а предмет против призрака — и предмет победил, как побеждает всегда. Три секунды ушли не на решение; решение при таком раскладе было предрешено. Три секунды ушли на кивок.

Теперь, когда обе стороны сделки известны и обе получили форму, их можно наконец положить рядом и посчитать — то, что не было посчитано в коридоре.

Считаем. Ремонт — условные 90 000; скидка пять процентов — это 90 000 × 0,05 = 4 500. Переделка — те же 90 000 работы, плюс материал, плюс демонтаж, плюс месяц без ванной; но оставим только главное число. Итого на одной чаше 4 500, на другой 90 000: соотношение один к двадцати.

Теперь посмотрим, что это за соотношение по своей природе. Слово «скидка» здесь не годится: скидка — это когда тот же товар отдают дешевле. Товар в коридоре был не тот же. За минус пять процентов человек отдал не пять процентов ремонта — он отдал все шесть строк разом: гарантию, претензию, возврат, суд и остальное, весь набор, который держится на бумаге. Правильное слово для такой сделки — не скидка. Правильное слово — ставка.

Устроена она как обыкновенное пари. Вы ставите девяносто тысяч против четырёх с половиной на то, что всё пройдёт хорошо: плитка ляжет, мастер окажется добросовестным, грунтовка не подведёт. Выиграли — забираете четыре с половиной тысячи. Проиграли — платите девяносто. Один к двадцати, выплата сразу, отыграться негде.

Пари как пари, в мире заключаются и похуже. Странность не в коэффициенте, а в процедуре. Ни один человек, ставящий на что-либо деньги сознательно, не делает этого, не спросив двух вещей: какова вероятность проигрыша и сколько я теряю, если проиграю. В коридоре не прозвучало ни первого вопроса, ни второго. Ставка один к двадцати была принята за три секунды, молча, — человеком, который на рынке торгуется за двести рублей и изучает ценники на молоко двух марок.

Причём к ставкам как таковым этот человек относится трезво. Предложи ему кто-нибудь поставить девяносто тысяч на исход матча — он покрутит пальцем у виска: он не игрок, у него семья и ремонт. Девяносто тысяч на исход ремонта он поставил в собственном коридоре, в тапочках, и игроком себя при этом не почувствовал. Ставка не выглядела ставкой — вот и вся разница; сумма и коэффициент были те же.

Тут полагается честная оговорка, без неё расчёт был бы подогнанным. Вероятность проигрыша в этом пари мала — мастера, как уже было сказано, в большинстве своём кладут плитку добросовестно. Вполне возможно, что по строгой арифметике, с учётом всех шансов, ставка иногда даже выгодна: если пузыри вздуваются у одного заказчика из очень многих, четыре с половиной тысячи могут перевешивать. Книга не возьмётся утверждать обратное — у неё нет этих шансов, их нет ни у кого.

В том и дело. Претензия не к исходу пари — исход может оказаться любым, — а к тому, как оно было заключено. Взрослый отличается от неопытного игрока не тем, что никогда не ставит: тем, что знает, что поставил. Человек из коридора не знал. Он думал, что получает подарок, а подписывал ставку; разницу между этими двумя бумагами он выяснил у юриста, по цене девяноста тысяч.

Откуда берётся это незнание — понятно из биографии предмета. Продать за бесценок можно только то, чем не дорожишь, а не дорожишь тем, что считаешь чужим. Пока чек числится «бумажкой для контроля», отказ от него — избавление от чужой формальности, услуга даже: меньше мусора. Продажей он становится в тот момент, когда бумажка признана своей, — но этот момент у большинства просто не наступал. Нельзя знать цену имущества, о владении которым не подозреваешь.

Формула, между тем, опубликована, и в неё подставляется что угодно. Возьмите свою последнюю крупную трату «без бумажек» — ремонт, технику с рук, услугу «по договорённости». Цена, умноженная на предложенный процент, — это выигрыш. Цена целиком, а то и с довеском переделки, — проигрыш.

Скажем, телефон с рук за условные 40 000 — «без коробки и чека, поэтому дешевле на десять процентов». Считаем: выигрыш 40 000 × 0,1 = 4 000; проигрыш, если внутри окажется чужой замурованный аппарат, — 40 000. Один к десяти; коэффициент щедрее плиточного, но порядок тот же. Подставьте репетитора, шиномонтаж, свадебного фотографа — дробь всюду собирается одинаково.

И заметьте её главное свойство: числитель и знаменатель растут вместе. Чем крупнее сделка, тем внушительнее скидка — и тем больше сумма, которая в случае чего сгорает без следа. Приятный размер выигрыша всегда пропорционален размеру ставки; на том стоят все игорные дома.

Мелким шрифтом: налоговая, к слову, тоже иногда соглашается на ставки, которых не обсуждала, — с той разницей, что ей потом никто не сочувствует.

Так что у прав из шести строк теперь есть прейскурант. В коридорной сделке они шли за четыре с половиной тысячи — по семьсот пятьдесят за строку, если делить поровну; цена написана, и каждый волен решать, дорого это или дёшево. Одно можно сказать твёрдо: сделка, у которой прочитан ценник, — уже другая сделка. Не глядя её больше не заключить.

1.5. Что сделать сегодня

В нижнем углу каждого чека напечатан квадратик — плотный узор из чёрных точек размером с почтовую марку. Его печатают уже давно, и он есть на любой кассовой ленте страны: на чеке из супермаркета, из аптеки, из шиномонтажа. Большинство владельцев чеков никогда не заглядывало внутрь этого квадрата.

Устроен он проще, чем выглядит. Это адрес вашего чека — как трек-номер у посылки. С посылками все давно освоились: никто не бегает на почту спрашивать, где коробка, — вводят номер и смотрят. Чек с некоторых пор живёт по той же схеме: у каждой покупки есть номер, по номеру покупка находится и предъявляется. Квадрат — этот номер и есть, только вводить его не надо: достаточно навести камеру. Это дверь, и открывается она за тридцать секунд.

Действие на сегодня — одно. У налоговой службы есть бесплатное приложение для проверки чеков; скачайте его. Не «имейте в виду, что существует», не «при случае посмотрите» — скачайте, сегодня, пока читается эта страница. Потом найдите любой чек — в кармане куртки, на дне сумки, в бардачке, у кассового чека талант заводиться в таких местах сам. Наведите камеру на квадратик.

Кстати, весьма вероятно, что первый найденный чек окажется полустёртым: термолента выцветает быстро, и из текста на ней читаются только призраки букв. Это не помеха, а лучшая часть опыта. Пока различим квадрат — а он держится дольше букв, — чек читается целиком: наведите камеру на бумажку, на которой не видно почти ничего, и получите её полное содержание. Бумага сдалась, документ жив.

Дальше произойдёт вот что. Смятая бумажка развернётся на экране — целиком и в лучшем виде, чем на ленте. Продавец — полным названием, не вывеской: вывеска на доме может говорить одно, а деньги вы отдали тому, кто указан здесь. Адрес. Дата и время до секунды. Каждая позиция отдельной строкой, с ценой — и со ставкой налога в каждой строке: сколько в цене батона сидит налога, теперь написано напротив батона.

Оцените первую же строку — про продавца — на фоне недавней истории с санузлом. Там контрагентом девяностотысячной сделки было имя с одной буквой фамилии и номер, по которому не берут трубку. Здесь контрагент покупки на триста рублей назван полностью, с адресом, и никуда от этой записи не денется. Сторона, у которой вы купили, известна — это и есть главное отличие сделки с чеком от сделки «мы же люди», и видно оно теперь не в теории, а на экране.

Прочитайте этот экран не спеша, у него есть несколько полезных свойств. Первое: перед вами тот самый единственный экземпляр вашего договора — только теперь он хранится не на обрезке термоленты, которая выцветает за полгода до состояния белого флага, а в электронном виде. Бумажку можно после этого хоть выбросить: развёрнутый чек сохраняется, его можно отправить себе на почту и предъявить когда угодно. Урна у кассы перестаёт быть точкой невозврата.

Тут, кстати, переворачивается ещё одно привычное представление — о том, что оригинал у вас в руках, а в телефоне копия. Наоборот: ваша покупка с самого начала существовала в электронном виде, и бумажка у кассы — лишь её распечатка, любезность для кармана. Всё это время у каждого вашего чека был несгораемый оригинал — вы просто ни разу не входили туда со своей стороны. Тридцать секунд с камерой — это и есть вход: вы увидели хранилище собственных покупок изнутри, с той стороны, где ничего не мнётся и не выцветает.

Что значит «предъявить», разверните на знакомом сюжете. Чайник, переставший включаться на девятый день, — и вы у стойки магазина. Прежний разговор начинался с вопроса «чем подтвердите» и на нём же заканчивался. Теперь вы кладёте на стойку экран: продавец, дата, время, чайник строкой, цена. Все шесть строк, что держатся на факте покупки, снова стоят на фундаменте — потому что фундамент перестал быть комком в урне.

Второе свойство: экран показывает, что вы на самом деле купили. Звучит странно — кто же не знает, что он купил, — но сверьте список с памятью. Память держит «зашёл за продуктами, вышло около полутора тысяч»; чек утверждает — 1 748, и расхождение имеет построчный состав. Пакет, который «двадцать копеек, ерунда». Сбор за что-то мелкое. Задвоившийся йогурт, который кассир пробил дважды, а вы не заметили — заметить было нечем, чек лежал комком. По одному разу это копейки; привычка читать состав своих трат — нет.

И третье: ставка налога напротив каждой строки — это цифра, которую вы до сих пор платили вслепую. В цене всего, что лежит в вашей корзине, сидит доля, уходящая не продавцу, — и теперь она напечатана построчно, для вашего батона и вашего порошка. Ни в одной домашней бухгалтерии эта строка расходов не значится: люди записывают «продукты — столько-то», а что внутри «столько-то», не видит никто. Что с этой цифрой делать, каждый решает сам; для начала её достаточно один раз увидеть — своими глазами, в своём чеке, а не в чужом пересказе.

Вот, собственно, и всё действие. Оно заняло тридцать секунд, не потребовало ни регистрации, ни похода куда-либо, ни единого рубля. Полезно сравнить условия с коридорными: там за четыре с половиной тысячи предлагалось расстаться с шестью строками; здесь бесплатно и без торга возвращается фундамент под всеми шестью. Первая безоговорочно выгодная сделка — и заключается она с собственным карманом, где лежал чек.

Бумажка, с которой всё начиналось, жила у кассы полторы секунды — от ладони до урны. Полтора века назад её род начался с аппарата в салуне, и с тех пор она честно записывала всё, что ей диктовали, — для человека, который её не читал.

Сейчас такая же бумажка лежит развёрнутой на вашем экране: с именем продавца, с составом, с ценой и налогом в каждой строке — прочитанная от заголовка до итога, как читают документы. Ею и была всё это время. Полторы секунды уходило на то, чтобы её выбросить; тридцати хватило, чтобы её впервые прочесть. Разница между этими двумя жестами — двадцать восемь с половиной секунд.

Глава 2. Вычет: деньги, которые вам должны

Слову «вычет» не повезло. Оно звучит как потеря: вычли — значит, отняли. Человек слышит его и внутренне подбирается, готовясь защищать своё, — хотя речь идёт ровно об обратном движении денег. Не от вас, а к вам.

Из-за этого недоразумения возврат выглядит подарком, а подаркам взрослый человек не доверяет. Он ищет подвох, прикидывает объём возни и решает не связываться. С перерасчётом таких сомнений не бывает: взяли лишнее — вернули лишнее, скучная бухгалтерия. Эта глава о том, что вычет — второй случай, а не первый.

Поводы для перерасчёта не нужно создавать нарочно, подстраивая под них жизнь. Они уже случились: кто-то в прошлом году лечил зубы, кто-то платил за учёбу, кто-то вносил проценты по ипотеке. Обычный год, прожитый обычным образом, уже содержит несколько таких поводов. Требуется для возврата ровно одна вещь, и о ней впереди отдельный разговор.

Об этих деньгах никто не напомнит. Не из вредности — просто напоминать некому: из всех заинтересованных лиц у этих денег есть только вы. Они не сгорают тридцать первого декабря и не растворяются со сменой календаря. Они лежат и ждут — за прошлый год, за позапрошлый ещё лежат; лежат, пока вы читаете эту страницу. Это единственные лёгкие деньги во всём разговоре о налогах: их можно забрать, ничего в своей жизни не меняя.

2.1. Это не льгота

В феврале в платёжке за квартиру появляется строка «перерасчёт» и минус восемьсот рублей. Осенью дом топили по нормативу, зима вышла тёплой, показания сверили — разницу вернули. Никто не пишет управляющей компании благодарственных писем. Никто не рассказывает соседям, что ему помогли.

Об этой строке говорят у лифта спокойно, как о погоде: пересчитали, вернули.

Устройство понятно каждому без объяснений: это не помощь. Взяли вперёд больше, чем вышло по счётчику, — разницу отдали. Возврат переплаты не бывает добрым или щедрым; он бывает только правильным или неправильным. Минус восемьсот в февральской платёжке — правильный.

С налогом на доход работает та же механика, только переплату там не видно из платёжки. Вот она, в двух фразах. Вы отдали тринадцать процентов со всего заработка. Часть заработка ушла на лечение и учёбу — с этой части налог возвращают.

В числах это выглядит так. За год заработано 600 000; тринадцать процентов от них — 78 000 — удержаны и уплачены. Из заработанного 100 000 ушли на зубы и на курсы ребёнка; тринадцать процентов от этой части — 13 000 — взяты лишними; их и возвращают. Формула умещается в одну строку: потраченное на лечение и учёбу умножить на 0,13; подставьте свои числа вместо этих.

Откуда здесь берётся переплата. Правило устроено так: с денег, потраченных на лечение и учёбу, этот налог не берётся. Заплачено со всего, а полагалось — не со всего; разница и есть переплата, и её возвращают.

По устройству это та же тёплая зима из платёжки. Работодатель удерживает по нормативу — тринадцать процентов со всего, ровно и вслепую. А год идёт по счётчику: в нём случаются пломбы, курсы, проценты по ипотеке, и норматив с ним не совпадает почти никогда. По итогам года можно сверить показания и забрать разницу — точно как с отоплением, только суммы здесь другие. Заметно другие.

При одной механике ощущаются эти два возврата по-разному. Восемьсот рублей переплаты вы видели: вот платёжка, вот сумма, вот ваша рука, которая её вносила. А тринадцать процентов с зарплаты вы не держали в руках ни разу — их удерживают до того, как деньги доходят до вас. Единственное место, где эти деньги вообще существуют для вас, — строка «удержано» в расчётном листке, который мало кто открывает.

Спросите человека, сколько он заплатил налога с зарплаты за прошлый год, — он не ответит. Тот же человек назовёт до рубля, сколько отдаёт за квартиру, за интернет и за спортзал. Разница не в памяти, а в маршруте: те деньги проходили через его руки, эти — только через его листок. Трудно чувствовать своим то, чего не видел, — вот почему возврат невидимой переплаты так похож на подарок.

Но подарок — это когда дают чужое. Льгота — когда с кого-то берут меньше, чем со всех. Здесь не происходит ни того ни другого: вам отдают ваше, взятое вперёд и не глядя. Для этой операции в языке давно есть слово, и это слово — перерасчёт.

Смена категории меняет поведение. За подарком неловко идти самому: вроде выпрашиваешь. Подарка можно не заслуживать, подарок можно постесняться взять. К перерасчёту всё это неприменимо: никому не приходит в голову стесняться минуса в платёжке или чувствовать себя ему обязанным.

Проверить разницу легко на себе. Если бы банк по ошибке списал с карты лишнюю тысячу, вы бы позвонили в тот же день — и не считали бы это ни жадностью, ни выпрашиванием. Возврат налоговой переплаты — та же ошибочно списанная тысяча, только списание было не ошибкой, а авансом, и звонить надо не в банк. Отношение к деньгам от этого меняться не обязано.

Есть, правда, одно отличие от коммуналки, и о нём честно. Управляющая компания пересчитала сама — у неё показания счётчиков на руках. Налоговой пересчитывать не из чего: сколько вы отдали за пломбу и за курсы ребёнка, она узнаёт от вас, а не наоборот. Поэтому за возвратом переплаты по отоплению идти никуда не надо, а за этим — надо: заявить и показать, на что ушли деньги.

Звучит как барьер, но по сути это те же показания счётчика, переданные вручную. Дом передаёт их автоматически, ваш год — нет; вот и вся разница между двумя перерасчётами. Тот, кто раз в месяц диктует цифры с водяного счётчика, уже умеет всё, что здесь требуется.

Осталось разобраться со словом, с которого всё началось. «Вычет» — слово из бухгалтерии той стороны, которая считает налог: это у них что-то вычитается, из налоговой базы, в их ведомостях. С вашей стороны никакого вычета нет — с вашей стороны есть возврат. Слово смотрит на ваши деньги с чужого рабочего места, и оттуда они выглядят расходом.

Язык от этого слова путается сам. Люди говорят «получить вычет» — получить то, что вычли; фраза не сходится, как «выиграть проигрыш». Так бывает, когда явление назвали не с той стороны: назвали со стороны ведомости, а пользоваться словом приходится человеку, к которому деньги возвращаются. Налоговой это слово удобно; удобно ли оно вам — вас, надо признать, не спрашивали.

Так плохое слово делает свою тихую работу: человек, у которого лежит переплата за два года, морщится и проходит мимо собственных денег. Плохое название стоит дороже, чем кажется: у него есть вполне измеримая цена, и платит её не тот, кто слово придумал.

Восемьсот рублей из февральской платёжки никто забрать не постеснялся: там операция называлась честно. Со своим налогом почему-то иначе — и похоже, что виновато слово.

2.2. За что возвращают

В памяти прошлый год — это отпуск, два дня рождения и, кажется, снежный январь. В бумагах тот же год выглядит иначе: февральская пломба, весной — автошкола, с сентября — секция у ребёнка, и каждый месяц — проценты банку за квартиру. Память хранит события. Бумаги хранят расходы.

И часть этих расходов оплачена дважды. Один раз — врачу, школе или банку. Второй раз — налогом: его удержали с этих денег заранее, хотя именно с них брать не полагалось. Вторую оплату возвращают — вопрос лишь в том, какие статьи года в неё попадают.

Каких расходов это касается, обычно представляют смутно. Кто-то слышал про квартиру, кто-то — про лечение, и почти никто не видел перечень целиком. Он и не попадается целиком: справочники устроены под конкретный вопрос, и человек, который ищет про пломбу, узнаёт про пломбу — а про спорт и пенсию не узнаёт никогда, потому что не спрашивал. Вот перечень одним куском, по строке на пункт — что это и почему касается вас.

— Лечение и лекарства по рецепту: от пломбы до операции, плюс то, что врач выписал, а вы купили в аптеке.

— Обучение, своё и детей: университет, курсы, автошкола, языковая школа.

— Спорт: абонемент в зал, бассейн, секция ребёнка.

— Проценты по ипотеке: не сам кредит — та часть, которую вы отдаёте банку сверху.

— Покупка жилья: случается раз или два в жизни, зато самый крупный пункт списка.

— ИИС — счёт для вложений: вы кладёте туда деньги, а налог с отложенного возвращается.

— Взносы на будущую пенсию: то, что вы доплачиваете в неё сами, добровольно.

Семь пунктов. Ни одного экзотического: это не список для избранных с особыми обстоятельствами, это опись обычной жизни. Врач, учёба, спорт, жильё, старость — по этим статьям год проходит у большинства, просто никто не раскладывал его на пункты.

В строках нарочно нет сумм. У каждого пункта есть свои потолки и оговорки, они время от времени меняются, и место им — в приложении налоговой, где они всегда свежие, а не в книге, где они устареют к третьему тиражу. Книге важно другое: чтобы вы узнали в этом перечне собственный год. Потолки подождут до вечера.

Самые неожиданные строки здесь — нижние. Про спорт мало кто слышал: он появился в перечне недавно и не успел обрасти историями. Про пенсию и счёт для вложений не слышал почти никто — и меньше всего о них знают ровно те, кого они касаются. Перечень известен обратно пропорционально пользе.

Есть и слепое пятно посередине. Слова «своё и детей» в строке про обучение читают наполовину: за детей возвращают многие, а взрослый, заплативший за собственную автошколу или курсы, о возврате не думает вовсе. Учёба в его голове — детская статья расходов; его собственная почему-то не считается.

У перечня плохая репутация, и понятно почему. О возврате принято вспоминать в одном случае — при покупке квартиры: сумма там крупная, о ней рассказывают знакомым, она и закрепилась в голове как «тот самый случай». Квартиру покупают раз в жизни. Выходит, что и возврат человек мысленно назначил себе раз в жизни — а он про каждый год.

Работает это через истории. Коллега, вернувший налог за квартиру, расскажет об этом в обед — сумма достойна рассказа. Никто не рассказывает в обед, как вернул за пломбу: сумма не для историй. Так крупный редкий повод обрастает славой, а мелкие ежегодные остаются без рекламы — и без денег, потому что о них не помнят.

Между тем пломба ставится ежегодно. Секция оплачивается ежегодно. Проценты банку уходят ежемесячно. Мелкие поводы не выглядят поводами именно потому, что мелкие, — но они повторяются, а редкий крупный случается однажды; за десять лет ежегодная мелочь складывается в сумму того же порядка, что и разовое событие.

Отдельная путаница — с ипотекой. Возврат за покупку жилья и возврат за проценты банку — две разные строки списка, и вторую забывают чаще: про квартиру человек вспомнил в год покупки, а проценты идут все двадцать лет, и все двадцать лет с них можно возвращать. Самый долгий пункт перечня оказывается самым забытым.

Теперь про срок, потому что здесь прячется вторая хорошая новость. Вернуть можно не только за прошлый год — за три последних года. Деньги за позапрошлый год ещё лежат. И за год перед ним — тоже лежат.

Это меняет арифметику первого раза. Человек, который не возвращал никогда, обычно машет рукой: поезд ушёл. Поезд стоит — три года на одном месте, и всё это время в него можно сесть. Первый возврат может оказаться тройным: три года, в каждом из которых была своя пломба, своя секция и свои проценты.

Правда, у срока есть и другой конец. Каждый январь один год из трёх уходит насовсем — вместе со всем, что в нём лежало. Деньги за него не сгорают с шумом и не приходят прощальным напоминанием; они просто перестают быть вашими, тихо и окончательно. Единственные деньги во всей механике возврата, у которых есть срок годности.

Заметьте, в какую сторону тут работает время. Обычно просроченное — это то, что вы не заплатили, и просрочка стоит денег. Здесь просроченным становится то, что не забрали вы, — редкий случай, когда опоздание обходится не штрафом, а недополученным. Календарь один и тот же, направление другое.

И если на вашем календаре конец года — дверь за третьим, самым дальним годом закрывается где-то совсем рядом. Не в переносном смысле: с боем курантов его пломбы, секции и проценты перестанут существовать для возврата. Два оставшихся года подождут. Этот — нет.

Посмотрите на список ещё раз и вспомните свой прошлый год. Не чей-то усреднённый, а собственный: с его врачами, квитанциями и сентябрьскими сборами ребёнка.

Пломба или что-то у стоматолога — было почти наверняка. Если в доме есть ребёнок — были секция, курсы или репетитор. Если есть ипотека — проценты капали каждый месяц без пропусков. Скорее всего, три пункта из семи — про вас.

Проверка занимает минуту и не требует бумаг — только память. Зима: кто-то из семьи был у врача, потому что зимой у врача бывают все. Весна и осень: платежи за учёбу и секции, у них школьный ритм. Круглый год, ровным фоном: проценты банку, если есть ипотека, и абонемент, если есть зал.

Список из книги на этом закончился; начался ваш собственный, и он единственный из двух чего-то стоит. У книжного списка семь пунктов и ни одного рубля. У вашего пунктов меньше, зато за каждым стоит настоящая сумма — уже заплаченная, до копейки: врачу, школе, банку. Осталось выяснить, что от этого года осталось на руках.

2.3. Условие ровно одно

Зуб заболел в октябре, как всегда — не вовремя. Клиника оказалась приличной: чисто, вежливо, врач объяснял, что делает. Лечение вышло на 80 000 — имплант, это всегда дорого. На ресепшене администратор понизила голос: если наличными, будет дешевле.

Дальше всё произошло само собой и очень буднично. Он снял наличные, отдал, ему улыбнулись. Никаких бумаг не возникло — а он и не спрашивал: жест был бы почти невежливым, как пересчитывать сдачу при друге. Дешевле, быстро, по-человечески. Сделка, которой остались довольны обе стороны.

Стоит разглядеть, как аккуратно это устроено. Предложение прозвучало как забота — вам же дешевле; отказ от бумаг выглядел как доверие — мы же не чужие. Человек экономил деньги, а чувствовал, что укрепляет отношения. Попросить документы в такой атмосфере — всё равно что достать калькулятор на дружеском ужине: можно, но что-то в комнате изменится.

Поэтому не попросил. Не по глупости и не по лени — по вежливости, то есть по самой уважительной из причин. Так поступает большинство, и ровно поэтому история стоит того, чтобы досмотреть её до конца — до цифр.

Теперь — единственное условие возврата, всё то, что отделяет человека от его тринадцати процентов. Условие одно: след. Бумага о том, что вы заплатили, и бумага о том, за что именно, — подтверждение оплаты и подтверждение услуги, по-человечески говоря. Точный состав бумаг подскажет приложение или сама клиника; книга — не инструкция, ей важно другое слово. След.

В воображении на месте этого условия обычно стоит другое — квест. Очереди, кабинеты, «придёте завтра», формы с непроизносимыми номерами. Воображаемая цена входа так высока, что проверять её идут немногие; между тем весь вход давно ужался до заявления в личном кабинете налоговой. Квест остался в воображении — условие осталось одно.

Не нужно быть особым человеком: возврат не спрашивает про должность и стаж. Не нужно особых расходов: пломба подходит так же, как имплант. Не нужен юрист, не нужны связи, не нужно ничего доказывать с боем. Нужно единственное — чтобы от денег остался след, по которому видно: этот человек, эта услуга, эта сумма.

Повод и след работают только парой. Повод без следа — ноль: лечение было, но для возврата его как бы не было. След без повода — тоже ноль: бумага о покупке телевизора никого не интересует. По отдельности каждый из них ничего не стоит; деньги возвращает только пара.

При этом след — не то, что добывают. В обычной сделке он возникает сам, без чьих-то усилий: касса пробила, банк записал, клиника оформила — три записи появились раньше, чем человек дошёл до гардероба. Следу не надо помогать родиться. Его можно только стереть — что и произошло в октябре, одним понижением голоса на ресепшене.

Проведём инвентаризацию октябрьского визита. Подтверждение оплаты: нет — наличные ушли из рук в руки, банк про них не знает, касса промолчала. Подтверждение услуги: нет — договор не заключали, «мы же не в суде». Есть здоровый зуб и воспоминание о вежливом враче; воспоминание в пару к поводу не поставишь.

Причём стёрт след тщательно, с обеих сторон сразу. Снял наличные заранее — исчезла банковская запись. Согласился без кассы — исчезла кассовая. Не спросил договор — исчезла последняя. Три записи, которые в обычной сделке возникают сами, здесь аккуратно не возникли ни одна, и на каждую ушло не больше секунды.

Заметьте: 80 000 никто не отнимал. Они честно потрачены на настоящее лечение — самый законный из всех поводов, первая строка перечня. Повод есть. Деньги были. Пары не вышло: второго участника стёрли на ресепшене.

Считаем. Возврат, который полагался с этого лечения: 13% от 80 000 — это 10 400, формула умещается в одно умножение. Скидка, ради которой всё затевалось: обычно около 5%, здесь — 4 000 с той же суммы. Возврат — 13%. Скидка — 5%. Точка.

Оба числа человек выбрал сам, в одну и ту же секунду — ту, на ресепшене. Просто первое число ему назвали вслух, а второе не назвал никто: администратор не обязана, а сам он про него не знал. Выбор между 4 000 и 10 400 состоялся втёмную, при одном освещённом варианте.

И освещение здесь никогда не поменяется само. «Наличными дешевле» произносят вслух, потому что это выгодно тому, кто произносит. Фразу «безналом вам вернётся втрое больше скидки» не произнесёт никто — не из злого умысла, а потому, что ваш возврат не входит ни в чью работу, кроме вашей. Второе число всю жизнь будет непроизнесённым; знать его — забота одного человека в этой сцене.

У скидки перед возвратом есть ещё одна фора — время. Скидка случается сейчас, в кассе, наличными в кармане; возврат — потом, после заявления, через недели. Сейчас против потом — неравный бой, даже когда потом больше вдвое. Здесь оно больше не вдвое.

В этом, пожалуй, самое обидное устройство таких сделок. Человек не проигрывает спор — спора нет; он соглашается на выгодное, не видя, что рядом лежало выгоднее. «Дешевле» было правдой. Правдой было и то, о чём промолчали.

4 000 он получил в тот же день, наличными скидка и ощущалась. А 10 400 лежат там же, где вся невидимая переплата, — три года, терпеливо. С одной разницей: за ними теперь не сходишь. Лежат — но уже не его.

2.4. Считаем

Для этого расчёта хватит кухонного стола, телефона с калькулятором и одного вечера. Семья: двое взрослых, один ребёнок, белые зарплаты, ипотека — самая обычная конструкция. Год у семьи тоже обычный: никто не покупал квартиру и не оплачивал операций, всё сплошь рутина. Посчитаем этот год дважды — и сравним два итога.

Числа для такого расчёта не нужно вспоминать — они записаны. История платежей в банковском приложении помнит год лучше любого дневника: клиника, школа искусств, зал, банк — всё с датами и суммами. Полчаса пролистывания — и год разложен по кучкам. Останется два умножения.

Первый счёт — то, что семья может вернуть. Прозой, в строку. Лечение за год — зубы у обоих взрослых, анализы, пара визитов с ребёнком — 60 000. Обучение ребёнка — курсы и кружок, 4 000 в месяц весь учебный год — 48 000.

Дальше. Спорт — абонемент в зал и секция — 30 000 на всех. Проценты по ипотеке — не платёж целиком, а то, что уходит банку сверху долга, — за год 300 000; у молодой ипотеки проценты съедают большую часть платежа, это её известное свойство. Сколько именно съели за год, банк знает до копейки и говорит по первой просьбе — эту сумму даже не придётся собирать по платежам.

Складываем и умножаем. Расходов набралось 60 000 +48 000 +30 000 +300 000 = 438 000. Возврат — тринадцать процентов от этой суммы: 438 000 × 0,13 = 56 940. Назовём это число X: столько лежит для этой семьи по итогам одного обычного года.

Тут нужна честная оговорка, потому что число получилось видное. Львиную долю в нём делает ипотека: уберите её — останется 138 000 расходов и 138 000 × 0,13 = 17 940 возврата. Семья без ипотеки считает по той же формуле, но итог у неё скромнее втрое. Запомним оба варианта X — большой и скромный, — они оба нам понадобятся.

Второй счёт — то, что семья экономит наличными расчётами. Тот же самый год, те же люди. За год случились три сделки «без бумаг, зато дешевле»: репетитор для ребёнка — 2 000 за занятие, сорок восемь занятий, 96 000 за год; мастер по мелкому ремонту — 70 000; стоматолог — тот самый, октябрьский, с теми же 80 000. Скидка в таких сделках обычно около пяти процентов.

Каждая из трёх в свой момент ощущалась маленькой победой. Репетитор «без бумаг» вышел дешевле, чем сосед платит своему; мастер скинул за наличные, не торгуясь; у стоматолога сумма и так пугала, скидка её очеловечила. Три раза за год семья выходила из сделки с чувством, что сыграла неглупо.

Считаем экономию по каждой строке: репетитор — 96 000 × 0,05 = 4 800; мастер — 70 000 × 0,05 = 3 500; стоматолог — 80 000 × 0,05 = 4 000. Итого 4 800 +3 500 +4 000 = 12 300. Назовём это число Y: столько семья выиграла за год на всех «дешевле» сразу.

Прежде чем сравнивать — почему это сравнение никогда не происходит само. Y человек чувствует кожей: скидка случается в конкретную секунду, в кассе, с суммой на слуху — три раза в год семья физически переживала свою экономию. X не переживается ни разу: он не случается в какой-то момент, он просто тихо лежит, а лежащее не щиплет. Сравнивать ощутимое с неощутимым голова отказывается — поэтому сравнение приходится делать на бумаге, руками.

Обе формулы теперь опубликованы, и обе умещаются в строку. X — сумма расходов на лечение, учёбу, спорт и проценты, умноженная на 0,13. Y — сумма наличных сделок года, умноженная на 0,05. Осталось поставить числа рядом.

С ипотекой: 56 940 против 12 300 — X больше Y в четыре с половиной раза. Без ипотеки: 17 940 против 12 300 — больше в полтора раза. Полтора — число неэффектное, и оно останется в книге как есть: подгонять его до красивого — значит врать, а враньё в расчёте читатель находит быстрее, чем автору хочется думать.

Подогнать, к слову, было бы несложно, и стоит показать, как это делается, — чтобы приём был виден издалека и в других книгах. Берётся семья с двумя детьми, дорогой ипотекой и платной учёбой — X раздувается до шестизначного. Наличные сделки, наоборот, урезаются до одной. Получилось бы «в двадцать раз» — и не стоило бы ничего, потому что читатель подставил бы свои числа и поймал книгу за руку на первой же странице с калькулятором.

К тому же полтора раза — это ещё не вся разница, потому что два столбика не независимы. Наличный стоматолог принёс 4 000 в столбик Y — и одновременно унёс 10 400 из столбика X: его 80 000 остались без следа и из возврата выпали. Каждая такая сделка работает дважды — прибавляет мелочь справа и вычёркивает строку покрупнее слева. Столбики соединены сообщающимся сосудом, и переливается по нему всегда в одну сторону.

Ради честности — не каждая сделка соединена. Мелкий ремонт в перечень поводов не входит: его 3 500 экономии по меркам этого расчёта чистые, из X им вычёркивать нечего. Формула не требует, чтобы наличные проигрывали всегда и везде, — ей достаточно того, что там, где сделка совпадает со строкой перечня, скидка 5% и возврат 13% дерутся за одни и те же деньги. Исход этой драки задан двумя ставками заранее.

Можно пересчитать год этой семьи с учётом соединения. Если все три наличные сделки провести со следом, Y исчезает — минус 12 300; зато в X добавляется как минимум стоматолог — плюс 10 400, а у скромного варианта X это рост более чем вполовину. Экономия и возврат конкурируют за одни и те же сделки, и проигрывает в этой конкуренции всегда одна сторона стола.

Осталось сказать, чем этот расчёт не является. Он не доказательство, что у любой семьи выйдет так же: у кого-то нет ипотеки, у кого-то нет репетитора, у кого-то год без единого врача. Он — опубликованная формула с открытыми допущениями. Вечер, кухонный стол, свои числа вместо условных — и у вас будет собственная пара X и Y, единственная, которая имеет значение.

Кстати, именно поэтому числа здесь условные, а не «средние по стране». Среднее притворялось бы фактом, требовало бы источника и устаревало бы с каждым годом; условное число не притворяется никем — оно честно стоит на месте, которое читатель займёт своим. Из двух видов чисел книга всюду выбирает то, которое можно заменить, а не то, которому положено верить.

Напоследок можно посчитать и сам вечер за столом. Пролистать историю платежей и сделать два умножения — час, с перекуром. Если по итогам часа обнаружится хотя бы скромный X в 17 940 — выйдет почасовая ставка, которую мало какая работа предложит человеку без подготовки и диплома. Считать свой год оказывается самым высокооплачиваемым занятием года — смешное следствие, но формула выдаёт его честно.

Год в этом расчёте был один. Одни и те же люди, зубы, кружки и квадратные метры. Разными оказались только записи об этом годе — и цена, по которой каждая из записей принимается обратно.

2.5. Кому не вернут

У Валентины Петровны с пятого этажа этой зимой выдался дорогой февраль. Колено, снимки, платная клиника — врачей она выбирает тщательно и на здоровье не экономит. Заплатила из серванта, из конверта: квартира, которую она сдаёт, приносит наличными, и лечится Валентина Петровна тоже наличными. Так у неё устроен весь домашний оборот, и устроен давно.

Система серванта отлажена годами и работает без сбоев. Двадцать пятого числа жилец заносит конверт; из конверта — на жизнь, на врачей, на подарки внуку; остаток в дальний ящик, на чёрный день. Никаких банков, никаких историй платежей, всё под рукой и всё своё. Валентина Петровна довольна этой системой и не без оснований: система ни разу её не подвела.

Про возврат ей рассказала соседка по подъезду — та самая семья с калькулятором могла бы жить этажом ниже. Тринадцать процентов с лечения возвращают, сказала соседка, мы вернули, в этом году особенно кстати вышло. Валентина Петровна женщина практичная: у неё за зиму набежало прилично, тринадцать процентов с этого — деньги, а не мелочь. Она попросила внука посмотреть, как это делается.

Внук посмотрел. Поводы — есть: лечение, первая строка перечня, всё как у людей. Следы — есть: клиника у Валентины Петровны приличная, с кассой, бумаги ей выдали не спрашивая. По всем статьям она подходила — повод и след, готовая пара; не хватило третьего — того, что у человека с зарплатой есть по умолчанию. Упёрлось всё не в бумаги, не в очереди и не в чей-то отказ — в арифметику, простую до обидного.

Возврат — это возврат: отдают не чьи-то деньги, а ваши же, удержанные заранее. С доходов Валентины Петровны заранее не удерживали ничего — квартира платит ей мимо всякой кассы, целиком, до копейки. Переплаты нет. Возвращать нечего.

Формула здесь — самая короткая из всех. Возврат — тринадцать процентов от внесённого; внесено ноль, и 0 × 0,13 = 0. С этим равенством не поспоришь, его не обжаловать и не обойти — не потому, что оно строгое, а потому, что в нём нечему уступать.

Деньги семьи с калькулятором ездят туда и обратно: тринадцать процентов уезжают с каждой зарплаты и частями возвращаются после каждого посчитанного года. Деньги Валентины Петровны никуда не ездят — они приходят целиком и целиком остаются в серванте. У неподвижных денег не бывает обратного билета; обратный билет выдают только тем деньгам, которые куда-то уезжали.

Одно и то же колено в одной и той же клинике теперь стоит соседкам по-разному. Снимки и лечение — 40 000 у обеих. Соседке снизу вернётся 40 000 × 0,13 = 5 200, и её колено обошлось в 34 800. Колену Валентины Петровны цена — ровно 40 000: те же врачи, тот же прейскурант, а итог дороже — ровно на те 5 200, которые соседке вернутся.

Заметьте, чего в этой истории нет. Нет отказа: никто не рассматривал дело Валентины Петровны и не выносил решения. Нет наказания: в правилах не существует пункта про неё, её никто не вычислил и не пометил. Есть перерасчёт, который честно пересчитал её переплату, — а переплаты не было. Тёплая зима не возвращает денег тому, кто не платил за отопление.

Возражать здесь некому и не о чем: формула не знает, кто такая Валентина Петровна, и знать не обязана. Она просто умножила ноль на 0,13 — с тем же равнодушием, с каким умножала чужие 438 000.

В этом главное отличие пустого места от запрета. Запрет можно оспорить, обойти, отменить — у запрета есть автор, с которым можно спорить. У пустого места автора нет. Валентина Петровна не может вернуть за лечение ни рубля — не потому, что её наказали, а потому, что вычитать не из чего.

Пустое место к тому же невидимо изнутри. Оно не приходит письмом, не списывается со счёта, не встречается в серванте — сервант полон, и полон честно заработанным. Увидеть его можно только со стороны, из чужой квартиры: у соседей на этом месте что-то лежит, у тебя — ничего. Валентина Петровна и прожила бы с ним всю жизнь не глядя, если бы соседка не рассказала про свой февраль.

И это единственный способ вообще не участвовать в этой механике. Не бывает маленького возврата за наличный год — бывает никакого. Семья с кухонным калькулятором может спорить о размере своего X; у Валентины Петровны нет X, о котором можно спорить. На месте самого числа — то самое пустое место.

Она, к слову, восприняла новость спокойно — пожала плечами и убрала конверт обратно в сервант. Не расстроилась, не возмутилась: нет так нет, не больно-то и хотелось. Внуку сказала, что все эти проценты — морока, а у неё всё своё и всё на месте. В сервантной системе координат она права: там действительно всё на месте, до последней купюры.

Мелким шрифтом: конструкция, надо признать, изящная — уклониться от неё нельзя именно потому, что она никого не держит. Налоговая, надо думать, не нарочно. Так получилось само.

Сами деньги всё это время никуда не делись. Они по-прежнему лежат — за прошлый год, за позапрошлый ещё лежат: пломбы, секции, проценты, посчитанные и непосчитанные, с формулой в одну строку и сроком в три года. Лежат у тех, за кого их вносили — заранее, вслепую, по нормативу.

А у Валентины Петровны на этом месте ничего не лежит. Не забрали, не отняли, не заморозили — там просто никогда ничего не появлялось. Пустое место не болит и не напоминает о себе; она узнала о нём случайно, от соседки, и назавтра, вероятно, забыла.

Это первая цена неуплаты — и обратите внимание, какая она тихая. Ни штрафа, ни письма, ни чьего-либо интереса: механизм, который возит деньги другим, рядом с ней просто молчит. Дорогие вещи вообще редко шумят. Самые дорогие — молчат так, что о них узнаёшь от соседки.

Глава 3. Серая зарплата: счёт на потом

Конверт приятен на ощупь. В нём лежит сумма, которая на карту не пришла бы: с карты вечно что-то удерживают, а здесь — всё целиком, до рубля. Ощущение прибавки. Как будто вам доплатили за готовность не усложнять.

Физически произошло другое. Работодатель не заплатил за вас в фонды — деньги, которые копились бы на вашу пенсию, ваш больничный, ваш декрет. Эти деньги остались у него. Вам достался конверт — кусок цены вашего труда, выданный наличными.

То есть прибавка пришла не сверху вашей зарплаты, а изнутри неё. Вы получили сейчас кусок того, что работало бы на вас потом. Разницу оставил себе человек, который вручил вам конверт.

Ощущение и устройство здесь разошлись, и разошлись сильно. По ощущению вам дали — по устройству у вас взяли, причём взяли с вашей же помощью: вы профинансировали чужую экономию из собственной будущей пенсии. Такой сделки в обычной жизни не бывает; в жизни с конвертом она случается каждый месяц, десятого числа.

Дальше эта сделка живёт своей жизнью, и жизнь у неё длинная. По ней наступают сроки — не скоро, зато все сразу. По ней выясняется, что человек с приличным заработком не может этот заработок никому показать. По ней однажды перестают платить вовсе — и спросить оказывается не с кого.

В этой сделке есть заёмщик и есть кредитор. Заёмщик о ней знает: он её придумал, посчитал и выдал конвертом. Кредитор — нет. Он стоит с конвертом в руках и чувствует себя человеком, которому доплатили.

3.1. Заём под ноль процентов

Десятое число, зарплата. На карту приходит официальная часть — скромная; вы привыкли к ней не присматриваться. Остальное — наличными: где-то раздают конверты в бухгалтерии, где-то просто отдают в кабинете, купюрами, без церемоний. Ритуал в каждой конторе свой, суть одна.

Две суммы даже ощущаются по-разному. Официальная — цифра в приложении банка, её никто не пересчитывает. Конвертная — тёплая, наличная, её можно подержать. Обсуждать это не принято, да и незачем: у нас все так работают, отчего кажется, что схема — просто погода, в которой все живут.

Погода тут ни при чём. Произошла сделка, у неё есть стороны и есть условия. Разберём медленно и без оценок — что произошло с деньгами.

С официальной части всё как обычно: тринадцать процентов удержали, взносы работодатель заплатил сверху, от себя. С остальной части не произошло ничего. Ни налога, ни взносов — ни рубля в вашу пенсионную историю, в ваш будущий больничный, в ваш возможный декрет.

Но деньги, которые туда не ушли, не растворились в воздухе. Они существуют и лежат в конкретном месте — у работодателя. Он не заплатил, значит, сэкономил. А вся серая часть цены вашего труда — вместе с сэкономленным — лежала у него, и её надо было куда-то деть.

Он и дел. Часть — вам, в конверт. Часть — себе. Обязательно себе: если бы он отдавал вам всё, затея не имела бы для него смысла — никто не выстраивает схему, чтобы выйти в ноль.

Мелким шрифтом. В документах это называется «страховые взносы» — словосочетание, которое ни один живой человек не произносил вслух добровольно. У ведомств вообще талант называть ваши деньги так, чтобы они переставали казаться вашими.

Теперь вопрос, который в день зарплаты не приходит в голову: чьи деньги он сэкономил.

Взносы — не подарок работодателя государству. Это часть цены вашего труда — та, которая выплачивается не в руки, а вперёд, на время вашего отсутствия на работе: в болезнь, в декрет, в старость. Работодатель платит её не из щедрости, а потому что столько стоит ваш найм.

Когда он перестаёт её платить, цена вашего труда падает. А выглядит всё наоборот: на руки — больше. Весь фокус в том, что кусок вашего «потом» выдали вам сейчас, наличными, и назвали прибавкой.

Считаем. Пусть в конверте — 40 000 в месяц. Возьмём откровенно условную прикидку: сверх этой суммы в фонды ушла бы примерно треть, около 13 000. За год: 13 000 × 12 = 156 000 — столько ежегодно не доходит до ваших фондов и остаётся в его обороте; подставьте свои числа: треть от серой части, умноженная на двенадцать.

И вот здесь сделка переворачивается. Смотрите, кто в ней кто.

Деньги, которые работали бы на вас, остались у него — и работают на него. Он ими пользуется: платит поставщикам, закрывает кассовые разрывы, покупает что считает нужным. Это и называется заёмными средствами — с той разницей, что банку за такие деньги платят процент, а вам не платят ничего.

Причём это не фигура речи, а прямая альтернатива. Те же самые деньги он мог бы взять в банке — кредитной линией, под живой процент, с залогом и с человеком, который звонит при просрочке. Вместо этого он берёт их у вас: без процента, без залога и без звонков. С его стороны это отличная сделка, и он её условия прекрасно понимает — он их и составил.

Вы вторая сторона той же сделки — та, что сидит напротив. И понимать тут стоит одно: он не «немного экономит на налогах» — он кредитуется. У вас.

В этой сделке вы кредитор. Вы выдали заём — не заметив этого, без подписи и без спроса, но выдали: ваши будущие деньги остались в чужом обороте и крутятся там годами.

Почему кредитор этого не замечает — объяснимо. Взносы никогда не проходят через руки: их не выдают и не удерживают на глазах, они существуют где-то между бухгалтерией и фондами. А деньги, которых вы не держали в руках, не ощущаются своими — их не жалко, потому что нечего вспомнить. Одолжить то, чего как бы нет, можно совершенно безболезненно.

Только «как бы нет» — свойство ощущения, а не денег. Деньги есть, у них есть сумма, и они сейчас не у вас.

Условия у займа такие. Ставка — ноль: за двадцать лет пользования вашими деньгами вам не доплатят ни рубля. Срок — до пенсии: раньше, чем вам понадобится больничный, декрет или старость, возврат не предусмотрен. Обеспечение — отсутствует: ни расписки, ни договора, ни графика платежей.

Про ставку добавлю одно наблюдение. Ноль — это не «ничего», это меньше, чем ничего: самый скромный вклад за двадцать лет хоть что-то приносит, а рубль, пролежавший двадцать лет без движения, к концу срока уже не сегодняшний рубль. Заём под ноль на такой срок — заём себе в убыток. Банкиры за подобные условия увольняют.

Последний пункт стоит перечитать отдельно. Отсутствие бумаг — не небрежность, а конструкция: серая часть потому и серая, что нигде не записана. Это кредит, единственное доказательство которого — память заёмщика.

Ни один банк не выдал бы денег на таких условиях. Ни один взрослый человек, увидев такие условия на бумаге, не поставил бы под ними подпись. Вы и не ставили — в этом всё дело.

Хотя один момент, когда условия прозвучали вслух, был. Собеседование: «зарплата такая-то, официально проводим поменьше». Вы кивнули — потому что спрашивали вас про работу, а не про заём, и слово «кредит» в комнате не звучало. Этот кивок — вся письменная часть вашего договора.

И здесь надо сказать прямо одну вещь, она важнее расчётов. Вы эту сделку не придумывали и условий не выбирали. Вам так платят — формулировка точная: платят вам, а решают за вас. В этом договоре вы пострадавшая сторона.

Но у пострадавшего кредитора заём не перестаёт быть займом. Ставка по нему по-прежнему ноль, срок по-прежнему до пенсии. А у всякого займа, даже беспроцентного, есть день, когда по нему приходит расчёт — и приходит он не тем, чем брали.

3.2. Чем возвращают

Есть документ, в котором вы зарабатываете двадцать тысяч. Не тот вы, который каждый месяц пересчитывает конверт, а вы официальный — тот, что существует в выписках. Этот второй вы работает на той же работе, в той же комнате, но получает втрое меньше.

Выписку можно открыть в личном кабинете — это минутное дело. Годы лежат в ней ровными строчками: двадцать тысяч, двадцать тысяч, двадцать тысяч. Ни премий, ни роста, ни того года, когда вы тащили два проекта сразу, — биография человека, у которого никогда ничего не происходило.

Забавного здесь мало, потому что заём возвращают не вам лично, а ему. Все выплаты, которые приходят человеку от фондов, считаются от официального заработка. Не от того, что вы получаете, — от того, что записано.

Со вторым собой вы почти не пересекаетесь. Он появляется в редкие моменты — когда нужна выписка, справка, что-то бумажное — и всякий раз слегка удивляет: неужели это я. Между тем он существует непрерывно, и каждый конверт делает его беднее относительно вас: вы получили 60 000, он заработал 20 000, и в его биографию месяц лёг именно так.

Проблема в том, что у него, а не у вас, накапливается стаж и копятся взносы. И платить в будущем фонды станут ему — по его биографии, не по вашей.

Таких выплат три: пенсия, больничный, декрет. Это и есть валюта, которой возвращают беспроцентный заём, — и по всем трём расчёт идёт со вторым вами, с тем, что на двадцати тысячах.

Валюта, заметьте, неудобная. Деньгами на счёт заём не вернут никогда — только размерами будущих выплат, и получить их можно лишь в комплекте с событием: болезнью, ребёнком, возрастом. Отказаться от события нельзя, перенести на удобный месяц тоже.

Возьмём для всех трёх платежей одну условную пару чисел — ту же, что и раньше. На руки — 60 000: официальная часть 20 000 плюс конверт 40 000. Все цифры дальше откровенно условные, но формулы открыты — подставляйте свои.

Начнём с самого дальнего платежа.

Пенсия, если убрать подробности, состоит из двух частей. Одна фиксированная — её платят всем, кто набрал стаж, и от зарплаты она не зависит. Вторая накапливается от взносов: сколько за вас перечислили за жизнь, столько она и весит. Конверт бьёт ровно по второй части: взносы шли с 20 000, значит, и накопилось как с 20 000.

Считаем — грубо, на салфетке. Пусть при белых 60 000 модель даёт пенсию около 30 000 в месяц: фиксированная часть плюс накопленное за годы взносов. При официальных 20 000 та же модель даёт около 17 000: фиксированная часть та же, накопленная — втрое тоньше. Разница — 13 000 в месяц, каждый месяц, сколько бы их ни было.

Обратите внимание, чего в этом расчёте нет. В нём нет слов про старость, немощь и стакан воды — только вычитание. 30 000 — 17 000 = 13 000; дальше эта разница просто умножается на количество месяцев, а месяцев на пенсии обычно набегают сотни.

И ещё один нюанс, честности ради. Конверт не оставляет без пенсии — фиксированную часть заплатят в любом случае, и на этом держится спокойствие: «что-нибудь да дадут». Дадут. Вопрос только в том, что слово «что-нибудь» здесь имеет точный размер, и размер этот считается от второго вас.

Двадцать лет — примерно столько может отделять сегодняшний конверт от первого пенсионного платежа. Удобная дистанция: на таком расстоянии 13 000 в месяц выглядят абстракцией. Неудобство в том, что дистанция сокращается сама, без вашего участия, месяц за месяцем.

Абстракцию лечит умножение. Считаем: двадцать лет на пенсии — это 240 месяцев; 13 000 × 240 = 3 120 000. Три миллиона сто — цена, полученная не эмоцией, а арифметикой; кто хочет — пересчитает со своими числами и своим горизонтом.

Против этой суммы стоят конверты. Сорок тысяч в месяц, из которых заметная часть всё равно была вашей зарплатой и просто пришла наличными. Ваш собственный выигрыш от схемы заметно скромнее работодательского — и сравнивать его придётся вот с этим семизначным столбиком.

Мелким шрифтом. У ведомства есть пенсионный калькулятор — жизнерадостный жанр: вводишь числа, получаешь будущее. Со своими официальными двадцатью тысячами можете поэкспериментировать; калькулятор не спросит, на что вы живёте на самом деле.

Второй платёж ближе. До него не двадцать лет, а одна зима.

Больничный считается от официального заработка — от него же, второго вас. Схема простая: пока вы болеете, вам платят долю от того, что записано в справках, а не от того, что лежало в конверте.

Обычно человек узнаёт об этом не из книги, а из телефона. Приходит выплата за две недели болезни, и сумма в уведомлении такая, что её сначала принимаешь за ошибку. Ошибки нет — есть расчёт от 20 000, выполненный аккуратно и в срок.

Считаем. Месяц болезни при белых 60 000 — те же 55—60 тысяч, жизнь почти не проседает. Месяц болезни при официальных 20 000 — около 20 000, потому что доля считается от них. Привычные расходы при этом никуда не делись: они рассчитаны на 60 000, а пришло втрое меньше — минус 40 000 за один месяц с температурой.

Здесь заём впервые показывает характер. Пенсию можно отложить в дальний ящик головы — «до неё ещё дожить». Грипп в ящик не откладывается: он приходит когда хочет, и расчёт по нему приходит сразу, в ближайшую выплату.

Отсюда, кстати, известное наблюдение: на серой работе не болеют. Не потому что здоровье крепче — потому что неделя дома стоит как хороший ремонт. Человек с температурой идёт на работу, и это тоже платёж по займу; просто внесён он не деньгами, а собой.

Третий платёж — самый тяжёлый по разнице.

Декретные и детские выплаты считаются всё от той же официальной части. Механика одна: пособие — это доля от записанного заработка, растянутая на месяцы, когда работать нельзя физически.

Считаем. При белых 60 000 пособие по уходу — 24 000 в месяц: грубо, доля от заработка. При официальных 20 000 — 8 000 в месяц: та же доля, только посчитанная от 20 000. И это не на месяц, как больничный, — это на полтора года, в которые расходы не падают, а растут.

Полтора года — восемнадцать месяцев. Разница между двумя пособиями: 24 000 — 8 000 = 16 000 в месяц; за весь срок 16 000 × 18 = 288 000. Ещё один платёж по займу, внесённый одним куском, в год, когда каждый рубль на счету.

8 000 в месяц при жизни, рассчитанной на 60 000. Из всех платежей по займу этот — самый грубый: разница не в проценты, а в разы, и растянута она на самый дорогой период жизни.

Грубость его ещё и в несовпадении направлений. Полтора года — это время, когда расходы семьи растут, а не падают: к обычным тратам добавляется человек, у которого расходы есть, а доходов не предвидится. Доход в этот момент делает ровно обратное — сжимается до доли от 20 000. Две кривые расходятся в самый неподходящий момент, и расходятся по графику, составленному много лет назад, десятого числа, в конверте.

Теперь сложим то, что складывается.

У займа под ноль процентов, выданного без подписи, есть график платежей. Платежи по нему приходят не деньгами, а разницами — между тем, что пришло бы второму вам с белой зарплатой, и тем, что приходит ему с двадцати тысяч. График длинный, первый платёж может случиться этой зимой, последний растянут на сотни месяцев.

Есть в этом графике одна особенность, из-за которой возврат всегда приходит «в размере, которого не ждали». Заём выдавался незаметно, мелкими месячными порциями — по 13 000, по 15 000, кто их считал. А возвращается он кусками, и куски приходятся на точки, где ресурсов меньше всего: болезнь, рождение ребёнка, старость. Злого умысла тут нет — выплаты из фондов существуют ровно для этих точек; просто в этих же точках выясняется, от какой суммы они посчитаны.