Михаил Виноградов
Код русского писателя

Глава 1. Код русского писателя

Есть таинственная вещь: народ, который почти тысячу лет живёт под чужими законами, тремя разными верами, семью разными флагами — и всё равно узнаёт себя. Узнаёт не по паспорту, не по гербу, не по границе на карте, а по строчке. Прочти незнакомцу вслух «Мороз и солнце; день чудесный!» — и по лицу его, дрогнувшему в узнавании, ты поймёшь: свой. Это не литература. Это пароль.

Вот об этом пароле и пойдёт речь — о коде.

Азбука

Начнём с простого фокуса. Возьмите первые буквы церковнославянской азбуки и прочтите их не как буквы, а как слова: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть... «Я знаю буквы: письмо есть достояние. Трудитесь усердно, земляне...» Азбука — не просто набор значков для звуков. Она с самого начала была фразой, посланием, почти заповедью, вшитой в самый механизм чтения. Выучить буквы значило не просто выучиться грамоте — значило произнести первую в жизни присягу. Кириллу и Мефодию, солунским братьям IX века, недостаточно было дать славянам знаки — они дали им смысл уже в порядке этих знаков. Гениальный ход: код был спрятан в самом инструменте для чтения кода.

С той поры так и повелось. Русский писатель — не сочинитель историй для досуга. Он хранитель шифра, доставшегося по наследству вместе с азбукой-молитвой.

Шифр

Что же зашифровано? Не сюжеты — их можно позаимствовать у кого угодно, сюжетов на свете двенадцать штук, если верить фольклористам. Зашифрован способ быть народом без единства территории, без единства власти, а порой и без единства веры. Пока Русь дробилась на удельные княжества, пока горела под ордой, пока раскалывалась при Никоне, пока рушилась в семнадцатом и заново собиралась в двадцатом — три вещи оставались неизменными: азбука, могила предков и книга на полке. Вынь одно из трёх — и народ становится населением. Историки спорят о датах объединения Руси; поэты давно знают ответ: страна собралась не по картам, а по строчкам.

Отсюда и особая тяжесть, которая лежит на русском писателе, — тяжесть, каковой нет у писателя французского или английского. Там литература — искусство. Здесь литература — инфраструктура, вроде дорог и колодцев, только для памяти.

Дом

Слово «код» звучит холодно, по-инженерному, и это нарочно: под инженерным словом легче спрятать вещь, о которой неловко говорить прямо. А прямо сказать придётся: русская литература — это форма веры, притворившаяся жанром. Не в смысле пропаганды православия — Боже упаси в первой же главе скатиться в проповедь, — а в самой структуре обращения с текстом. Книгу здесь не читают — её берегут. Передают по наследству, как икону в красном углу. Автора-классика поминают не рецензией, а полным собранием сочинений, будто житием. Место писателя на кладбище — а Новодевичье, Ваганьково, Волковское Литераторские мостки тому свидетели — становится местом паломничества в самом буквальном изводе слова. Даже воинствующий атеист двадцатого века, комсомолец с профсоюзным билетом, придя домой, доставал с полки Пушкина так, как его прадед доставал с полки Псалтырь. Форма веры пережила смену содержания.

Дом, о котором идёт речь, — это не изба и не усадьба. Это библиотека как род жилища духа: код живёт не в абстракции, а в конкретных вещах — переплётах, полях с пометками, чернильных пятнах, дедовских шкафах. Сгорит изба — отстроят новую. Пропадёт книга из дома — оборвётся нить.

Метаписатель

И вот тут придётся сказать вещь, которая многих смутит: в России, по сути, пишет один автор. Разумеется, не в смысле плагиата или заговора — а в том смысле, в каком в церкви всех веков служит, в сущности, один священник, меняющий лишь имя и облачение. Монах-переписчик XI века, Аввакум века XVII, Радищев века XVIII, Толстой, Ахматова, безымянный автор лагерной тетради века двадцатого — все они держат одно и то же перо, переданное из руки в руку, как огонь на эстафете, который нельзя ни выронить, ни задуть. Стиль меняется до неузнаваемости, эпоха выворачивает язык наизнанку — а задача остаётся одна: не дать угаснуть тому, чем народ узнаёт сам себя.

Это и есть метаписатель — не мистика, а трезвая метафора для непрерывности. Один голос, сложенный из тысяч лучших, звучащий уже двенадцать столетий кряду.

Наследник

В 1830 году Пушкин, отрезанный холерным карантином в Болдине, за одну осень написал столько, сколько иному хватило бы на жизнь, — и в письме другу бросил фразу, которую потом будут повторять как курьёз, а стоило бы — как формулу: «Пишу для себя, а печатаю для денег». Легкомысленно звучит, правда? А ведь в этой шутке — весь механизм передачи кода: писать приходится для души, печатать — по нужде века, но результат всё равно ложится в общий фонд, в ту самую библиотеку-дом, из которой берёт следующий.

Каждый, кто сегодня открывает книгу — бумажную, электронную, ту, что читает вслух ребёнку на ночь, — совершает не досуговое действие. Он принимает передачу. Он становится следующим звеном в цепи, которая тянется от кирилловской азбуки-молитвы через костры Аввакума, каторгу Достоевского, лагерную тетрадь, слепую копию самиздата — к нему, сидящему сейчас с телефоном в руке.

Код не требует специального обряда посвящения. Он требует только одного: прочти строчку так, чтобы дрогнуло лицо.

Что читать

Д. С. Лихачёв. «Земля родная»— тонкая, доступная книга академика о том, что такое культурный код и зачем его хранить, написана простым языком специально для широкого читателя.

В. Н. Топоров. «Святость и святые в русской духовной культуре»— для тех, кто хочет разобраться в религиозных корнях русского культурного самосознания глубже и научнее.

А. С. Пушкин. Письма(любое академическое издание) — прочтите переписку Болдинской осени 1830 года целиком, это лучший документ о писательской кухне золотого века.

Ю. М. Лотман. «Беседы о русской культуре»— блестящий, живой разбор того, как устроен код повседневности и текста у русского дворянства и не только.

Глав