Ника Светлова
Сказки-малышки. Сборник 2

Морковный спор

В одном огороде, на самой обычной грядке, жила Морковка. Была она не простая, а очень-очень длинная и жутко любопытная.

Каждое утро она выглядывала из земли и спрашивала соседку-Редиску:

— Слушай, а что там, глубже?

Редиска, существо круглое и домоседское, отвечала:

— Темнота там. Сиди уже.

Но Морковка не унималась. Ей казалось, что настоящие приключения ждут не наверху, где солнце, а внизу, в таинственных недрах. И однажды, набравшись соку, она как рванет вглубь!

Росла, извивалась, пробиралась сквозь глину, червяков и камешки. Три дня и три ночи она стремилась к центру Земли. Наконец, уперлась кончиком во что-то твердое, теплое и гладкое.

— Эй, прием! — пискнула Морковка и постучала. — Я первооткрыватель!

Твердое зашевелилось, и глухой голос ответил:

— Вообще-то, это мой затылок.

Оказалось, что с другой стороны земного шара, где-то в жаркой Африке, росла точно такая же любопытная Морковка. Только навстречу. И теперь они столкнулись макушками ровно в ядре планеты.

Две недели они спорили, кто из них глубже прокопал. Африканская Морковка утверждала, что она, ведь идти вверх по глобусу сложнее. Наша кричала, что та вообще висит вниз головой и это вообще не считается.

Пока они ссорились, их ботва на поверхности перепуталась в радиосигнал. Бабушка с одной стороны Земли надела наушники и услышала вместо радио: «Ты сама кукурузина переросток!».

В итоге, на спор их выдернули одновременно два огородника. Бабушка из России и дедушка из Танзании сели на грядки от неожиданности.

Так пропали две самые длинные морковки в мире. Но легенда говорит, что в центре Земли осталась их встреча, и теперь, когда вы едите морковку и она хрустит, это не просто хруст — это эхо того спора, который до сих пор не закончен.

Как принцесса дракона перевоспитывала

В одном королевстве, где всё шло кувырком, жила принцесса Маргарита. Была она решительная, как трактор, и красивая, как закат над полем пшеницы. И как положено принцессе, её похитил дракон.

Дракон был классический. Трехглавый с чешуёй, которая жутко скрипела при ходьбе. Звали его Гоша. Он утащил Маргариту в пещеру, усадил в уголок и приготовился страшно рычать.

— Ну, — сказала Маргарита, оглядывая пещеру. — И долго ты тут живёшь?

Гоша опешил. Средняя голова уже набрала воздуха для рёва, но левая растерянно сказала:

— Лет двести, а что?

— А то, — принцесса ткнула пальцем в паутину, — что у тебя тут бардак. Кости не убраны, факелы криво висят, а от тебя несёт дымом, как от пепельницы.

Правая голова обиделась, левая засмущалась, а средняя забыла, что хотела рычать.

— Я вообще-то страшный дракон! — напомнил Гоша. — Меня бояться положено!

— Ага, конечно, — кивнула Маргарита. — Давай, бойся меня. Я тебе сейчас тут такой график уборки составлю… взвоешь!

К вечеру пещера была выметена, кости сложены аккуратной пирамидкой, а Гоша сидел и пил чай с ромашкой, потому что принцесса сказала, что от дыма у неё аллергия.

На следующий день прискакал принц Эдуард. Такой красивый, в блестящих доспехах, с мечом наперевес.

— Я спасу тебя, Маргарита! — крикнул он, врываясь в пещеру.

Гоша лениво приоткрыл один глаз.

— Маргарита, там к тебе какой-то железный пришёл.

Принцесса вышла, уперев руки в боки.

— Эдик, ты зачем приехал?

— Как зачем? — растерялся принц. — Спасать!

— От кого? От Гоши? Он со вчерашнего дня на диете и боится мышей. Ты бы лучше сходил в деревню, там людям крыша на амбаре нужна, а ты всё с мечом скачешь.

Принц обиделся, но в амбар сходил. Вернулся через три дня, уставший, но довольный. Оказалось, что крыши чинить ему нравится больше, чем махать мечом. Открыл в деревне мастерскую и стал лучшим кровельщиком королевства.

А Маргарита осталась в пещере. Не потому что в плену, а потому что открыла там филиал королевской академии. Гоша стал завхозом (три головы идеально для многозадачности), окрестные драконы ходили на курсы хороших манер, а король с королевой приезжали раз в месяц на чай.

Кстати, мыши, которых боялся Гоша, в итоге с ним подружились. Жили у него за ухом и по вечерам рассказывали свежие сплетни.

Вот так и вышло, что страшный дракон стал лучшим завхозом, принц кровельщиком, а принцесса Маргарита ректором. И все были счастливы. А чего ещё надо?

Неколючий ёжик

Жил-был в лесу ёжик по имени Шуршун. Иголки у него были с мягкими наконечниками, как у массажной щётки. Бабушка-ежиха охала, мол, вся его доброта наружу проступила. Не мог он никого уколоть, и всё тут.

Звери, понятное дело, посмеивались. Бельчата орехами в него кидались с криком: «Ёж-подушка!» Даже старый филин, пролетая мимо, бывало ухнет с усмешкой. Шуршун на это только вздыхал и брёл в самую чащу леса. Там он возился с примятой травой, гладил мох, успокаивал жуков, которые из-за росинки поссорились. Ему было нужно заботиться о ком-то. Просто так, не для похвалы.

А потом случилась беда. Медвежонок полез в терновник за мёдом, да и застрял. Колючки впились в шкуру, да так глубоко, что ни туда ни сюда. Ревел малыш на весь лес. Сбежались звери. Медведица лапой пыталась ветки раздвинуть, только лапу исколола. Волк зубами взялся, пасть поранил. Стоят все, смотрят, а помочь не могут.

И тут из-за кустов вышел Шуршун. Тихий, маленький, со своими смешными мягкими иголками. Никто даже заметить его не успел, а он уже в терновник пробрался. Иголки у него между колючками так и скользят — не цепляются. Добрался до медвежонка и давай лапками работать. Где пригладит, где распутает, где почешет за ушком, чтобы малыш не боялся. Всю ночь возился.

К утру вывел медвежонка из кустов целого и невредимого. Тот к мамке прижался и засопел спокойно.

Звери молчали. Бельчата орехи свои растеряли. А медведица подошла к Шуршуну, лизнула его в нос и сказала:

— Спасибо тебе, Шуршун. Не знаю, что мы без тебя делали бы.

Ёжик только плечами пожал, смутился, поправил свои мягкие иголки и тихо побрёл к себе. Но с того дня никто в лесу над ним больше не смеялся. А если кому-то становилось больно или грустно, сразу говорили:

— Сходи к Шуршуну. Он поможет.

Потому что у него не просто иголки были особенные. У него сердце было такое.

Сказка о красном дракончике

Кеша был красным дракончиком. Ну совсем красным. Как помидор. Как пожарная машина. Как щёки у первоклассника на утреннике. И всё бы хорошо, но рычать Кеша не умел.

Набирал воздух, надувался, глаза таращил, но вместо рыка вылетало тоненькое «И-и-ик!». Икота. Да ещё с дымом из ноздрей и молниями из ушей.

Брат говорил: «Ты позор семьи».

Сестра вздыхала: «Лучше бы ты не вылуплялся».

И Кеша ушёл. На дальнюю гору. Один.

Сидел там, пускал дымные колечки и грустил.

А внизу, в фейском саду, стажировалась Виолетта. Фея начинающая. Чудеса у неё выходили не очень. Огурцы, например, мёрзли. Заморозки шли, а греть нечем.

Виолетта поднялась на гору за советом к ветру. Увидела Кешу. Тот как раз икнул и из уха молния вырвалась, из носа дым повалил.

— Ого, — сказала Виолетта. — Ты тёплый.

— Икаю я, — буркнул Кеша. — Не рычу. Не страшный.

— А мне страшный не нужен. Мне грядки греть надо. Пошли.

Кеша пошёл. Встал у грядок. Икнул раз, другой, третий. Дым согрел землю. Молнии удобрили почву. Огурцы попёрли, прям хоть собирай, хоть прячься.

Через неделю весь сад был в огурцах.

Через две Кешу попросили в соседнее королевство. Там баклажаны хирели.

Через месяц он уже не успевал. Вся родня приползла мириться.

— Некогда, — сказал Кеша. — У меня грядки. Приходите в среду. Среда у меня выходной.

Мораль (если вдруг кому-то надо): каждый икает по-своему. И иногда эта икота спасает целый сад!

Белая ворона

Жила-была Белая Ворона, и всё у неё было хорошо. Она научилась вязать оригинальные шарфики, и они пользовались спросом. Стая её уважала.

Но однажды в их лес приехала фотосессия журнала «Лесной Гламур».

Главный редактор, очень важный Павлин по имени Амадеус, раздражённо кричал:

— Скучно! Серо! Где фактура?! Где свежее лицо?! Мне нужна модель, а не эти белки в хвостах-метёлках!

Тут его взгляд упал на Белую Ворону, которая как раз вешала сушиться вязаные носочки на куст сирени.

— Маэстро, вы только посмотрите, — прошептал ассистент-Попугай, — белоснежное оперение, графичный силуэт, интеллектуальный изгиб клюва… Это же новая Твигги!

— Боги! — выдохнул Павлин и упал в обморок прямо в лопухи.

Белую Ворону отмыли в трёх водах (хотя она и так была чистой), причесали клюв и надели на неё что-то серебристое. Она стояла перед камерой и не понимала, куда девать крылья.

— Кар? — неуверенно спросила она.

— Божественно! — завопил Павлин, приходя в себя. — Эта естественность! Эта простота! Ещё раз этот звук! Всё, ты на обложке!

Так Белая Ворона стала главной сенсацией сезона. Обложка «Лесного Гламура» с заголовком «БЕЛИЗНА КАК МАНИФЕСТ» разошлась тиражом, какого не видели со времён «Колобок Weekly».

На Неделю Моды в Большом Овраге съехался весь лесной бомонд. Лисы щеголяли в эко-мехах, Еноты красовались в полосатом тотал-луке, даже Крот пришёл в очках «муха» и утверждал, что он байер.

Но когда на подиум вышла Белая Ворона, зал ахнул.

Она просто шла. Не в такт музыке. Один раз споткнулась о собственную тень. Но все говорили:

— Ах, этот деконструктивизм! Этот вызов гравитации!

А один Заяц-модный критик, вытирая слёзы, писал в блокнот: «Она не идёт — она ставит под сомнение саму идею ходьбы».

Довольно быстро Белая Ворона устала от славы. Она вернулась в родной лес в своих старых тёмных очках и с контрактом на коллекцию авторских шарфов. Старейшая Ворона встретила её на нижней ветке:

— Ну что, зазналась, небось?

— Да нет, — вздохнула Белая Ворона, снимая очки. — Там, в мире моды, все хотят быть на кого-то похожими. А тут хоть и ворчали, но я была сама собой.

Она сняла серебристый наряд, надела вязаный шарфик и пошла пить чай с ромашкой.

А Ворон-Спортсмен ещё долго ходил по лесу в тёмных очках и говорил всем:

— Я её троюродный брат. Не узнали? То-то же.

Лампочка

Жила-была Лампочка. Лежала она в кладовке, в пыльной коробке, и тихо грустила. Рядом скучали старые банки с вареньем и сломанный будильник, который уже никуда не спешил.

— Кому я нужна? — вздыхала Лампочка. — Я даже не горю.

Однажды в доме перегорела лампа в коридоре. Хозяйка пошла в кладовку, порылась на полках и взяла Лампочку. Вкрутила в патрон, щёлкнула выключателем и ничего. Тьма.

— Наверное, тоже перегорела, — вздохнула Хозяйка и ушла.

Лампочка чуть не заплакала. Оказывается, всё это время в коробке у неё разболтался цоколь. Чуть-чуть контакта не хватало.

Ночью в коридор пробрался Паучок. Он плёл паутину, зацепился лапкой за Лампочку и чуть довернул её. Щёлк и вспыхнул тёплый жёлтый свет.

— Ой! — испугался Паучок. — Простите, я нечаянно!

— Ничего страшного, — улыбнулась Лампочка. — Спасибо тебе. Я думала, что никогда не пригожусь. А ты взял и довернул.

С тех пор каждый вечер Лампочка зажигалась и освещала коридор. Хозяйка радовалась, что не выбросила её. Паучок плёл паутину при свете и считал Лампочку своей лучшей подругой.

Как же важно, чтобы кто-то в тебя поверил. Даже если этот кто-то — маленький паучок.

Что милее всего на свете?

Жил на свете маленький Медвежонок Тёпа. И каждый день он приставал к маме с одним вопросом.

— Мама, а что на свете милее всего?

Мама-медведица перебирала банки с мёдом и отвечала:

— Мёд, конечно.

Тёпа пробовал мёд. Вкусно, но душа молчала. Тогда он пошёл к Зайцу.

— Заяц, что милее всего?

Заяц сиял, обнимая морковку.

— Морковка! Хрустит и радует!

Тёпа откусил. Хрустко, но внутри пусто.

Встретил Ежа. Тот катил гриб размером с самого себя.

— Ёж, а что милее?

— Гриб! — Еж пыхтел. — Соберу и никого не пускаю.

Тёпа понюхал. Душисто, но холодно.

Вернулся он домой уставший, лёг на траву и уставился в небо. Мимо пролетела Белка.

— Чего нос повесил?

— Милого не нашёл, — вздохнул Тёпа.

— Закрой глаза и представь, где тепло, — сказала Белка.

Тёпа закрыл глаза и вдруг почувствовал мамину шерсть, её дыхание у самого уха, запах малины с её лап и тишина, в которой он был маленьким и безопасным.

Он вскочил и побежал к маме.

— Я понял! Милее всего — это когда ты рядом!

Мама прижала его к себе и ничего не сказала. Просто погладила по голове.

И Тёпа больше не искал милое вокруг. Он шёл домой, где его ждали и где ему всегда были рады.

Страшная сказка

В одном доме жила девочка. Мама сказала ей:

— Никогда не открывай дверь, если услышишь, как я зову тебя с улицы. Я всегда вхожу сама.

Однажды вечером, когда мама задержалась на работе, девочка услышала стук. Стекло задрожало от знакомого, родного голоса:

— Доченька, открой. Я руки заняла, ключ не могу достать.

Голос был точь-в-точь мамин. Девочка уже взялась за замок, но вспомнила наказ. Она встала на цыпочки и глянула в дверной глазок.

На крыльце стояла темнота. Не фигура в темноте, а сама тьма, плотная, как черный бархат. И у этой тьмы было перевернутое лицо, рот на месте лба. Рот открывался и говорил маминым голосом:

— Я же знаю, что ты смотришь. Открой немедленно.

Девочка отшатнулась, сердце колотилось в горле. Она зажмурилась и зажала уши ладонями, но голос проникал сквозь пальцы, становился громче, требовательнее.

Через час хлопнула калитка. Торопливые шаги, звон ключей, щелчок замка. Мама. Вспотевшая, уставшая, настоящая.

— Ты умница, что не открыла, — сказала мама, обнимая дочь.

Ночью девочка не могла уснуть. Ей казалось, что кто-то дышит в замочную скважину. Она спустила ноги с кровати, подошла босиком к двери и зачем-то снова глянула в глазок.

Там, прижавшись огромным глазом с крошечной точкой зрачка, стояла темнота.

И глазок был с той стороны.

Кривое зеркало

В старой шкатулке, среди пустых катушек и сломанной брошки, лежало зеркальце в медной оправе. Оно было кривое. Вытягивало носы, округло щёки и делало глаза чуть больше, чем они есть на самом деле. Раньше его за это любили, ведь оно льстило. Но мода прошла, хозяйки состарились и перестали верить искажениям. Зеркальце забросили.

Оно грустило и от скуки начало искажать всё сильнее. Отражало потолок волнистым, солнечных зайцев ломаными, а если в него смотрели, то вместо лица появлялось нечто округлое и растерянное.

— Я ни на что не годно, — шептало зеркальце. — Даже врать разучилось правдоподобно.

Однажды в комнату забежала девочка. Ей было лет пять, и она искала мамину помаду. Она открыла шкатулку, увидела зеркальце и поднесла к носу.

В зеркальце отразилось нечто смешное. Нос картошкой, уши на уровне глаз, рот съехал к подбородку.

Девочка не испугалась. Она засмеялась.

— Это я? Какая я смешная!

Она скорчила рожицу и искажение стало ещё нелепее. Девочка захохотала громче, позвала брата, и они полчаса корчили друг другу лица через кривое зеркальце.

Они не искали в нём правды. Они искали повод посмеяться.

Когда они убежали, зеркальце осталось лежать на ковре. Оно смотрело в потолок и думало:

«Я столько лет боялось, что меня выбросят за то, что я неправильное. А оказалось, что правильность — это когда ты кому-то нужен таким, какой есть. Я не умею показывать точные лица. Но я могу показывать лица, которые хочется целовать и обнимать. И это не хуже. А может, даже лучше».

Зеркальце больше не пыталось стать ровным. Оно лежало на ковре, и в нём отражалась смешная волнистая люстра.

Каждое утро девочка брала его с собой в кроватку, строила рожицы и начинала день с хохота. А зеркальце думало: «Пусть я кривое. Зато я — самое любимое искривление в этом доме».

Баланс

В доме номер пять по улице Березовой жил домовой Кузя. Не классический, с метелкой и в лаптях, а современный: в клетчатых тапочках и с планшетом. Правда, планшет был сломанный, но Кузя носил его с важным видом.

Проблема Кузи была в том, что он был идеальным домовым. Слишком идеальным. Он раскладывал носки по цветам, мыл посуду до скрипа и сворачивал туалетную бумагу пирамидками. Хозяева, семья Петровых, сначала радовались, а потом начали сходить с ума.

Папа кричал, что хочет разноцветные носки, а не серые. Мама недоумевала, почему ее любимая кружка всегда стоит строго в центре стола. Маленький Миша требовал назад свою футболку с динозавром.

Кузя обиделся. Спрятался за стиральной машиной и три дня ничего не делал. Наступила тишина. Горы посуды заполнили раковину. Носки валялись на люстре, потому что Миша решил поиграть в ковбоя. Беспорядок достиг пика.

Однажды ночью Кузя услышал разговор Петровых на кухне. Мама вздыхала и говорила, что они скучают по домовому, пусть даже он немного перестарался с порядком. Папа соглашался, а Миша добавил, что без Кузи даже чай невкусный.

Кузя растрогался до слез. Вылез из-за машины, отряхнул тапочки и решил стать домовым-умеренным. Одни тапки он теперь складывал аккуратно, а другие разбрасывал. Одну кастрюлю вымывал до блеска, а вторую оставлял грязной.

Утром Петровы проснулись и ахнули. Идеальный полубардак. Порядок чувствовался, но живое беспокойство тоже осталось. Все были счастливы.

Теперь Кузя сидит на теплой батарее, пьет чай с мятой и ведет в планшете дневник. В понедельник он разбрасывает газеты, во вторник прячет пульт, в среду помогает его находить. Главное, как говорит Кузя, баланс.

А по ночам, когда все крепко спят, он все равно тайком начищает полы до зеркального блеска. Просто потому что обожает смотреть в них на свои клетчатые тапочки и довольно улыбаться своему отражению.

Чихуахуа Софа

Сказка о чихуахуа Софе, которая хотела быть большой

Жила-была чихуахуа Софа. Маленькая, дрожащая, с огромными ушами и вечно обиженным взглядом. Весила полтора килограмма, а лаяла на все пять.

Софа смотрела во двор на соседского овчарку Германа. Большой, лохматый, важный. Его все боялись. А Софу все тискали.

— Я тоже хочу быть страшной, — заявила она однажды.

Герман услышал и засмеялся:

— Ты? Ты даже моего хвоста не достанешь.

Софа обиделась. Решила: «Стану большим и ужасным псом, даже если сейчас влезаю в сумочку».

Начала тренироваться. Каждое утро десять прыжков на диван. Каждый вечер рычать на тапки. Лаяла так громко, что у соседей телефон от вибрации звонил.

Ничего не менялось. Всё так же помещалась в карман куртки и дрожала на ветру.

На прогулке к ней подбежал огромный бульдог. Софа замерла. Сердце колотилось. Вжалась в землю, прижала уши и залаяла. Так пронзительно, что бульдог остановился, удивился, почесал ухо и ушёл.

— Чего он испугался? — спросила Софа у Германа.

Герман посмотрел на неё:

— Он не испугался. Он просто не понял, что это за странный звон. Ты не страшная. Ты громкая. Это другое.

Софа чуть не заплакала. Но вечером хозяйка взяла её на руки, прижала к груди и сказала:

— Ты моя маленькая грозная защитница.

Софа подумала: «Если я грозная для неё, значит, уже что-то делаю правильно».

С тех пор она не пытается быть овчаркой. Она просто лает на всех, кто подходит к хозяйке. В сумку помещается, но нос у неё, как у большого пса. И дрожит она теперь не от страха, а от важности.

Молодильное яблочко

В саду у бабушки Матрёны росла яблоня. Но не простая, а волшебная. Раз в сто лет на ней созревало одно-единственное яблоко — молодильное. Кто его съест, тот сразу станет молодым и красивым.

Все яблоки вокруг знали об этом и ужасно завидовали. Антоновка фыркала, Симиренко обиженно зеленела, а мелкие ранетки и вовсе шептались, что от молодильного яблока, небось, живот болит.

Но яблочко росло себе и росло. Наливалось соком, покрывалось румянцем и мечтало. Оно очень хотело сделать кого-нибудь счастливым.

Однажды утром пришла бабушка Матрёна. У неё болела спина, и она опиралась на палочку. Яблочко обрадовалось, думало, что сейчас бабуля его съест и станет молоденькой. Но бабушка посмотрела на яблочко, вздохнула и сказала, что она и так прожила хорошую жизнь, а яблочко пусть лучше внучка съест, когда приедет. И ушла, шаркая тапочками.

Яблочко расстроилось. Его сто лет растили, а оно никому не нужно.

Приехала внучка Даша. Молодая, симпатичная, но ужасно замученная учёбой. Она увидела яблочко, схватила его и уже поднесла ко рту, но тут зазвонил телефон. Это звонил её парень, и они поссорились. Даша швырнула яблочко обратно на траву и убежала в дом.

Яблочко лежало в траве и чуть не плакало от обиды.

Ночью из норы вылез старый-престарый крот. Он еле ноги волочил, усы у него побелели, а очки держались на пластыре. Он увидел яблочко, понюхал и прошептал, какая красота, и откусил кусочек.

И в тот же миг крот не стал молодым. Вместо этого он ощутил в груди такое тепло, что ему захотелось обнять весь мир. Он починил мостик через ручей, посадил сто цветочных луковиц и до утра читал вслух стихи светлячкам.

А наутро бабушка Матрёна вышла в сад и ахнула. Крот, который вчера еле дышал, сегодня носился по грядкам с лейкой и напевал.

Бабушка, сказал крот, улыбаясь до ушей, ваше яблочко не молодит тело. Оно молодит душу. И это гораздо лучше.

Яблочко гордо сияло на траве. Ему оставалось всего полбока, но оно было довольно. Оно всё-таки сделало кого-то счастливым. И пусть не на сто лет, а на одну ночь, но зато эти сто лет и не нужны.

Теперь каждый год на той яблоне вырастает новое яблочко. Но оно совсем простое. Потому что молодильная магия перешла к кроту. Теперь он по ночам обходит сад и шепчет цветам, что главное, чтоб душа не старела, а тело и так симпатичное.

Обида

Жила-была на свете Обида. Маленькая, колючая, похожая на репей. У неё не было ног, но она умела цепляться. Зацепится за чей-нибудь рукав и сидит, не отцепишь.

Больше всего на свете Обида любила селиться в девочке Ане. Аня была доброй, но очень чувствительной. Если кто-то не уступал ей место в автобусе, Обида уже тут как тут. Вцепилась в подол платья и разрастается.

Сначала она была маленькой, с горошинку. Аня просто хмурилась. Но Обида питалась слезами и росла. Стала с яблоко, Аня уже не разговаривала с мамой. Стала с арбуз, Аня перестала замечать солнце за окном.

Обиде было хорошо. Она сидела в груди у Ани и командывала: «Не прощай, не мирись, помни, как тебе было плохо».

Однажды Аня шла по парку и наступила на маленький жёлудь. Жёлудь пискнул. Аня остановилась, подняла его и увидела, что он треснул.

— Бедненький, — прошептала Аня. — Кто ж тебя так?

А жёлудь вдруг сказал человеческим голосом:

— Это я сам. От обиды. Со мной никто не дружил, и я треснул.

Аня прижала жёлудь к груди, прямо туда, где сидела Обида. Обида вздрогнула от тепла. Ей стало тесно.

Аня погладила жёлудь пальцем и сказала:

— Знаешь, я тебя понимаю. Я тоже вся в трещинах. Вот тут обида на подружку, вот тут на папу, что не пришёл на концерт.

Она говорила, а Обида внутри неё вдруг начала уменьшаться. Потому что Аня не плакала, а рассказывала. Не прятала обиду, а показывала её маленькому жёлудю.

К вечеру Обида стала с горошинку. Аня посадила жёлудь в землю и полила его той самой водой, которую обычно оставляла для слёз.

Прошла неделя. Аня ходила по парку и вдруг увидела молодой дубок. Тоненький, зелёный, он тянулся к небу. На веточке у него висела крошечная записка: «Спасибо, что не спрятала свою трещину, теперь у меня есть силы расти».

Аня засмеялась. И в этот момент Обида, которая совсем усохла до булавочной головки, выпала из её груди и упала на землю. Упала и... превратилась в маленький жёлудь. Только не колючий, а гладкий.

Аня подняла его и прошептала:

— Ну что, иди к своим. Будешь дубом.

Она закопала жёлудь рядом с первым. А дома, перед сном, достала тетрадку и написала: «Обида не враг. Она просто просит, чтобы её заметили. А если её заметить и погладить, она становится семечком».

Теперь у Ани в парке растёт две молодых дубка. Она приходит к ним каждый день и говорит:

— Привет, мои трещинки. Спасибо, что научили меня прощать.

А Обида больше не возвращается. Потому что поняла, что в солнечной груди ей не место. Там растут сады.