# Пока у бога нет имени

Виктор Агапов

В мире, где каждому чуду положено иметь имя, мёртвые не должны двигаться. Но однажды маленькая Мира просит вернуть ей отца — и нечто слышит её.

Оно не знает, что такое смерть, чем человек отличается от тела и что значит быть богом. Разобраться в случившемся поручают Толкователю, привыкшему объяснять невозможное. Но впервые ни один из известных богов не подходит.

Пока неизвестное существо учится понимать людей, церковь и власть уже хотят определить его судьбу. Каждый видит в нём то, во что хочет верить.

## Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мёртвый, который двигался

Когда отец умер, Мира сначала решила, что он сердится. Он лежал на кровати поверх одеяла, всё ещё в сапогах, и смотрел в потолок так неподвижно, словно она опять сделала что-то, о чём он узнает раньше, чем она успеет придумать объяснение. В доме пахло нагретым деревом, дымом и стойлом за стеной. Через открытое окно тянуло сухой травой. Где-то во дворе кололи дрова. Удар. Треск. Пауза.

— Пап?

Орен не ответил. Мира осталась в дверях. За стеной корова тёрлась боком о доски. На дороге скрипнуло тележное колесо. Кто-то позвал ребёнка домой. Гуси подняли шум возле колодца. Всё было как всегда. Только отец лежал неправильно.

— Пап.

На этот раз громче. Он не ответил. Орен не любил, когда его звали дважды. «Если я услышал с первого раза, зачем повторять?» Мира всегда считала это несправедливым. Сам он мог произносить её имя сколько угодно. Особенно когда сердился. Тогда первое «Мира» доносилось из дома, второе — со двора, а третье звучало уже совсем рядом и обычно означало, что времени на объяснения почти не осталось. Она вошла.

— Я воду принесла.

Кувшин оттягивал руки. Когда Мира поставила его на стол, вода плеснула через край. Несколько капель упали на доски. Она быстро растёрла их босой ступнёй. Отец не заметил. Вот тогда ей стало страшно. Утром он увидел грязь на её рукаве с другого конца комнаты. На прошлой неделе заметил, что она брала маленький нож, хотя Мира положила его точно туда, откуда взяла. Она до сих пор не понимала, как он узнал. Мира подошла к кровати.

Левая рука отца свешивалась вниз. На костяшках засохла земля, под ногтями чернела грязь. Наверное, он снова возился у северной ограды. Одна из стоек там накренилась ещё неделю назад, и Орен сказал, что починит её до дождей. О дожде он всегда говорил как о человеке, которому нельзя доверять. «Будешь ждать, пока он сам решит прийти, останешься и без сена, и без крыши». Обычно Мира смеялась. Сейчас не получилось. Лицо отца почти не изменилось.

Рот чуть приоткрыт. Щетина темнее, чем утром. На лбу всё ещё две глубокие складки — те самые, которые появлялись, когда он считал деньги, торговался с мельником или слушал объяснения Миры. Но теперь они выглядели странно. Будто лицо забыло, зачем они нужны. Мира коснулась его руки. Холодная. Она отдёрнула пальцы. Подождала. Коснулась снова. Почему-то ей казалось, что второй раз будет иначе. Не было. Отец никогда не бывал таким холодным. Даже зимой, когда возвращался с улицы с инеем в бороде, ладони у него оставались горячими и шершавыми.

— Папа?

Мира взяла его за плечо и потрясла. Голова Орена чуть повернулась. Остановилась. Мира замерла. Ей стало стыдно. Она не понимала почему. Будто сделала что-то неправильное с человеком, который больше не мог сказать ей перестать. Мира выбежала из дома. До избы Селы было меньше сотни шагов. Она пробежала их босиком, не замечая ни камней, ни колючей травы возле дороги. Курицы шарахнулись в стороны. Кто-то окликнул её. Она не остановилась. Потом Села что-то спрашивала. Мира не запомнила. Запомнила только её лицо, когда они вернулись.

Села была большой женщиной с красными руками и всегда пахла тестом. Обычно Орен говорил, что она приносит с собой половину муки из собственной кухни, а Села отвечала, что хоть кто-то должен приносить в его дом приличный запах. Сегодня она ничего не сказала. Подошла к кровати. Приложила пальцы к шее Орена. Потом ладонь к груди. Держала долго. Слишком долго. Мира смотрела на её руку и ждала, когда Села почувствует то, чего не почувствовала она.

— Мирочка…

Мира ненавидела, когда её так называли. Так говорили взрослые, когда собирались сообщить что-то, с чем нельзя спорить.

— Он устал? — спросила Мира.

Села посмотрела на неё.

— Нет.

— Заболел?

Села присела на край кровати, но тут же поднялась.

— Сердце, наверное.

— Что сердце?

Женщина отвела взгляд. Мира посмотрела на отца. Вчера он один поднял мешок муки, хотя мельников сын предлагал помочь. Сегодня утром ругал её за открытую дверь хлева. Днём велел не лазить на старую грушу у сарая. «Ветка сгнила. Один раз шею сломаешь — второй тебе никто не выдаст». Мира всё равно полезла. Почти добралась до верхней развилки, откуда было видно реку за полями. Ветка действительно затрещала. Она успела перебраться на другую. Мира собиралась признаться вечером. Потому что так было честнее. Орен уважал честность.

Даже когда за неё наказывал.

— Что с ним?

Села закрыла глаза.

— Умер он, деточка.

Мира посмотрела на неё. Слово она знала. Конечно знала. Прошлой зимой умер старый Нейл. Весной зарезали хромую козу. Иногда возле дороги лежали птицы — маленькие, лёгкие, с лапками, сжатыми так, словно они всё ещё держались за невидимую ветку. Осенью в храме читали имена умерших и зажигали для них свечи. Но слово почему-то не подходило к отцу. Слишком маленькое. Один короткий звук — и туда надо было поместить человека, который чинил крышу, плохо пел одну и ту же песню и всегда делал вид, что не замечает, как Мира таскает засахаренные яблоки из верхнего шкафа.