Алексей Горбачев
Большой круг

Большой круг

Алексей Горбачев

Большой круг

Пролог

Давно ничего не происходило.

Не «давно» даже — просто не происходило. Время идёт там, где что-то меняется, а здесь меняться нечему: всё, что можно понять, понято, и понимать больше нечего. Остаётся смотреть. Смотреть можно бесконечно. Бесконечно и приходится.

Всё живое тут понятно наперёд. Трава тянется к свету, вода ищет, где ниже, зверь на склоне голоден и оттого предсказуем. Оно длится, ощущает, тянется — и ничего не решает. Есть на что смотреть, и нет ни одной задачи. От этого делается тихо — не снаружи, снаружи ветер, — а так, что скоро просто станет нечему быть.

Одно место в долине выпадает.

Их тридцать семь. Это известно точно, потому что считать приходится не людей, а места, где ничего не чувствуется. Трава чувствуется. Вода, камни, зверь, крик в зарослях, ветер — всё это понятно и всё это одно. Тридцать семь — нет. В них не заглянуть, и потому они — единственное непонятное во всём, что видно.

Пока их можно только созерцать. Зацепиться мыслью не за что.

Сегодня охотники ушли далеко.

Зверь идёт к стоянке — крупный, чуждый этим местам; голоден, а голодный зверь понятен насквозь. Он слышен весь, до шага. А охотников не слышно вовсе: о них можно судить только по тому, как ложится трава и как замолкает живое там, где они прошли.

Похоже, успели. Известие об опасном звере принесли не словами, а тем, как вбежали, — и племя разом собралось в единое целое, тёплое, встревоженное, завалило вход и долго слушало темноту. Врозь тут не живёт никто: каждый жив ровно до тех пор, пока живо целое. Это они делают не думая — как дышат.

Опасность ушла, а они не расходятся.

Кто-то говорит у огня — с повторами, показывая руками, как шёл зверь и откуда чувствовался его запах. Остальные слушают. А потом на стене появляется знак. Углём, косо, неумело: зверь и рядом черта.

Стоп.

Всё остальное перестаёт быть. Долина, склон, вода, камни, ветер над лесом — ничего этого в моменте нет; остаётся одна точка на камне, и смотреть на неё почти больно, потому что так давно уже не на что было так смотреть.

Ещё раз. Вот это — углём по камню.

Не царапина и не след от удара. Линия проведена там, где задумана, и рука, ведя её, заранее знала, где остановится. Тот, кто рисовал, отступил на шаг, поглядел — и поправил. И остальные смотрят туда же: не в темноту, откуда всю ночь доносилось что-то угрожающее, а на камень, где нет ничего, кроме того, что они там видят.

Знак переживёт того, кто его оставил, и того, кто завтра его увидит. То, что случилось однажды с этими тридцатью семью, теперь может случиться с теми, кого ещё нет.

И тогда всплывает то, о чём незачем было помнить. Что-то очень похожее уже было — не здесь, не с ними и так давно, что называть это началом не имело смысла: начало бывает у того, что куда-то идёт.

Они сидят теснее, чем нужно, чтобы всем хватило тепла. Им хорошо вместе — так хорошо, как не бывает поодиночке; будто страх поделили на всех, и он стал меньше. Что-то, им пока непонятное, уже связывает их друг с другом — и с теми, кого ещё нет.

Друг друга они пока не слышат. Что делается внутри каждого — не разобрать: ни им самим, ни всему остальному. Но нужда уже есть, и они решают её как умеют — голосом, руками, углём по камню.

Круг у огня. Тридцать семь по окружности, знак на стене за спинами, темнота снаружи.

Не конец, к которому всё шло. Место, которое уже проходили.

Неужели это и есть первые шаги?

Глава 1. 1300 год

В тот год все шли в Рим.

Дорога была забита паломниками — их гнал юбилей и отпущение, обещанное всякому. Они двигались на юг сплошной вереницей, с палками и котомками, и Лоренцо шёл им навстречу, один, на север, и каждый встречный оглядывал его как человека, идущего не в ту сторону.

Он и шёл не в ту сторону. Он шёл уже четыре года — не в место, а за тем, чего не сумел бы назвать даже себе.

Он бы остановился, если бы мог. Он пробовал. Целый год после смерти брата он не спрашивал никого и ни о чём и чуть не сошёл с ума от собственного молчания. Пустота, оставшаяся, когда не стало Джулио, не заросла, как зарастает всё, — она стояла в нём такая же, как в первый день, только уже без слёз. И была одна вещь, которую он однажды почувствовал и о которой не мог перестать думать: если она была правдой, то его брат не ушёл, где-то он есть.

За этим он и ходил по чужим городам, за этим расспрашивал чужих людей. За этим пришёл и сюда.

За этим он и был арестован.

Комната была маленькая, с одним окном во двор, и пахло в ней чернилами и мокрым камнем. У окна за столом сидел писец и правил перо. Судья не садился.

— Имя.

— Лоренцо ди Джованни да Вольтерра.

— Полностью.

— Так и есть полностью, мессер.

Писец обмакнул перо, и от этого простого звука у Лоренцо похолодело внутри. Пишут. Всё, что он скажет, останется.

— Ваш возраст?

— Тридцать шесть.

— Как давно вы находитесь во Флоренции?

— Месяц.

— В юбилейный год все идут в Рим. Вы пришли в обратную сторону.

— Я шёл не в Рим.

— Это я вижу. — Судья прошёл к окну и встал так, чтобы свет падал на лицо Лоренцо, когда тот на него смотрел. — Мне сказали, что вы ищете близнецов и расспрашиваете их об их мысленной связи или духовной. Это правда?

Вот оно. Про души.

Он знал, чем это пахнет. Не первый год ходил, наслушался, что бывает с теми, кого об этом спрашивают в такой вот комнате. Соврать было легко. Соврать было бы разумно.

— Правда, — сказал Лоренцо.

— Сколько уже?

— Четыре года.

— Сколько человек?

— Одиннадцать пар. Двенадцатая не стала со мной говорить.

Перо шло по бумаге ровно, без остановок.

— Зачем?

— У меня был брат.

— И?

— Джулио. Мы родились в один час.

— Умер?

— Пять лет назад. Упал с лесов, в Вольтерре, на соборной стройке.

Судья кивнул — не сочувственно, а как человек, отметивший записанное.

— Вы говорите, ходите четыре года. А он умер пять лет назад.

— Да.

— Что вы делали год?

— Горевал, мессер. — Лоренцо поискал слово. — Горевать перестал. А пустота не ушла. Я думал, зарастёт. Не заросло. Тогда и пошёл.

— Расскажите про руку.

Лоренцо поднял голову.

— Мне и про руку доложили, — пояснил судья. — Рассказывайте.

Это было задолго до собора, им было лет по девятнадцать.

Он нёс мешки от повозки к складу и был от Джулио в добрых полутора тысячах шагов, за стеной и за поворотом улицы, когда остановился посреди мостовой, потому что у него загорелась ладонь.

Не жгло — покалывало, тонко и часто, как будто в кожу разом вошло множество мелких игл, и по этим иглам изнутри пошёл жар. Он поставил мешок и повернул руку к свету. Ладонь была своя, серая от пыли, с мозолью под пальцами. На ней ничего не было. Он подул на неё зачем-то, вытер о рубаху, постоял, ожидая, что пройдёт. Оно прошло само, как проходит затёкшая нога, и он понёс мешок дальше и до вечера ни разу об этом не подумал.

Вечером Джулио пришёл домой с обмотанной левой рукой. Ошпарился у котлов, где выпаривают рассол. Перед полуднем, когда снимали пену.

— Левая, — сказал судья.

— Левая.

— У вас какая горела?

— Правая. — Лоренцо не запнулся. — Я её к свету поворачивал, я помню, в какой руке был мешок.

— Значит, не та же рука.

— Не та же.

— В котором часу он обжёгся?

— Перед полуднем.

— А у вас когда жгло?

— После. За полдень уже. Часа через два, может, три.

— Стало быть, и час не тот.

— И час не тот.

Он сказал это и стал ждать, что теперь его перестанут слушать. Он знал, как это звучит: другая рука, другой час, полторы тысячи шагов — путаница, бред человека, которому нужно, чтобы чудо было. Проще всего было бы назвать ту же руку и тот же час. Он давно понял, что так было бы складнее, и давно решил, что складно врать не станет, потому что тогда от того, что было, не останется вообще ничего.

— Не сходится, мессер, — сказал он. — Ни рука, ни час. Я это знаю лучше вашего, я это уже много лет прокручиваю в голове.

Судья посмотрел на него иначе — коротко, будто сверил с кем-то, кого помнил. Перо на столе остановилось и снова пошло.

— Вы говорите, полторы тысячи шагов. Не пятьсот.

— Полторы. Я потом ходил и считал.

— Считали?

— Дважды, мессер. В разные дни.

— Зачем?

— Чтобы знать точно.

Судья помолчал.

— Дальше.

— Дальше ничего. Я об этом забыл. Вспомнил через двенадцать лет, когда он упал.

— Что было тогда?

Лоренцо помедлил. Это он рассказывал редко.

— Стало нехорошо. Не больно, а пусто — как будто из меня вынули что-то, чего я до того не знал, что оно во мне есть. Я стоял на рынке у мясных рядов. Не сел, дурно не сделалось, — просто стоял и не мог вспомнить, за чем пришёл. А потом за мной прибежали.

— В котором часу?

— К девятому. Мне сказали — к девятому он упал.

Судья кивнул писцу, тот перевернул лист.

— Итак, в час его смерти вы почувствовали в себе убыль.

— Я не говорил «в час смерти», мессер. Часа я не знаю. Я сказал: стало пусто, а потом за мной прибежали.

Судья коротко, впервые, усмехнулся.

— Так и запиши, — сказал он писцу. — Как он сказал.

— Всё очень плохо, мессер? — вдруг сказал Лоренцо. — Как будто всё, что я говорю, делает мне только хуже…

Судья не ответил. Он отошёл к окну и заговорил мягче, и от этой мягкости стало хуже, чем от вопросов.

— Скажите мне вот что. Как по-вашему: душа появляется вместе с человеком?

— Не знаю, мессер. Об этом судить не могу.

— Отчего же?

— Кроме моих собственных ощущений у меня нет никакого другого ориентира. Я никогда не чувствовал человека, который ещё не родился. И не думаю, что это можно почувствовать. Про это я ничего не знаю.

— А про что знаете?

И Лоренцо ответил — как делал всё в своей жизни, не оглядываясь.

— Я могу рассуждать только про живого брата. Пока брат был жив, я его чувствовал. Рука тогда — это был он. А когда его не стало, я почувствовал, как это ушло.

Он помолчал, будто сам впервые это складывал.

— А раз я почувствовал, как ушло, — значит, всё это время что-то было. Не только в те два раза. Всё время, только тихо, так что я и не замечал. Выходит, мы с ним и не были совсем по отдельности.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как во дворе капает вода.

Лоренцо поднял глаза на судью, увидел его лицо — и понял, что сказал.

Он побелел.

— Мессер, я не то хотел…

— Довольно. — Судья повернулся к писцу. — Что записано — оставь. Дальше не пиши. Ступай.

Писец вытер перо, посыпал лист песком, поклонился и вышел. Дверь закрылась.

— Пойдёмте на воздух, — сказал судья, не оборачиваясь. — Здесь душно.

Во дворе было прохладнее. Слуга принёс разбавленного вина и ушёл. Судья сел, и Лоренцо, помявшись, сел тоже.

— То, что вы сейчас сказали, — проговорил судья, — говорят не сами. К этому приходят с чужих слов: кто-то научит, кто-то даст прочесть. Я весь допрос искал, кто научил вас.

— И что же?

— Никто. — Судья отпил. — Вы у меня такой второй.

Он не стал объяснять, и Лоренцо не понял, хорошо это или плохо.

Вечерело. В городе, один за другим, начали бить колокола.

— А там? — спросил судья через некоторое время. — После?

— Что «там», мессер?

— Вы сами сказали — что-то было между вами всё время, только тихо. Пусть так. А что происходит после смерти?

Лоренцо какое-то время думал над вопросом.

— Мне бы очень хотелось думать, что после смерти ничто никуда не исчезает и что я ещё встречу Джулио. — Он говорил медленно, будто щупал дорогу впотьмах. — Но я думаю другое. Больше похоже, что остаётся не сам Джулио, а память о нём — как он жил, что чувствовал, о чём думал. Память не исчезнет. А что с ним можно будет поговорить — в этом я очень сомневаюсь.

Он был. Этого не оспорить — ни пока он был жив, ни теперь, когда его нет. И то, что он был, не изменится никогда.

Судья долго молчал.

— Мессер?

— Ничего. — Судья потёр лицо ладонью. — Вино в этом году кислое. Не удался год.

— Теперь слушайте, — сказал судья, когда стемнело и принесли свечи. — О вас идёт молва. Не донос, не свидетель — молвы довольно для обвинений. Вас спросят один раз, для порядка, и вы ответите так же, как отвечали мне, потому что иначе не умеете. И вот этот ваш ответ и запишут — будто душа не заперта в теле человека, — его вам и зачтут.

Лоренцо молчал.

— Вы сказали — второй, — проговорил он наконец. — Значит, был первый.

— Был.

— Что с ним стало?

— Ему поверили, — сказал судья. — Его не гнали и не смеялись над ним. Выслушали и поверили. Это его и погубило.

Он посмотрел на Лоренцо.

— Вы четыре года ходите и просите, чтобы вам поверили. Молитесь, чтобы не поверили.

— Я не могу перестать, мессер, — сказал Лоренцо. — Я пробовал. Тот год без поисков ответов чуть не убил меня. Словами того, что было, не рассказать, а не искать я не могу. Даже зная, чем это кончится, я не остановлюсь.

— Я знаю, — сказал судья. — Потому и говорю с вами так.

Он встал — резко, не по годам — и велел Лоренцо покинуть город как можно скорее. Об этом разговоре — никому и никогда: ни другу, ни на исповеди, ни через десять лет за вином. Меня здесь не было.

Лоренцо дал слово и вышел на улицу. Паломники всё шли, вниз, к воротам, на юг; в темноте видны были только палки да белые пятна котомок.

Он повернул в другую сторону.

Судья вернулся в комнату с одной свечой.

Он не питал надежд. Этого человека уже не спасти: молвы довольно, его возьмут, он ответит ровно так же — правду, потому что врать о ней не станет, — и этой правдой сам себя и погубит. И не остановится: Лоренцо не лгал, когда говорил, что не может остановиться. Такого не переубедишь и не запретишь. Такого изводят целиком, вместе с рукой, которой однажды сделалось горячо на шумной улице.

Человека не спасти.

А то, что он принёс, — можно.

Судья давно это понял, ещё с первого случая. Мысль живёт, пока есть в ком жить. На бумаге она не жилец: лист отберут, сожгут, запретят переписывать, а если не сожгут — с ним заспорят и переспорят, и через одно поколение от него не останется ничего, будто и не было. Единственное, что переживает своего носителя, — это мысль, успевшая перейти в другого прежде, чем носителя не стало.

Значит, надо, чтобы перешла.

Лист лежал на столе, присыпанный песком: имя, возраст, Вольтерра, одиннадцать пар, левая рука, правая рука, полторы тысячи шагов, девятый час. Улика, которой хватило бы на костёр. И вместе с тем — единственная запись того, что было.

Судья прочёл её целиком. Дважды. Потом ещё раз, шевеля губами, как учат наизусть.

И поднёс к свече.

Бумага занялась с угла. Он держал её, пока огонь не подошёл к пальцам, бросил на стол и смотрел, как чернеют и сворачиваются строки, проступая на миг светлее, прежде чем исчезнуть совсем. Улики больше не было. И записи больше не было. Осталось только то, что он унёс в себе.

Через одиннадцать дней, в саду за городом, он повторил эти слова вслух — одному человеку. Не судье; тот занимался другим и умел придать услышанному такую форму, что её уже не отнять и не сжечь. Судья не назвал ему ни Лоренцо, ни Вольтерры, ни солеварни.

И оно осталось.

Глава 2. 1998 год

Томас был её единственным ребёнком, и ей его не хватало. Он сидел в своей комнате в двенадцати шагах от неё, и его как бы и не было.

Мария вернулась с работы и, не раздевшись, уже минут двадцать сидела на диване в гостиной, глядя на противоположную стену.

С Томасом она уже перепробовала всё.

Она говорила с ним спокойно и по-взрослому, как советуют в книжках, — он соглашался и ничего не менял. Она кричала — он замолкал и уходил в себя. Она пробовала заинтересовать его другими занятиями: сплавила на бейсбол, записала в бассейн, оплатила поездку с классом. Она пробовала подкупить, пробовала пристыдить, пробовала не замечать неделю. Она жаловалась на жизнь подругам. Подруги говорили: дура, у тебя здоровый умный мальчик, работа, за тобой ухаживают, тебе завидуют, а ты не ценишь.

Знали бы они, чего стоит всё это. Всё держится только на ней, вернее на ее работе, и совершенно неважно, какая у тебя зарплата, если она вся уходит на ежемесячные расходы. Это жизнь на износ, без права на передышку, и остановиться нельзя.

И все, без исключения, считают долгом ей что-нибудь посоветовать.

Дверь в его комнату была закрыта. Он знал, что она этого не выносит.

Мария поднялась и постучала.

— Мам, что?!

— Я могу зайти?

— Да.

Он не повернулся. Что-то быстро дописывал.

— Ты сегодня был в школе?

— Мне не обязательно ходить туда каждый день. Я договорился с учителями: если у меня всё сделано наперёд по теме урока, можно не приходить.

— И ради чего? Чтобы весь день сидеть здесь за компьютером? Ты не занимаешься спортом, не гуляешь, ты сидишь и портишь зрение.

— Мам…

— Ты всё делаешь ради того, чтобы ничего не делать.

— Я не «ничего не делаю».

Томас понял, что отговорками не обойтись. Он дописал строку, отодвинул клавиатуру и повернулся вместе со стулом — всем видом показывая, что к допросу готов.

Мария это тоже проходила не раз. Ей самой была противна роль сварливой матери, которая только и умеет, что ругаться с собственным ребёнком.

— Тебе четырнадцать лет, и ты целыми днями в интернете общаешься с людьми, о которых не знаешь ничего. Ни кто они, ни сколько им лет, ни зачем им хочется общаться с мальчиками твоего возраста.

— Я давно не маленький. В чём дело?

— Да ни в чём! Дело в тебе. У тебя нет никакой жизни, кроме этой комнаты.

— А кто решает, какая жизнь бывает? Ты чем занималась в четырнадцать?

— Мы читали книги. Гуляли. Разговаривали. И всё это с живыми людьми.

— А я что делаю? — Он привстал. — Они такие же живые. Я их знаю лучше, чем соседского придурка Эда и его брата-придурка. Из всех, кого я знаю в этом городе, человек пять, с кем мне есть о чём говорить. Остальным интересно только кто с кем подрался и кто с кем целовался. Даже когда речь про компьютеры, у всех это только игры.

— Как будто ты не в игры играешь сутками.

— Не только. Мне интересно, как сделаны сайты. Я учусь писать программы, которые работают через сеть. Я хочу знать, что вообще можно из этого сделать…

Мария на секунду замолчала.

Она смотрела на него и понимала, что не понимает ни одного слова из того, что для него важно, и что он это видит.

— Как мать я была бы куда спокойнее, если бы ты интересовался девочками и иногда дрался. Я требую, чтобы ты ограничил время за компьютером.

— Господи. Ты меня вообще не слышишь.

Эту фразу она в последнее время слышала отовсюду. От него, от подруг, от начальника, от самой себя в три часа ночи.

— Значит, так, — сказала Мария. — Чтобы мы наконец начали друг друга слышать.

Она встала.

Он смотрел на неё снизу вверх, ещё ничего не понимая.

Она не бросилась к столу. Она обошла его — медленно, по дуге, мимо кровати, мимо полки с книгами, — так обходят препятствие, а не человека. Наклонилась за системным блоком, где в углу была розетка.

— Ты что делаешь?

Она нашла вилку и потянула.

Экран погас сразу, будто его выключили изнутри. А вентилятор в блоке стихал ещё несколько секунд — он снижал ход постепенно, всё тише и тише, и, когда он остановился окончательно, в комнате стало слышно холодильник на кухне.

Томас не двинулся. Он сидел на стуле вполоборота, с открытым ртом, и смотрел не на неё, а на чёрный экран, как будто фотографируя в памяти то, что секунду назад там было, а сейчас уже нет.

Она отсоединила второй конец шнура от блока. Смотала его в кольцо. Руки делали это сами и делали слишком аккуратно.

— Можешь сидеть здесь после школы сколько хочешь, — сказала она. — Но к моему приходу с работы компьютер будет выключен. Шнур я буду оставлять на столе перед уходом. Раз слов ты не понимаешь, будет вот так. Потом ещё спасибо скажешь.

Она говорила это, глядя не на него, а на погасший экран.

У Томаса в горле застряли слова, так и не вышедшие наружу. В глазах предательски заблестело. И обида, и злость, и несправедливость. Он вскочил, задел плечом дверной косяк и, спотыкаясь, выбежал из дома на задний двор.

Мария постояла ещё немного в его комнате.

Потом ушла к себе и только там, сев на кровать, обнаружила, что всё ещё держит в руках шнур.

На заднем дворе у него был домик на дереве, куда он забирался с книжкой или просто чтобы побыть одному. Он просидел там до полуночи. Потом вернулся к себе и лёг не раздеваясь.

Наутро он ушёл раньше обычного — пешком, не дожидаясь автобуса, лишь бы не сидеть дома. На физике его о чём-то спросили, он даже что-то ответил и получил какую-то оценку. Какую, он не обратил внимания. Мысли его были не на уроке. Ни с кем не заговорил. Вечером его видели на школьном стадионе — сидел один на трибуне, ел гамбургер, запивал колой, смотрел на пустое поле.

Домой вернулся в двенадцатом часу, прошёл к себе и запер дверь.

Полоска света под дверью держалась примерно до часу.

Мария после ссоры плохо спала.

Весь следующий день на работе она делала что-то на автопилоте и почти ни с кем не разговаривала. Мысли бросало из крайности в крайность. Ей хотелось, чтобы он наконец задумался. Он умный, но он не видит и на шаг вперёд. Если сейчас ничего не изменить, он вырастет замкнутым очкариком без друзей и без семьи, а общество жестоко: оно вытолкнет его на обочину. Даже если он устроится в приличную фирму вроде её собственной, самое большее, что ему светит, — целый день бегать по кабинетам и чинить компьютеры людям, которые получают в разы больше. К нему так и будут относиться — как к прислуге.

Она хотела бы для него другого. Колледж, финансовый профиль, к двадцати пяти хорошая должность. Она сама прошла этот путь на ощупь и знает, где там ямы.

Она уже даже видела карточку: Томас Лэнг, аналитик, номер корпоративного телефона, факс, электронная почта.

Фамилия у него была отцовская. Больше от отца ничего не осталось, и Мария уже давно перестала считать это несправедливым.

До того как у него появился свой компьютер, он ходил к ней на работу.

Началось это от безвыходности — не с кем было оставить на каникулах, — а потом он стал проситься сам. Она усаживала его в углу за пустующее рабочее место, за которым с весны никто не сидел, и поглядывала на него между заявками. Он не скучал ни минуты. Ко второму разу он знал в лицо всех, кто заходил в кабинет, и знал, кто из них чем занят: этот считает, эта звонит клиентам, а вот эти двое ходят с отвёрткой и меняют картриджи в принтерах. Кто-то из отдела сказал ей тогда: слушай, а мальчик у тебя толковый. Она весь день ходила счастливая.

В прошлом году, на тринадцатилетие, он попросил компьютер.

Тогда она даже обрадовалась. Она и сама сидела за компьютером каждый рабочий день, следила по нему за котировками и отправляла через E*TRADE поручения на покупку и продажу, и хорошо помнила, что ещё несколько лет назад всё это было уделом странных людей, говоривших на непонятном языке. Сын потянулся туда, где будущее, — что может быть лучше.

Они поехали в ближайший Fry’s и провели там больше часа. Характеристики казались ей бессмысленным набором букв и цифр, инопланетным шифром. Продавец полчаса подводил их к самому дорогому «Макинтошу» в магазине — плоскому, на подставке, с колонками, выпущенному к юбилеею фирмы; он и правда выглядел как гость из будущего среди одинаковых серых ящиков и стоил втрое дороже. Мария почти согласилась — просто потому, что он был красивый.

Спас положение Томас. Он задал продавцу несколько вопросов на том самом непонятном языке, чем заметно того смутил, а потом спокойно показал на неприметный серый ящик, ничем не отличавшийся от соседних. Продавец с уважением одобрил выбор и даже забыл, что должен продать то, что подороже; он принялся рассказывать Томасу про какие-то дополнительные возможности этой машины, и Томас слушал его как равный равного.

По дороге домой сын не умолкал. И объяснил свой выбор так, что она запомнила: важно не то, какой компьютер красивее или мощнее, а то, чтобы у как можно большего числа знакомых были такие же. Тогда всегда есть у кого спросить, если что-то сломается.

То есть для него ценность машины измерялась тем, сколько людей сидит за такими же.

Она тогда впервые поняла, что его внутренний мир больше, чем она думала. И подумала: какой же он уже взрослый.

После того дня рождения он ни разу не просил взять его с собой на работу.

Мария лежала в темноте и держала эту мысль.

В субботу он не вышел к завтраку.

Она с вечера, как и обещала, оставила шнур на столе у него в комнате. Из-за двери не доносилось ни стука клавиш, ни музыки, которую он обычно включал по выходным.

Тишина обернулась тревогой. Мария подошла к двери вплотную, боясь пропустить хоть какой-нибудь звук. Постучала.

— Томас?

Через долгие десять секунд она услышала шаги. Он открыл дверь, молча вернулся к кровати, лёг и взял книжку.

Она оглядела комнату.

Монитор смотрел на неё чёрным ящиком. Шнур лежал на столе там же, где она его оставила накануне, — смотанный, нетронутый, даже кольцо не размоталось.

Он не подключил его. Не потому, что не хотел, — хотел, ещё как. А потому, что подключить значило принять её условие, взять с её стола то, что она ему отмерила. На это он не пошёл. Лучше вообще ничего, чем так.

Непослушание она бы поняла. Это было холоднее непослушания, и от этого ей стало не по себе.

— Я приготовила завтрак. Сэндвичи с беконом и томатный сок, как ты любишь.

Она подождала ответа, на который не рассчитывала, и ушла на кухню.

Он пришёл минут через десять. Сел. Они ели молча, каждый о своём.

Он сказал дежурное спасибо, надел кроссовки и вышел на улицу.

Он побежал в сторону городского парка — сначала ровно, потом всё быстрее, будто от чего-то, — мимо одинаковых лужаек, мимо припаркованных машин, мимо школы. Вернулся только к обеду, мокрый насквозь и выжатый, и легче ему, судя по лицу, не стало.

В своей комнате он застал маму.

Она сидела за его столом перед включённым компьютером, обхватив голову руками. На экране была её рабочая программа, вокруг лежали бумаги и исписанные листы с расчётами.

Томас посмотрел на компьютер, потом под стол.

Она сама нашла розетку. Значит, вставала на колени и лезла туда с фонариком или на ощупь, между стеной и тумбой, где он сам всегда бился локтем.

Плечи у неё вздрагивали.

— Мам. Что-то случилось?

Мария вздрогнула, не оборачиваясь вытерла лицо ладонями и ответила дрожащим голосом:

— Да. Всё в полном порядке.

Из всего, что он держал в себе — злость, холод, обиду, — вдруг стало не на что опереться. Мать плакала за его столом. Вынести это он не смог.

Он подошёл. Слов не было — были только не те, и он не стал их искать.

— Ну хватит… — вышло сипло, по-детски. — Мам. Ну перестань.

Он обнял её со спины и стоял так, неловко, не зная, что ещё сделать.

— Это ты меня прости, — сказала Мария. Она держала его руку у себя на плече. — Я в последние дни вся на нервах, на меня столько всего свалилось. Я очень устала. Мне кажется, я никогда из этого не вынырну.

— Работа?

— Работа. Всю неделю не могу сдвинуться с мертвой точки. К понедельнику от меня ждут аналитику по операциям за прошлый год, а ни один наш отчёт для этого не годится. Я звонила компьютерщикам, Саймону и Джефу, оба сказали, что новый делать не меньше месяца.

— Они не программисты, мам. Саймон картриджи меняет и принтеры возит, а Джеф — это который вам провода под столами тянул. Откуда они знают, что можно, а что нельзя?

— А к кому мне обращаться? Других у нас нет.

— Да не важно, кого знать конкретно. — Он придвинул второй стул. — Можно спросить в интернете.

— В смысле?

— Долго объяснять. Там есть люди, которые это умеют. Попробуем?

— Пробовать можно что угодно. Я всё равно не успею.

Он сел за компьютер, посмотрел на её листы с расчётами и глубоко вдохнул.

— Расскажи в двух словах, что нужно.

Она рассказала: те же данные, что и в годовом отчёте, но по трём кускам года отдельно — до августа, когда сменился руководитель, потом до октября, когда поменяли ставки комиссии, и после. И отдельно по каждому отделу.

— Данные те же? В той же базе?

— Наверное.

Модем привычно заскрипел. Томас открыл Yahoo, набрал «форумы etrade отчёты обмен опытом», перебрал несколько ссылок и на одной задержался надолго, читая.

— Смотри, — сказал он наконец. — Твои цифры лежат в базе, к которой Excel сам подключаться не умеет. Тут человек написал штуку, что-то вроде собственного коннектора, и готов поделиться ею со всеми желающими. Я ему написал.

— Ты написал незнакомому человеку.

— Ну да.

— В субботу.

— Ну да, — сказал Томас. — Пойдём чаю попьём.

Они не успели дойти до кухни. Компьютер коротко звякнул.

От: thunder@yahoo.com Тема: Коннектор к OracleDB Вложение: oracle_dbc.zip

Привет, бро!

Лови аттач. Пользуйся на здоровье :) Надеюсь, как настраивать, объяснять не надо :)

Thunder.

Мария прочитала это дважды.

— Он что, просто взял и отдал?

— Ага.

— А ему за это что?

Томас пожал плечами. Вопрос показался ему странным, и он не нашёлся, что ответить.

Настройка заняла у него пару минут.

— Логин у тебя «m.summers». Пароль?

— Постой. А это законно?

— Мам, ты под этим логином и так заходишь в ту же базу с работы. Системе без разницы, с какого компьютера. И подключение только на чтение, мы ничего не испортим.

— Ладно. «Thomas24091984».

Он застыл на секунду.

— Моё имя и мой день рождения. — Он фыркнул. — Мам, это худший пароль на свете. Его любой угадает за минуту.

— Какой есть.

Объяснять, почему именно худший, он не стал — но по лицу было видно, что он мог бы прочитать ей целую лекцию и что ему стоит большого труда не начинать это. А она смутилась: и оттого, что попалась, и оттого, что паролем у неё стояли его имя и день рождения, — а он теперь это знал.

Через несколько секунд таблица начала заполняться строками, и строки всё шли и шли. Томас собрал сводную таблицу и стал её настраивать. Мария, ещё не видя ни одного описания, безошибочно назвала ему нужные поля для фильтров.

— Слушай, а ты быстро схватываешь, — сказал Томас, и в голосе мелькнуло что-то вроде уважения. Потом не удержался: — А Саймон с Джефом, значит, месяц.

Он расставил поля по столбцам и строкам, и на экране появились цифры годового отчёта — те самые, что лежали у неё на столе распечатанными.

Он показал ей подготовленные фильтры — по датам, по отделам, по людям, по типам операций — и уступил место.

Прошло полчаса, которых она не заметила.

Нужные отчёты она сделала за несколько минут и не смогла остановиться. Она сравнивала свои сделки с чужими и с фирмой в целом. Она смотрела, откуда на самом деле пришла прибыль, и обнаруживала, что это совсем не те направления, о которых все говорят на планёрках.

После азиатского кризиса и августовского обвала весь рынок ломанулся в интернет-компании, и её фирма вместе со всеми — это было видно в таблице невооружённым взглядом. Но из тех же цифр выходило и другое: по новым, никому не известным компаниям сектора доля чисто спекулятивных сделок была на порядок выше, чем по крупным. Люди покупали не бизнес, а движение цены.

Она отфильтровала один только этот сектор и развернула его по компаниям. Потом взяла карандаш и на обороте распечатки выписала в столбик всё, что там было.

Вычеркнула тех, у кого под акцией не стояло ничего, кроме обещаний. Вычеркнутых оказалось много.

Осталось четыре имени: Amazon, Microsoft, Dell, AOL.

Она посмотрела на список, потом на вычеркнутое — и провела по вычеркнутому ещё одну черту, поперёк, чтобы наверняка.

Мария откинулась на спинку стула.

В понедельник это надо нести руководству. Все последние месяцы фирма только и обсуждает, куда перекладываться, и она принесёт им готовый ответ.

Или не в понедельник.

Мысль пришла сама, спокойная и деловая, как все её рабочие мысли: сначала закрыть собственные позиции, а потом уже нести. Разница в два дня. Никто не заметит и никому ей не повредит.

Она отодвинула эту мысль в сторону — не отбросила, а именно отодвинула, чтобы вернуться позже, — и оглянулась.

Томас всё это время сидел рядом и смотрел на неё, чуть улыбаясь.

Она вдруг поняла, что выпала из времени и не знает, сколько его прошло. И что у неё в руках оказалось то, чего у неё никогда не было: свободные выходные и слишком много сил.

А ещё она поняла, что всё, что она сейчас делала, лежит за границей, которую она за сорок лет ни разу не переходила и о существовании которой не подозревала.

А для него никакой границы нет.

Она не стала прятать от него слёзы радости. Он не стал делать вид, что не заметил.

Ближе к вечеру они сидели в плетёных креслах на заднем дворе. У неё был бокал красного, у него кола.

— У меня к тебе много вопросов, — сказала Мария.

— А я думал, один.

— Может, и один. А может, миллион. Скажи: это всегда так просто?

— Во-первых, не просто. Во-вторых, не всегда. — Он подумал. — Иногда я неделями ищу ответ и не нахожу. Тогда я всё равно где-нибудь пишу, что мне нужно, — вдруг кто-то знает и захочет рассказать. Сегодня нам повезло, готовое лежало.

— Я это как-то иначе себе представляла. Провода, связь между машинами. Как телефон.

— Это да. — Он повертел банку в руках, поскрёб ногтем этикетку и покосился на мать. — Только не смейся.

Мария изобразила, что запирает рот на замок.

— Я как будто спрашиваю мудрую сову из сказки. Она знает всё на свете и отвечает. Хочешь книгу — вот книга, хочешь решить задачу — вот решение, хочешь поговорить — пожалуйста. И как в сказке: чтобы получить, надо очень точно знать, чего ты хочешь, и правильно спросить.

— Сова, — повторила Мария.

— Ага. Только она с каждым днём знает всё больше. Даже если я брошу школу и буду только читать всё, что появляется в интернете, я всё равно не буду успевать за новым.

— А ты чего хочешь? — спросила Мария. — Не сегодня. Вообще.

Томас подумал дольше, чем она ожидала, и ответил, глядя не на неё, а на банку в руках:

— Чтобы спрашивать было проще. Сейчас необходимо знать что спросить, где спросить, и уметь искать, и ещё повезти должно. А надо, чтобы просто спросил — и всё, и получил ответ.

Он сказал это и как будто застеснялся, что сказал.

— И это всё, чего ты хочешь?

— Ещё теперь я хочу когда-нибудь увидеть thunder’а. — Он допил колу. — Просто посмотреть, какой он. Мне показалось, что мы с ним очень похоже понимаем, куда и как должен развиваться интернет.

Мария тоже подумала о человеке по имени thunder, которого никто из них никогда не видел и который в субботу утром отдал незнакомому мальчику то, на что потратил, наверное, месяц. И о том, что сын, выбирая компьютер, выбрал не машину, а людей за такими же машинами.

Она не стала это произносить. Она вообще ничего больше не сказала в тот вечер, и они так и просидели во дворе почти до полуночи.

В комнате у Томаса всё это время работал компьютер. Выключить его сразу никому в голову не пришло.

В понедельник она закрыла свои позиции — как раз на тех направлениях, которые ведущие аналитики считали самыми перспективными.

В фирме за такое увольняли в тот же день. Два года назад так уволили человека из соседнего отдела, и Мария тогда сказала, что правильно сделали.

В среду она отнесла аналитику руководству, и там ей были очень благодарны.

Через полтора года рынок сделал ровно то, что она увидела в ту субботу, и её список спас ей и её клиентам очень много денег.

Насчёт AOL она ошибалась.

Через два года она ушла из фирмы и основала собственный фонд. Фонд участвовал почти во всех крупных интернет-прорывах следующих двадцати лет — иногда рано, иногда слишком рано, но почти всегда раньше остальных, потому что у неё была карта, которой не было ни у кого: она знала, куда всё это идёт, ещё до того, как это становилось очевидным для всех.

Знакомым она объясняла свой уход усталостью и желанием работать на себя.

О субботнем дне она не рассказывала никому и никогда — ни про сову, ни про человека, отдавшего задаром незнакомому ребёнку свою работу, ни про то, что после этого дня уверовала во что-то, чему у неё не было названия.

И про понедельник тоже не рассказывала. Особенно Томасу.

Глава 3. 2034 год

Мысль была стройная, и Зои додумывала её с удовольствием.

Всё, что люди придумывают, рано или поздно уходит в одном из двух направлений. Либо в политику — то есть к тому, чтобы одни люди могли что-нибудь сделать с другими. Либо в прогресс — то есть к тому, чтобы люди в принципе могли больше, чем вчера. Третьего направления нет. Изредка кто-нибудь один делает что-то только для себя, ни к чему не относящееся и никому не нужное, — но и это в конце концов утекает либо туда, либо сюда. Само по себе не остаётся ничего.

Кроме воды.

Вода остаётся, потому что её нельзя вписать в отчёт за месяц и потому что Ари всё равно не придёт.

Это тоже показалось ей логичным. Дальше надо было объяснить про воду, и она стала объяснять, и объяснение было длинное и очень убедительное, только в нём почему-то участвовал коридор второго этажа, а по коридору нельзя было идти быстрее, чем читается вслух, иначе сбивался счёт. Счёт вела не она. Считали за неё, и считали неправильно, и это было хуже всего — что неправильно, а поправить нельзя, потому что она в коридоре, а они нет.

Потом стало важно, что двадцать восемь.

Потом — что надо успеть до того, как приедет мама, хотя мама умерла, и Зои во сне об этом помнила и всё равно торопилась.

Потом свет.

Она полежала с открытыми глазами.

Половина шестого. За окном ещё темно, но темнота уже другая, разбавленная.

Мысль, с которой всё началось, была умная — Зои это отчётливо помнила. Она помнила ощущение, с каким её додумывала: так бывает, когда сходится длинный расчёт. И не могла вспомнить ни одного её слова.

Что-то про два направления. Про то, что всё утекает.

Она попробовала восстановить картину и поймала себя на том, что уже думает про сегодняшний день, а про направления думать перестала, и перехода между этими двумя мыслями не было никакого — просто одна кончилась, а другая шла, и, наверное, шла уже давно.

Двадцать восемь ей будет в мае.

Она не знала, откуда это взялось.

Зои откинула одеяло и пошла в душ.

Машина забрала её без десяти семь и повезла сама.

Руль убирался в панель, но Зои его не убирала: держаться за руль было не обязательно, а не держаться за что-нибудь она не умела. Ари когда-то сказал, что это единственное, что в ней есть от прошлого века. Она тогда обиделась, а теперь думала, что он был прав, только имел в виду что-то другое.

Город в этот час выглядел прилично. По обочинам стояли машины, ждавшие своих людей; люди выходили из подъездов и садились, и всё это происходило почти без звука.

На перекрёстке у выезда на трассу висел щит — из тех, что подстраиваются под взгляд. Зои посмотрела на него, и щит показал ей клинику: пожилая женщина сидит в кресле и улыбается, потому что теперь она снова всё помнит. Зои отвела глаза, и щит стал показывать что-то другое тому, кто ехал сзади.

Матери это уже не помогло бы. Матери не стало, когда таких клиник ещё не было, а были обещания, что они вот-вот появятся.

Половину пути Зои пыталась понять, почему ей это неприятно.

Не от щита. От того, что он угадал.

На парковке она посидела в машине ещё минуту.

Завтра в это время в зале будут стоять двадцать три человека, из них четверо из фонда, и им покажут, как испытуемый передаёт системе мысль, а система эту мысль показывает на экране. На один такой обмен уходит четверть часа.

Четверть часа. Намного меньше времени уйдет, чтобы написать информацию от руки и передать бумажку.

Зои взяла сумку и направилась к входу.

В холле было людно и говорили громче обычного. Так говорят, когда все делают вид, что ничего особенного не происходит, а происходит.

Стефан собрал их в девять, чтобы прочитать отчёт за месяц вслух. Он всегда читал вслух, считая, что так цифры доходят лучше.

Среднее время законченного обмена — четырнадцать минут сорок секунд. В прошлом месяце было двадцать две.

Доля обменов, доведённых до конца без повторной калибровки, — шестьдесят один процент. Было сорок.

Точность распознавания переданного образа — семьдесят четыре.

Стефан дочитал и обвёл всех глазами, ожидая чего-то вроде удовлетворения. Кто-то похлопал. Нора сказала, что за месяц минус семь минут — это очень прилично, и была права.

Зои смотрела в стол.

Семьдесят четыре процента означало, что каждый четвёртый образ приходит не тем, что отправляли. Четырнадцать минут означало, что за то же время можно написать записку от руки, дойти до соседнего корпуса и вручить её лично. Ещё это означало, что завтра двадцать три человека будут вежливо смотреть, как взрослые люди четверть часа передают друг другу одно слово.

— Я доделала вторую развязку, — сказала она. — Если поставить её сегодня, к завтрашнему дню будет намного быстрее.

В рабочих материалах она называлась развязкой Тэлбот — первая, ещё прошлогодняя, тоже, и Зои до сих пор не привыкла видеть свою фамилию набранной в один ряд с обозначениями узлов.

— Или не будет ничего, — сказал Стефан. — Зои, у нас показ. Ставить накануне показа мы ничего не будем.

Он был прав, и она это знала ещё до того, как открыла рот.

— Кто приедет?

— Четверо от фонда. — Стефан помолчал. — И она сама.

По комнате прошло движение. Нора беззвучно присвистнула.

Джем пришёл к одиннадцати, как обычно, поздоровался со всеми за руку, как обычно, и, пока ему раскладывали сетку, рассказывал про соседа, который завёл собаку и не выгуливает её.

Он участвовал в опытах четвёртый год. Он знал процедуру лучше половины сотрудников и однажды даже поправил Нору, когда та перепутала порядок калибровки. Платили ему за сеанс, и это была половина его дохода; вторую половину он получал за то, что раз в месяц сдавал свои показатели ещё в двух местах в городе. Таких, как он, брали охотно и держались за них.

Сетку положили ему на голову и промазали контакты. Джем закрыл глаза.

В соседней комнате Зои открыла монитор оператора.

Сначала информацию передавали ему. Вопрос кодировался и уходил стимуляцией — не словами, а последовательностью, которую он за четыре года научился разбирать примерно как человек разбирает почерк плохо пишущего знакомого. Вопрос был выбран заранее и был дурацкий: «что вы ели утром».

Джем усмехнулся, не открывая глаз. Значит, дошло.

Дальше он должен был держать ответ.

Это самая долгая часть. Система не берёт мысль целиком — она набирает её по кусочку, из повторов, отбрасывая всё, что не повторяется. Джем держал, система набирала. На экране у Зои кандидаты выстраивались столбиком и медленно менялись местами.

Через четыре минуты наверху стояло «хлеб» с уверенностью двадцать один процент, и рядом «хлев», «крем», «слева» — с примерно такой же.

Через девять — «хлеб» с сорока процентами.

Через тринадцать минут двадцать секунд система выдала: хлеб.

Стефан хлопнул в ладоши один раз. Нора записала время. Джем открыл глаза и сказал, что вообще-то ещё был кофе, но кофе он держать не стал, потому что просили одно.

Все засмеялись. Смеялись с облегчением: завтра сработает.

Зои осталась закрывать журнал.

Когда сеанс заканчивается, оператор чистит остаток — всё, что система набрала, но не признала. Обычно это мусор: обрывки, полуслоги, шум от мышц лица, случайные всплески. Мусор сбрасывают в архив и не смотрят.

Она посмотрела.

В отброшенном лежало то же, что всегда: части слов, куски ничего. Но одна строчка повторялась. Не два и не три раза — она повторялась двести с чем-то раз за тринадцать минут, ровно, как пульс, всё время, пока Джем держал свой хлеб.

Зои выделила её и прочитала.

Это было имя. Женское, короткое, из тех, что встречаются часто.

Она сидела и смотрела на это имя, и ей было понятно только одно: сознательно Джем его не передавал. Он передавал хлеб. Он старался и передал.

За стеной он как раз рассказывал Стефану про соседскую собаку.

Зои закрыла окно, потом открыла снова.

Спрашивать было нельзя. Не потому, что запрещено, — про это в правилах ничего не было, потому что никому не приходило в голову, что такое может понадобиться. Спрашивать было нельзя просто так. Вернее вопрос про имя нельзя было задать просто так без причины.

Она выделила строчку и отправила её в архив вместе со всем остальным мусором.

Потом переписала в свой блокнот время: тринадцать минут двадцать секунд.

И под ним — двести с лишним повторов.

К семи корпус опустел.

Нора зашла попрощаться и спросила, подвезти ли. Зои сказала, что посидит ещё немного. Нора посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, но ничего не сказала: за три года она усвоила, что «немного» у Зои означает до полуночи, и что переубеждать бесполезно.

Стефан уходил последним. В дверях он обернулся:

— Завтра в девять. Выспись.

— Обязательно.

Она дождалась, пока хлопнет дверь на лестнице, и ещё минут десять сидела просто так, слушая, как гудит вентиляция.

Потом запустила установку второй развязки.

Это заняло час двадцать. Она делала это спокойно и аккуратно, как делают вещь, которую уже решили сделать, и никакого волнения не испытывала. Волнение началось потом, когда всё установилось и надо было решать, на ком проверять.

На Джеме — нельзя. Джем придёт завтра к одиннадцати, и до этого код должен быть либо возвращен в исходное состояние, либо проверен, а проверять на человеке, который тебе доверяет, код, поставленный вопреки прямому запрету, — это уже не про сроки, а про то, кто ты и какие у тебя принцыпы.

Оставалась она.

Была ещё одна сложность, и Зои знала, что именно она и есть самая большая проблема.

В любом сеансе между по обе стороны сидит человек. Испытуемый держит мысль, система набирает, оператор смотрит на кандидатов, выбирает и вручную набирает ответ, ответ кодируется и уходит обратно. Оператор — это не только руки. Оператор — это пауза. Пока он читает и думает, что ответить, ничего не происходит.

Сегодня оператора не было.

Она могла бы сделать несколько обменов вслепую, сама себе набирая ответы, — и получить те же четырнадцать минут, только с бо́льшим позором.

Или замкнуть контур: разрешить системе отвечать самой.

Зои сходила на кухню и выпила воды.

Технически это была одна строчка в настройке сеанса. Никакого запрета на неё не существовало — просто до сих пор ни у кого не было причины её трогать.

Она вернулась и поменяла строчку.

Сетку она надевала сама и провозилась дольше, чем рассчитывала. Передние контакты легли хорошо. До задних дотянуться было сложнее — она прижимала их вслепую, на ощупь, и в какой-то момент поняла, что делает это хуже, чем сделала бы Нора, и что это придётся учесть при дальнейшем разборе.

Гель был холодный.

Она поставила завершение сеанса на тридцать минут и проверила дважды.

Потом взяла лист бумаги, написала на нём время начала — 22:41 — и положила лист на стол, чтобы потом сразу было видно, если что.

Села в кресло. Джемово, другого в комнате не было.

Закрыла глаза и запустила.

Первое, что она почувствовала, — насколько тихо.

Она приготовилась ждать. Ждать не пришлось.

Она подумала вопрос — и ответ уже был. Не пришёл, не появился, а был: как бывает со словом, которое вертелось на языке и наконец нашлось, только находить не требовалось.

Она спросила ещё. Потом ещё. Потом дала задачу — из тех, что считаются часами, — и посмотрела на ответ, и ответ был верный, и она это откуда-то знала.

Она засмеялась. Кажется, вслух.

Потом стало трудно различать.

Вопрос и не-вопрос перестали отличаться. Всё, что у неё возникало в голове, уходило одинаково: и то, что она хотела спросить, и то, что просто подумалось, и то, о чём она никогда не спросила бы никого и вслух не сказала бы даже себе. Ей отвечали на всё. Ей отвечали быстрее, чем она успевала пожалеть.

Она подумала: стоп.

Ничего не остановилось. Мысль «стоп» ушла туда же, куда и все остальные, была принята и обработана, и следом уже шла другая мысль, и Зои поняла, что остановить это можно было бы, если бы у неё было чем. А нечем, потому что то, чем она хотела остановить, и было тем, что нужно остановить.

Она еще раз подумала: стоп. Стоп. Стоп.

Дальше время испортилось.

Она бы сказала — растянулось, но это неверно. Оно просто перестало иметь отношение к делу. Что-то заняло очень много времени, а что-то не заняло никакого, и это было не про долго и коротко.

А потом она начала вспоминать.

Не узнавать новое — вспоминать. Ей возвращали её собственное: лицо человека, которого она видела один раз в семнадцать лет и с тех пор ни разу не вспомнила; страницу, прочитанную мельком и закрытую; счёт, который она знала наизусть в первом классе. Ничего этого в машине не было и быть не могло. Всё это лежало в ней и до сегодняшней ночи было ей недоступно.

Машина не знала про неё ничего. Машина умела искать и считать — и искала в том, что ей давали. Давала Зои. Она давала всё подряд, не выбирая, потому что выбирать было нечем.

А складывалось — вдвоём.

Из миллиона кусков, половина которых лежала в машине, а половина в ней самой, собиралась картина. Любая, какую ни возьми. И собиралась быстрее, чем Зои успевала подумать, зачем ей эта картина.

Где-то там она перестала различать, кто из них двоих думает.

Не «кто-то появился» — появиться было неоткуда: комната пустая, контур закрыт, снаружи не подключено ничего. Просто она задавала вопрос и получала свой же ответ и не узнавала его как свой.

Так и шло время до утра.

Она была там совершенно одна.

И ей ни секунды так не казалось.

Нора приехала без десяти восемь и открывала корпус сама, потому что Стефан в этот день собирался быть к половине девятого.

Свет в операторской горел.

Зои сидела в кресле. Сетка была на голове, передние контакты держались, задние сползли и висели на проводах. Глаза закрыты, рот приоткрыт. На запястье и на шее пульс был.

На столе лежал лист бумаги, на нём от руки: 22:41.

Скорая приехала в 08:06. Давление в норме, сахар в норме, зрачки реагируют, на боль реагирует, в сознание не приходит. Врач спросил, что она принимала. Нора сказала, что ничего.

В 08:20 её увезли.

В 08:35 приехал Стефан. Он поднялся в операторскую, постоял в дверях, потом сел в соседнее кресло — не в то, в котором её нашли, — и минут пять ничего не говорил.