Budda Larin
Инквизитор

Серый рассвет едва пробивался сквозь узкие бойницы монастырской кельи. Отец Томас, чьи руки были вечно испачканы в саже и чернилах, стоял перед зеркалом, поправляя тяжелый черный плащ с вышитым алым крестом. Именно он, отец Томас, был главой инквизиции в этом городе. Именно он каждый вечер, как только на город опускались сумерки, выходил со своей свитой и собственноручно разжигал десятки костров в стенах городской крепости. Именно он собственноручно проводил допросы и приводил в исполнение приговоры. Его и только его жители города боялись и уважали, как никого другого в этом мире.

- Святой отец, - прошептал послушник, входя без стука, - отряд готов. Мы ждем Вашего слова. Скажите нам куда идти?

Томас обернулся. В его глазах не было ни тени сомнения, лишь холодная, выверенная и идеально отточенная решимость.

- Мы идем туда, где свет разума пытается затмить свет веры, - ответил он. - Наш ум - лишь инструмент, но воля Господа - наш меч. Если на пути встанет город, лес или человек - мы истребим все. Во благо общее, во имя очищения. Пойдем по трупам, если потребуется.

Инквизиция вышла на улицы города. Тяжелые сапоги выбивали ритм, от которого дрожали ставни домов. Люди прятались, затворяли двери, крестились, но это не спасало. Для инквизиторов не существовало частной жизни. Они имели право входить в любой дом, им должны были открыть двери по первому требованию.

- Красива? Умна? - Томас усмехнулся, проходя мимо рыночной площади, где уже готовили помост. - Не может быть такого! Значит, ведьма. Красота - это искушение, ум - это гордыня. Мы не слушаем оправданий. Мы видим лишь пелену бельм на глазах тех, кто пытается спорить с истиной, мы сразу распознаем этих слепцов.

Охота шла полным ходом. Они врывались в дома, переворачивали сундуки, вытаскивали женщин за волосы, не слушая мольбы. «Разговорить» любую - это было их ремеслом. Инквизиторы знали: если человек не признается сам, значит, он недостаточно усердно молился под их пытками. Они знали методы, чтобы женщина признавалась во всем, и сама рассказывала все мерзости, какие совершала (даже, если она их и не совершала вовсе).