Со Хэджин
Спор как ловушка

Глава 1. Разговор, который сразу ищет врага

Я не люблю слово "вежливость", когда им пытаются лечить общественный разговор. Слишком уж оно гладкое, комнатное, будто речь идет о том, чтобы не ставить локти на стол и не перебивать старших. Дело не в этом. Можно говорить тихо и всё равно унижать человека. Можно улыбаться и вести себя так, будто собеседник не думает, а только мешает тебе победить. Можно произносить самые аккуратные фразы, но строить весь разговор как засаду.

Меня интересует не хорошие манеры. Меня интересует привычка, почти незаметная, входить в любой спор так, словно там уже идет бой. Не обсуждение, не попытка понять, не совместный разбор сложного вопроса, а бой. Один должен нажать. Другой должен отбиться. Один обязан доказать, что второй не просто ошибается, а стоит не на той стороне. И чем громче это сделано, тем многим кажется, что разговор был настоящим.

Мы привыкли к этому больше, чем замечаем. В новостях ищут две стороны. В семье после первой же обиды кто-то начинает собирать улики. На работе совещание легко превращается в суд, где каждый заранее понимает, что его могут обвинить в глупости или слабости. Даже когда человек приносит идею, его часто встречают не вопросом "что в ней можно развить?", а вопросом "где здесь ошибка?". Ошибки, конечно, искать надо. Иногда именно они спасают дело. Но когда это единственный способ думать, мы уже не думаем шире. Мы только бьем по выступающим местам.

Я и сам не раз ловил себя на этом. Читаешь чужую статью или слушаешь выступление, и в голове сразу появляется короткий список: вот тут передернул, тут не доказал, тут слишком уверенно сказал. Иногда это честная работа ума. А иногда это просто привычка выглядеть умнее за счет другого. Разобрать, что человек увидел верно, труднее. Добавить к его мысли свою часть труднее. Сказать "здесь я не согласен, но вот это у него стоит взять" труднее всего. Такая фраза не дает приятного чувства победы.

Наша речь выдает нас быстрее, чем наши убеждения. Мы говорим: ударить по аргументу, разбить позицию, отбить атаку, выиграть дискуссию, проиграть спор. Мы говорим так на автомате. Никто не видит перед собой поле боя, когда говорит "я попробую защитить свою точку зрения". Но язык понемногу подсказывает нам, какую роль играть. Если есть защита, значит, есть нападение. Если есть победа, значит, кто-то должен уйти побежденным.

Слова не просто описывают то, что уже есть. Они подготавливают действие. Если совещание объявляют "жесткой разборкой", люди приходят с другим лицом, чем если бы их позвали "понять, почему проект не сработал". В первом случае каждый заранее прячет неудачные решения, вспоминает, кто что обещал, и готовит объяснения. Во втором случае тоже может быть неприятно, но есть шанс добраться до фактов. Название разговора уже распределяет роли.

Особенно удобно делить мир на две половины. За и против. Правые и левые. Наши и чужие. Виновные и потерпевшие. Сторона А и сторона Б. Такая схема экономит силы. Ею легко пользоваться в газетном заголовке, на экране, в разговоре за ужином. Она дает ясность там, где на самом деле есть только комок причин, интересов, страхов и старых привычек. Ясность приятна. Но иногда она покупается слишком дорого.

Возьмем обычный семейный спор. Муж хочет сэкономить и предлагает перейти к другому врачу по страховке. Жена не хочет, потому что нынешний врач знает ее историю, помнит детали, и ей с ним спокойно. Она говорит: "Он ко мне нормально относится, зовет меня по имени". Муж цепляется за это: "Вот еще, он моложе нас, нечего ему называть тебя по имени". Формально он отвечает на фразу. По существу он уходит от главного. Жена говорила не о правилах обращения. Она говорила о доверии. Но в споре легко выбрать самую удобную мелочь и начать бить по ней, будто победа в этой мелочи решит весь вопрос.

Так спорят не только дома. Так спорят политики, журналисты, ученые, начальники, преподаватели, соседи в чате подъезда. Человек говорит: "Этот район опасен для детей, потому что машины едут слишком быстро". Ему отвечают: "А что вы называете опасностью? У нас статистика за прошлый год не такая уж высокая". Статистика нужна. Но если весь разговор уходит в доказательство того, что слово "опасно" использовано неточно, вопрос о скорости машин исчезает. Слово поймали. Проблему отпустили.

Спор как бой еще и портит память. Когда мы хотим победить, мы запоминаем удобное. То, что мешает нам, становится несущественным, случайным, не по теме. Чужая удачная мысль превращается в оговорку, собственная слабая мысль объявляется нюансом. В личном разговоре это неприятно. В публичном разговоре это опасно, потому что зрители и читатели часто получают информацию именно из таких столкновений. Им кажется, что они услышали обе стороны, хотя на деле они услышали две защиты и две атаки.

Мы слишком часто верим, что если посадить людей напротив друг друга и заставить спорить, правда появится сама. Иногда появляется. Есть вопросы, где без сильного возражения не обойтись. Есть зло, которому нельзя вежливо кивать. Есть ложь, которую надо назвать ложью. Но из этого не следует, что любой вопрос лучше всего решается через столкновение. Иногда столкновение только делает людей глухими. Иногда оно выталкивает на первый план самых резких участников, а тех, кто знает больше, но не любит кричать, оставляет за дверью.

У этой привычки есть простой рыночный смысл. Конфликт легко показать. Он быстро цепляет внимание. Два человека перебивают друг друга в студии, ведущий подливает масла, зритель остается на канале. В тексте то же самое: "разгорелась битва", "стороны обменялись ударами", "эксперт разгромил оппонента". Так писать проще, чем объяснять сложный порядок причин. Но потом мы удивляемся, что люди не хотят разбираться и всё чаще воспринимают общественную жизнь как шумную драку, в которой честного места для них нет.

Журналист, редактор, ведущий редко просыпается утром с желанием сделать людей злее. Чаще он хочет, чтобы материал прочитали или посмотрели. У него мало времени. Он знает готовую форму. Конфликт работает. Вопрос в том, что привычная форма не остается пустой формой. Она начинает менять содержание. Если для передачи нужны две стороны, их найдут даже там, где вопрос не делится пополам. Если нужен противник, пригласят не самого знающего, а самого удобного для драки. Если нужна искра, спокойный человек покажется скучным, даже если именно он лучше всех понимает предмет.

Самая вредная разновидность этой привычки начинается там, где ложь получают как будто законное место за столом. Кто-то говорит очевидную неправду. Вместо того чтобы проверить факты, организаторы разговора называют это "другой точкой зрения". После этого ложь уже не выглядит ложью. Она выглядит как участник спора. У нее появляется кресло, микрофон, подпись под именем. Зрителю остается решить, кому верить, хотя задача журналиста или эксперта как раз в том, чтобы не перекладывать всякую проверку на зрителя.

Мы утешаем себя мыслью, что люди отличат честный довод от обмана. Но люди не так хорошо это делают. Уверенный голос действует сильнее, чем нам хочется признать. Красивая фраза маскирует пустоту. Человек, который не сомневается, кажется компетентным, хотя часто именно компетентный человек говорит осторожнее. В боевом формате осторожность проигрывает. Там выигрывает тот, кто быстрее отвечает, жестче формулирует, меньше показывает сомнений. А правда часто ходит медленнее.

Еще одна беда боевого разговора в том, что он размазывает ответственность. Когда происходит нападение, мы легко называем это "конфликтом сторон". В школьном дворе один ребенок ударил другого, но взрослый, устав разбираться, говорит: "Вы оба хороши". В публичной жизни происходит похожее. Один человек распространяет слух, другой вынужден защищаться, а наблюдатель устало говорит: "Опять они ругаются". Нападающий и защищающийся оказываются в одной грязи. Так удобно для того, кто не хочет тратить силы на различия.

Различия, между тем, решают почти всё. Не всякая резкость равна насилию. Не всякая мягкость равна трусости. Не всякое несогласие равно вражде. Не всякое примирение равно честному решению. Когда мы заранее видим только бой, эти различия пропадают. Мы начинаем оценивать не то, что люди делают, а насколько уверенно они держатся в драке. Тогда агрессивный человек получает преимущество уже потому, что формат сделан под него.

Я видел это на обсуждениях, где тема требовала терпения. Например, спорят о школе. Один родитель говорит о тревоге детей, другой о дисциплине, учитель о перегрузке, директор о деньгах, психолог о возрасте, чиновник о правилах. В нормальном разговоре это не две стороны, а несколько разных правд, которые надо как-то уложить рядом. Но стоит назвать встречу "противостоянием родителей и школы", и все начинают вести себя по роли. Родители требуют. Школа защищается. Чиновник отчитывается. Психолог говорит в пустоту. После двух часов все расходятся с чувством, что их не услышали.

Боевой разговор любит рейтинги. Кто победил в дебатах? Кто был убедительнее? Кто выглядел слабее? После важного выступления обсуждают не то, что было сказано, а насколько удачно человек отбился. Эта привычка кажется безобидной, пока не замечаешь, что она отучает нас спрашивать о содержании. Мы смотрим не на дорогу, а на табло. Человек мог сказать полезную, пусть неровную мысль, но если он говорил неярко, ему поставят низкую оценку. Другой мог произнести набор ловких фраз, и его объявят победителем.

В школе и университете это часто закрепляется как умение мыслить. Студент читает текст и должен сразу найти, что в нем неверно. Хорошее упражнение, если оно одно из многих. Плохая привычка, если оно становится главным способом встречаться с чужой работой. Ведь мыслить можно и иначе: связать две идеи, увидеть недостающий пример, понять, из какой боли или задачи выросла позиция автора, отделить полезное от слабого. Критика нужна. Но критика, которая не умеет ничего строить, быстро становится ремеслом разрушения ради самого разрушения.

Мы часто принимаем агрессию за честность. Человек говорит грубо, и кто-то восхищается: "Зато прямо". Но прямота не требует грубости. Она требует, чтобы человек не прятал смысл. Можно сказать: "Я не согласен, потому что ваши данные не доказывают вывод". А можно сказать: "Вы несете чушь". Вторая фраза звучит сильнее, но сообщает меньше. Она дает говорящему ощущение власти, а слушателям зрелище. Только разговору она почти ничего не дает.

Иногда мягкий ход работает лучше, хотя выглядит менее героически. Женщина видит, что мужчина курит там, где нельзя. Она может сказать: "Здесь запрещено, потушите". Может сказать иначе: "Извините, у меня астма, мне трудно дышать от дыма, вы не могли бы не курить?" Второй способ кому-то покажется унижением. Мне так не кажется. Она не сдает позицию. Она добивается результата и оставляет другому возможность не чувствовать себя пойманным нарушителем. В жизни это часто важнее, чем выиграть маленькую сцену достоинства перед воображаемой публикой.

Наше общественное воображение плохо ценит такие способы. Нам нравятся люди, которые "ставят на место". Мы пересказываем реплики, после которых "все замолчали". Но жизнь состоит не только из моментов, где надо поставить кого-то на место. Чаще надо сделать так, чтобы завтра с этим человеком можно было продолжать жить, работать, решать общий вопрос. Победа в одной фразе может дорого стоить через неделю.

Это не призыв к пресной доброжелательности. Бывают ситуации, где обходительность становится соучастием. Если человек травит другого, если власть врет, если сильный пользуется слабостью другого, разговор не должен притворяться бесконечно нейтральным. Но именно поэтому стоит беречь сильные слова. Когда мы называем атакой любое возражение, насилием любую резкость, катастрофой любой промах, язык раздувается и теряет силу. Потом, когда действительно надо сказать жестко, фраза тонет в общем шуме.

Мне кажется, первый шаг очень простой и поэтому трудный. Надо чаще спрашивать не "кто против кого?", а "что здесь происходит?" Не "какая другая сторона?", а "какие еще стороны мы не видим?" Не "кого надо разбить?", а "какая часть вопроса не помещается в спор?" Такие вопросы не отменяют несогласия. Они только не дают несогласию съесть весь разговор.

Попробуйте заметить это в обычный день. В новостном заголовке, в рабочем письме, в семейной перепалке, в комментариях под постом. Где разговор еще можно повернуть к делу, а где он уже ищет победителя? Где человек отвечает на смысл, а где цепляется за удобную мелочь? Где спор помогает увидеть больше, а где он заставляет всех сузиться до роли бойца? Никакой большой теории для этого не нужно. Нужно только перестать считать драку естественным состоянием ума.

Я не верю, что можно убрать конфликт из человеческой жизни. Да и не надо. Без конфликта мы часто не видим несправедливость, не проверяем идеи, не замечаем тех, кого не хотели слышать. Но конфликт можно вести разными способами. Один способ превращает каждого собеседника в препятствие. Другой оставляет шанс, что перед нами человек, у которого есть своя часть правды, своя ошибка, свой страх, свой интерес. Это не делает разговор легким. На практике всё проще и неприятнее: слушать приходится именно тогда, когда хочется ответить.

Вот почему я начинаю эту книгу не с правил приличия. Правила слишком быстро превращаются в новый повод обвинять: кто перебил, кто сказал не тем тоном, кто нарушил порядок. Мне важнее привычка, которая стоит глубже правил. Мы можем каждый раз решать, какой разговор сейчас нужен. Бой. Суд. Расследование. Совместная работа. Признание ошибки. Обмен опытом. Иногда нужен бой. Но если у нас в руках только молоток, любая чужая мысль скоро покажется гвоздем.

Есть еще один незаметный вред. Когда всё делится на две стороны, люди начинают подгонять себя под сторону. Сначала человек думает: в этом вопросе я согласен вот с этим, а вот здесь сомневаюсь. Потом он слышит, что существует лагерь, и лагерь ждет верности. Теперь сомнение выглядит как предательство. Уточнение кажется слабостью. Признание чужой правоты воспринимается почти как переход через линию фронта. Так умный человек постепенно учится говорить беднее, чем думает.

Я много раз видел, как это происходит в разговорах о воспитании, деньгах, языке, религии, истории, здоровье. Начинается с конкретного случая. Ребенка наказали в школе. Врач ошибся в диагнозе. Сосед не убрал за собакой. Но уже через несколько минут частный случай превращается в знак большого столкновения. Родители против учителей. Пациенты против врачей. Горожане против приезжих. Мужчины против женщин. Молодые против старших. Может быть, в этих столкновениях есть реальная боль. Но когда частный случай сразу становится знаменем, о самом случае уже почти никто не говорит.

В боевом разговоре трудно извиняться. Извинение там выглядит как признание поражения. Человек может понимать, что был неправ, но вокруг него уже собралась команда, и команда ждет, что он не уступит. Тогда он начинает выкручиваться: "меня не так поняли", "я имел в виду другое", "они сами виноваты". Иногда это правда. Часто нет. Но формат боя делает простую человеческую фразу "я был неправ" слишком дорогой. За нее придется платить не только признанием ошибки, но и потерей лица перед своими.

Поэтому многие публичные разговоры становятся длинной школой уклонения. Люди учатся говорить так, чтобы потом можно было отступить. Учатся не отвечать на вопрос, а переходить к слабому месту противника. Учатся не признавать фактов, пока их не прижали к стене. Учатся называть любую просьбу о точности нападением. Всё это можно считать мастерством. Но это мастерство человека, который всю жизнь готовится к допросу, а не к разговору.

Иногда меня спрашивают: разве спор не лучший способ проверить мысль? Лучший, если спорящий человек хочет проверить мысль. Но часто он хочет проверить другое: кто сильнее, кто увереннее, кто быстрее найдет чужую ошибку, кто лучше держит удар. Мы называем это проверкой идей, а проверяем характеры, голоса, скорость реакции, социальную смелость. Человек может быть прав и при этом растеряться. Человек может ошибаться и при этом говорить победно. Боевой формат путает эти вещи.

Разговор без драки не обязан быть мягким. Он может быть требовательным. Хороший вопрос иногда больнее оскорбления, потому что от него нельзя легко отмахнуться. "На каких данных вы это строите?" "Что изменило бы ваше мнение?" "Кого ваше решение заденет сильнее всего?" "Что вы не учли, потому что вам это неудобно?" В этих вопросах нет крика, но в них есть давление. Разница в том, что давление направлено не на унижение человека, а на прояснение дела.

Мне ближе такой разговор. В нем люди могут спорить упорно, но не обязаны превращать друг друга в карикатуры. Они могут признавать, что вопрос шире их первой позиции. Они могут отступить на шаг, не исчезая как личности. Они могут сказать: "здесь я ошибся", и разговор не рухнет в торжество победителя. Для этого нужна привычка, а привычка создается не лозунгами. Она создается тем, как мы каждый день ведем маленькие разговоры, когда никто не снимает нас на камеру и никто не ставит оценку за эффектную реплику.

Возможно, главный вопрос не в том, любим ли мы спорить. Многие любят, и в этом нет беды. Беда начинается, когда спор становится единственным доказательством живого ума. Тогда человек, который слушает, кажется слабым. Человек, который уточняет, кажется неуверенным. Человек, который ищет третье решение, кажется уклончивым. Мы сами сужаем пространство, а потом жалуемся, что в нем душно.

И если где-то получится заменить привычный выпад точным вопросом, это уже не мелочь. Из таких мелочей и собирается другой порядок разговора.

Я хочу говорить о том, как мы дошли до этой бедной привычки и почему она кажется нам нормальной. О том, как пресса, политика, образование, семья и работа поддерживают одну и ту же схему. О том, почему людям нравится смотреть, как другие сталкиваются лбами, и почему после этого всем становится немного хуже. И о том, как расширить набор движений. Не отказаться от спора. Не покрыть всё сахаром. А вернуть себе другие способы говорить, пока шум не стал единственным языком, на котором мы умеем понимать друг друга.

Глава 2. Две стороны, которые украли разговор

Когда редактор ищет историю, ему часто кажется, что он ищет событие. На деле он ищет столкновение. Ему нужен не человек, который что-то понял, и не группа людей, которые долго и скучно договорились о сложном деле. Ему нужен треск. Два лица напротив друг друга. Два коротких лозунга. Два угла, между которыми можно натянуть веревку и сказать зрителю: выбирай.

Так новость становится удобной. Ее легче продать, легче озаглавить, легче вынести на экран. Слева один. Справа другой. Между ними ведущий, который вроде бы следит за порядком, но на самом деле подливает масло. Чем резче фраза, тем лучше. Чем меньше человек сомневается, тем выразительнее кадр. Чем грубее упрощение, тем быстрее зритель понимает, за кого ему болеть.

Вот почему многие общественные разговоры похожи не на поиск ответа, а на спортивную передачу после матча. Кандидат сказал речь - спрашивают, выиграл ли он вечер. Министр предложил меру - обсуждают, кто потерял очки. Ученый объяснил новую проблему - ищут скептика, который назовет это ерундой. Не потому что скептик обязательно нужен для понимания. А потому что без него сцена выглядит пустой. Нет второго кулака. Значит, нет и спектакля.

Мне не хочется обвинять только журналистов. Это было бы слишком просто и, что хуже, повторило бы тот же самый прием: найти виновного, поставить его под свет, начать допрос. Пресса работает в мире, где внимание стоит денег, а равнодушие читателя пугает сильнее фактической ошибки. Перед редактором каждый день лежит груда событий. Надо решить, что попадет в номер, что пойдет в эфир, что будет жить десять минут в ленте. Спокойное объяснение часто проигрывает ссоре. Не потому что оно хуже. Потому что ссора громче.

Но от этого последствия не становятся мягче. Когда мы постоянно слышим, что каждый вопрос имеет две стороны, мы начинаем верить в это как в закон природы. Между тем большинство серьезных вопросов устроено иначе. У них пять сторон, десять, иногда ни одной чистой стороны. Есть интересы, страхи, незнание, привычки, деньги, старые обиды, опыт, которого нет у соседа. Есть люди, которые правы в одном и ошибаются в другом. Есть факты, которые не становятся менее фактами оттого, что кто-то с важным видом их отрицает.

Формула двух сторон удобна, но бедна. Она похожа на карту города, где оставили только две улицы: одна ведет туда, другая обратно. По такой карте можно быстро спорить, но нельзя добраться до места.

Сильнее всего это видно там, где журналисты хотят быть честными. Они говорят себе: мы обязаны дать баланс. Пусть один человек выскажется за, другой против, и зритель сам решит. Звучит благородно. И часто это нужно. Когда речь о споре интересов, о разных политических планах, о решении, где есть реальные потери и выгоды, хорошо услышать разные голоса. Плохо начинается в тот момент, когда баланс заменяет проверку.

Если один человек говорит, что на улице идет дождь, а другой говорит, что небо сухое, работа журналиста не всегда в том, чтобы дать им равное время. Иногда нужно выглянуть в окно. Простая вещь, но именно она часто исчезает за красивым словом "объективность". Объективность путают с позой человека, который никого не трогает и только разводит руками: одни утверждают это, другие то. Но гражданину от такой позы мало пользы. Ему нужно знать, что происходит.

Две стороны могут скрыть правду так же надежно, как прямая ложь. Когда заведомую нелепость ставят рядом с проверенным знанием, нелепость получает костюм приличного мнения. Она входит в комнату не через главный вход, а через служебную дверь: ее пригласили для равновесия. Потом люди говорят: раз об этом спорят, значит, вопрос открыт. И вот уже не факт стоит перед нами, а туман, хотя туман произвели искусственно.

В общественной жизни это очень дорого обходится. Тратятся годы на опровержение того, что не заслуживало сцены. Ученые, врачи, учителя, чиновники, свидетели событий вынуждены снова и снова доказывать очевидное, потому что где-то кому-то понадобилась вторая сторона. В это время настоящие вопросы ждут. Как лечить, как строить, как учить, как снижать вред, как помогать тем, кто уже пострадал. Но эфир занят. Там выясняют, существует ли то, что давно доказано.

Есть еще одна потеря, менее заметная. Когда разговор устроен как драка, в него приходят люди, которым нравится драка. Остальные отступают. Не обязательно потому что им нечего сказать. Часто как раз наоборот. У них есть опыт, осторожность, знание деталей. Но они не хотят кричать, перебивать, превращать чужую ошибку в личное поражение. Они не умеют говорить короткими ударами. Значит, их хуже слышно. Через некоторое время кажется, будто в обществе остались только те, кто говорит резко. Нет, они просто чаще занимают микрофон.

Я видел это не раз в обычных разговорах, не только в газетах и на телевидении. На совещании самый полезный человек иногда молчит, потому что первые десять минут показали ему правила игры. Тут не разбирают мысль, тут ищут слабое место в человеке. Тут не спрашивают, что можно улучшить, тут ждут, когда кто-то промахнется. И тогда осторожный человек решает: лучше я скажу потом, отдельно. Потом, отдельно, в коридоре, многое и проясняется. Но общее решение уже принято в комнате, где победил не лучший довод, а самый уверенный голос.

В прессе этот механизм становится общим воспитателем. Она не только описывает наши споры, она учит нас, как спорить. Если каждый вечер людям показывают, что достойный разговор выглядит как перебранка двух непримиримых людей, это не проходит бесследно. Зритель привыкает к тому, что спокойная поправка скучна, сомнение подозрительно, попытка уточнить условия похожа на слабость. Он приносит этот навык домой, на работу, в спор с чиновником, в разговор с ребенком. И там тоже начинает требовать: скажи прямо, ты за или против?

Но многие вещи нельзя честно сказать в таком виде. Ты за порядок или против свободы? За рынок или против людей? За безопасность или против прав? За традиции или против будущего? Такие пары сразу подталкивают к глупости. В них уже спрятан приговор. Как только человек принимает эту рамку, он начинает защищать не мысль, а лагерь. А у лагеря свои законы. В лагере нельзя признать, что у другой стороны есть верное замечание. Нельзя сказать, что твои тоже перегнули. Нельзя поправить свой тезис без риска, что тебя сочтут предателем.

Политики знают это лучше других. Их учат отвечать так, чтобы не дать противнику кусок фразы для нападения. Поэтому они говорят деревянно, повторяют одно и то же, уходят от живой мысли. Мы сердимся: опять не ответил. Но он и не может отвечать нормально в мире, где любое человеческое уточнение завтра станет заголовком. Журналист спрашивает резче, потому что политик уходит. Политик уходит сильнее, потому что журналист спрашивает так, будто уже пишет обвинение. Каждый считает себя только ответчиком, а другого - причиной беды. Спираль закручивается сама.

В этой спирали исчезает доверие к словам. Пресс-секретарь говорит - его подозревают во лжи. Репортер пишет - его подозревают в охоте. Чиновник обещает - люди слышат уловку. Гражданин возмущается - его записывают в чью-то группу влияния. Иногда подозрение оправдано. Часто нет. Но привычка видеть в каждом слове ход в игре постепенно отравляет даже те случаи, где человек просто пытается сказать, что знает.

Культура ссоры любит слова, которые заранее делают событие поединком. Кандидаты "схлестнулись", партии "нанесли удар", министры "отбиваются", активисты "давят", ученые "разгромили" оппонентов. Эти слова удобны. Они быстрые, энергичные, понятные. Но они не безобидны. Когда мы описываем переговоры как битву, мы начинаем ждать от участников поведения бойцов. Если после встречи они сказали, что нашли общее решение, это выглядит подозрительно: где же настоящая борьба? Если эксперт признал, что в доводах оппонента есть смысл, его спрашивают, не сдал ли он позиции.

Язык не просто украшает событие. Он выбирает, что мы в событии заметим. Сказать о встрече "они обменялись ударами" - значит пропустить вопросы, на которых они согласились. Сказать "чиновник отступил" - значит не заметить, что он, возможно, принял более точные данные. Сказать "ученый признал поражение" - значит наказать человека за то, что он сделал нормальную научную вещь: изменил мнение под давлением фактов.

Самое смешное и самое печальное в том, что мы называем это твердостью. Человек не меняет позицию, даже когда слышит сильный довод, - значит, он крепкий. Человек поправляет себя - значит, поплыл. Но в обычной жизни мы понимаем, что это странно. Если врач после анализа меняет диагноз, мы не говорим, что он проиграл анализу. Если мастер, увидев стену, берет другой инструмент, мы не считаем его слабаком. Только в публичной речи мы почему-то ждем от людей каменной неподвижности. А потом удивляемся, что они говорят как камни.

Отсюда растет любовь к провокации. Организатору дискуссии кажется, что без острого названия никто не придет. Нужно пообещать конфликт, боль, скандал, разрыв. "Они столкнутся" звучит лучше, чем "они попробуют разобраться". "Жесткий спор" продается лучше, чем "точный разговор". Но провокация редко остается только рекламой. Она задает участникам роль. Если тебя пригласили на бой, трудно выйти и спокойно разложить три сложных причины. Публика ждет искр. Ведущий ждет искр. Монтаж ждет искр. И ты сам, даже если не хотел, начинаешь говорить короче, резче, беднее.

Можно возразить: людям скучно слушать подробности. Отчасти верно. Подробности бывают скучными, особенно когда их подают мертвым языком. Но отсюда не следует, что людям нужна только драка. Люди с большим вниманием слушают хорошую историю, ясное объяснение, честное признание сложности. Они устают не от смысла, а от мутности. Хороший разговор может быть напряженным без крика. В нем есть риск, потому что человек может изменить мнение. Есть движение, потому что вопрос становится яснее. Есть интерес, потому что мы узнаем то, чего не знали. Это тоже драматично. Просто такая драматичность требует работы, а не только двух злых гостей в студии.

Журналисту, который хочет сделать такой разговор, труднее. Ему нужно найти не самого громкого участника, а самого внятного. Нужно отличать реальное несогласие от привычной позы. Нужно знать тему достаточно, чтобы не принять пустую уверенность за компетентность. Нужно уметь остановить гостя, который принес в студию не мысль, а набор приемов. Это работа сложнее, чем развести людей по углам и дать им перебивать друг друга.

Зато польза от нее другая. После драки зритель помнит, кто ему понравился и кто раздражал. После хорошего разговора он понимает вопрос лучше. Это разные результаты. Первый годится для рейтинга, второй - для общества. Мы слишком часто ведем себя так, будто первого достаточно.

Я не предлагаю убрать конфликт из новостей. Это было бы смешно. Конфликты существуют. Власть злоупотребляет силой. Компании скрывают вред. Люди врут, воруют, давят слабых, прикрываются красивыми словами. Пресса обязана задавать неприятные вопросы. Иногда журналист, который не идет на столкновение, просто плохо делает свою работу. Но одно дело - столкнуться там, где правда закрыта чьим-то интересом. Другое - превращать любой предмет в столкновение заранее, еще до того как мы поняли, что перед нами.

Разница простая. В первом случае жесткость служит делу. Во втором дело служит жесткости. И это видно по вопросам. Один вопрос помогает вскрыть факт: кто принял решение, на каком основании, кто получил выгоду, кого не спросили, какие данные скрыли? Другой вопрос нужен только для того, чтобы человек оступился: вы признаете, что провалились? кто виноват? почему ваши противники называют вас опасным? Первый вопрос может быть неприятным, но он ведет к знанию. Второй чаще ведет к шуму.

Нам не хватает не мягкости, а точности. Мягкость сама по себе ничего не спасает. Можно мягко повторять неправду. Можно ласково уходить от ответа. Можно вежливо давить на слабого. Точность важнее. Точный вопрос не обязан быть добрым. Он обязан попадать в суть. Точное возражение не обязано щадить самолюбие. Оно обязано не искажать чужую мысль. Точная новость не обязана всем нравиться. Она обязана не подменять событие удобной схемой.

Что можно сделать читателю? Начать с малого. Когда нам предлагают две стороны, спросить: а какие еще есть? Когда нам показывают ссору, спросить: что я узнал, кроме того, что эти люди не любят друг друга? Когда заголовок обещает разгром, проверить, был ли там разбор. Когда эксперт говорит слишком уверенно о чужой области, насторожиться. Когда кто-то объявляет себя голосом здравого смысла, посмотреть, не продает ли он просто старую злость в новой упаковке.

И еще полезно замечать, кто отсутствует. В студии есть два непримиримых спорщика, но нет человека, который каждый день работает с этой проблемой. Есть политик и его противник, но нет тех, на ком решение скажется. Есть активист с лозунгом и комментатор с усмешкой, но нет специалиста, который может объяснить ограничения. Отсутствующие часто важнее присутствующих. Они не украшают сцену, зато могли бы приблизить нас к делу.

Для самой прессы выход тоже не в том, чтобы стать добрее. Добрая пресса быстро стала бы бесполезной, если бы боялась задеть сильных. Выход в том, чтобы расширить набор форм. Не каждую тему вести как суд. Не каждого гостя приглашать как обвинителя или подсудимого. Не каждую статью строить вокруг вопроса, кто кого прижал. Иногда нужен спор. Иногда расследование. Иногда объяснение. Иногда разговор людей, которые не согласны, но пришли не победить, а найти, где именно расходятся их карты.

Нам стоит вернуть право на сложную середину. Середина не всегда мудра. Бывает трусливая середина, которая боится назвать зло злом. Бывает ленивая середина: все понемногу правы, значит, думать не надо. Но есть и другая середина, где человек не бежит от острого вопроса, а отказывается от готовой клетки. Он говорит: в этом доводе есть правда, в этом - ошибка, здесь нужен закон, здесь - осторожность, здесь - данные, здесь - опыт тех, кого раньше не слушали. Такая позиция плохо смотрится на плакате. Зато она чаще помогает жить.

Неприятность в том, что зритель быстро учится получать удовольствие именно от поражения другого. Сначала он приходит за темой, потом ждет момента, когда один собеседник покраснеет, собьется, повысит голос или скажет лишнее. В этот миг разговор превращается в зрелище унижения. Мы можем назвать это острым эфиром, но внутри все устроено грубее: людям показывают, как человека прижали, и предлагают радоваться. После этого трудно поверить, что следующий разговор будет спокойнее.

Есть большая разница между разоблачением и унижением. Разоблачение снимает покрывало с факта. Унижение выставляет человека так, чтобы зрителю было приятно смотреть сверху. Первое нужно обществу. Второе быстро вызывает зависимость. Редакции привыкают к нему, политики готовятся к нему, зрители требуют его, а люди, которым есть что сказать, начинают держаться подальше. В результате мы получаем все больше лиц, которые умеют выдерживать удар, и все меньше голосов, которые могут объяснить сложную вещь.

Иногда я думаю, что главный вред такой манеры не в грубости. Грубость заметна, ее можно осудить. Главный вред в том, что она меняет меру ума. Умным начинает казаться тот, кто быстро находит слабое место. Но найти слабое место легче, чем построить сильное объяснение. Разбить чашку проще, чем сделать новую. В публичном разговоре это забывается. Человек сказал три язвительные фразы, и уже кажется, будто он разобрался. Хотя он, может быть, просто умеет бить по краю.

Особенно странно это выглядит в вопросах, где нужна длительная работа. Школа, медицина, бедность, жилье, зависимость, старость, городская среда - все это не решается победой одного оратора над другим. Там нет одной кнопки, нет чистого лагеря света и чистого лагеря мрака. Там есть тяжелые компромиссы, нехватка денег, ошибки учета, человеческая усталость, старые правила, которые давно никто не пересматривал. Но если такую тему принести в формат боя, она станет беднее уже на входе. Из нее вынут все, что не помещается в ударную реплику.

Поэтому я не верю, что проблема только в плохих ведущих или ленивых редакторах. Формат сам толкает людей к плохому поведению. Даже умный участник, попав в студию, где ему дают двадцать секунд и перебивают на пятой, начинает говорить лозунгами. Даже честный журналист, которому нужно за час собрать материал, хватается за привычную конструкцию: одни считают, другие возражают. Даже читатель, который устал от шума, все равно нажимает на заголовок, где обещают скандал. Мы все немного кормим то, от чего потом устаем.

Но раз формат сделан людьми, его можно менять. Не сразу, не приказом, не общим призывом вести себя прилично. Менять можно через конкретные привычки. Давать участнику время договорить, если он отвечает по делу. Просить не только позицию, но и основание. Не приглашать заведомого крикуна ради оживления. Не ставить рядом знание и выдумку так, будто это два равных товара на полке. Не считать признание ошибки проигрышем. Не делать из каждого расхождения личную вражду.

Такие вещи кажутся мелкими только на бумаге. В живом разговоре они меняют все. Человек, которому дали закончить мысль, меньше защищается. Человек, у которого спросили источник, осторожнее бросает громкую фразу. Человек, который видит, что его не собираются выставлять смешным, легче признает неточность. А зритель получает редкую возможность наблюдать не только нападение, но и работу мысли. Это менее шумно. Зато после такого разговора остается не привкус драки, а материал для собственного суждения.

Общественный разговор не обязан быть тихим. Он обязан быть пригодным для понимания. В нем можно спорить, сердиться, требовать ответа, вскрывать ложь, защищать тех, кого не слышат. Но если каждый раз мы начинаем с поиска врага, то рано или поздно врагом становится сам разговор. Мы перестаем ждать от него смысла. Ждем только удара.

И тогда самая важная перемена начинается с совсем простого отказа. Не принимать любую тему в готовом виде: две стороны, два крика, один победитель. Не путать равновесие с правдой. Не считать шум доказательством жизни. Вопросов почти всегда больше, чем два. Людей, которых надо услышать, больше, чем двое. И если мы хотим понимать, а не только смотреть, как другие спорят вместо нас, придется вернуть этим людям место за столом.

Глава 3. Охота вместо проверки

В хорошей проверке есть одно неприятное, но честное правило: ты не знаешь заранее, что найдешь. Ты идешь за фактами, и факты могут не подтвердить твою догадку. Может оказаться, что человек, к которому ты относился с подозрением, не сделал того, в чем его обвиняли. Может оказаться, что история скучнее, чем казалась. Может оказаться, что твой красивый замысел рассыпался, потому что жизнь не захотела укладываться в него.

Охота устроена иначе. Охотник уже знает, что перед ним добыча. Ему не нужно выяснять, есть ли вина. Ему нужно подойти ближе, не спугнуть, дождаться удобного движения и выстрелить.

Вот это превращение проверки в охоту и кажется мне одним из самых опасных признаков нашего публичного разговора. Мы все еще говорим старые достойные слова: расследование, контроль, свобода прессы, право общества знать. Слова верные. Без них общественная жизнь быстро темнеет. Но за этими словами все чаще прячется совсем другой тон. Не внимательный. Не настойчивый. Не строгий. А голодный.

Когда журналист задает неудобный вопрос, в этом нет ничего дурного. Часто именно неудобный вопрос спасает нас от власти, которая слишком привыкла к мягким креслам и закрытым дверям. Но когда любой вопрос задается так, будто ответ уже известен, разговор кончается до того, как начался. Человека не спрашивают. Его ловят.

Я не раз видел это в меньшем, домашнем виде. На собрании кто-то говорит: "У нас не хватает времени на эту работу". Ему отвечают: "То есть вы признаете, что плохо планировали?" Он не признавал. Он пытался описать реальность. Но фраза уже переведена на язык обвинения. Еще минута - и все обсуждают не сроки, не силы, не ошибки в устройстве процесса, а характер этого человека. Почему он оправдывается? Почему нервничает? Почему уходит от ответа?

Публичная жизнь делает то же самое, только громче.

Когда человек привыкает, что каждое его слово могут повернуть против него, он начинает говорить хуже. Он осторожничает, прячет мысль в общих фразах, выбирает не точное слово, а безопасное. Он смотрит не на собеседника, а на будущий заголовок. Он заранее слышит короткую нарезку, в которой из двадцати минут оставят семь секунд, причем именно те, где он сбился, рассердился или сказал что-то неловко.

Потом ему предъявят эту осторожность как доказательство пустоты. Скажут: "Он говорит штампами". Скажут: "Она ничего не раскрыла". Скажут: "Они боятся прямого разговора". И в этом будет часть правды. Только редко добавят, что сам способ разговора сделал прямоту почти самоубийством.

Так возникает странный круг. Пресса подозревает публичных людей в обмане и давит сильнее. Публичные люди, ожидая удара, закрываются и начинают говорить еще более выверенно. Эта закрытость подтверждает подозрение. Давление растет. Они закрываются сильнее. В конце все участники уверены, что ведут себя разумно, потому что другая сторона ведет себя плохо.

В семье это называется ссорой, которая давно живет сама по себе. Уже никто не помнит, с чего началось. Муж говорит резко, потому что жена, как ему кажется, все равно нападет. Жена нападает, потому что он говорит резко. Каждый реагирует на поведение другого и не видит, что сам его подкармливает. В общественной жизни этот механизм выглядит солиднее, но суть та же.

Я не предлагаю жалеть сильных мира. Жалость здесь вообще плохой советчик. Человек, который идет во власть, в крупный бизнес, в публичную науку или в общественное движение, должен понимать: к нему будут вопросы. Иногда жесткие. Иногда неприятные. Это цена влияния. Но цена влияния не должна превращаться в разрешение на бессмысленную травлю. Между проверкой и травлей есть разница, и мы слишком часто делаем вид, что ее нет.

Проверка спрашивает: что произошло? Кто принял решение? На каких основаниях? Какие были последствия? Какие документы это подтверждают? Кто выиграл? Кто проиграл? Кто несет ответственность?

Травля спрашивает иначе: на чем мы его поймаем? Где слабое место? Какая деталь покажет ее смешной, злой, жадной, неискренней? Какой человек рядом с ним скажет что-нибудь обидное? Какой старый эпизод можно достать из шкафа и поставить рядом с сегодняшним днем так, чтобы все выглядело грязнее?

Самое коварное в травле то, что она часто использует материалы проверки. Документы, цитаты, свидетели, даты. Внешне все похоже на серьезную работу. Но порядок уже другой. Факты не ведут автора. Автор ведет факты туда, где заранее поставлена клетка.

Однажды я слушал разговор о чиновнике, которого не любили почти все участники передачи. Причины были разные, некоторые вполне серьезные. Он действительно принимал спорные решения. Было что обсуждать. Но через десять минут стало ясно: решения никого особенно не интересуют. Ведущий спрашивал о выражении лица, о манере держаться, о том, почему тот улыбается не тогда, когда надо, почему в одном интервью он выглядел уверенным, а в другом усталым. Один гость сказал: "Это говорит о его внутренней пустоте". Другой добавил: "И о презрении к людям".

Может быть. А может, он просто плохо спал.

Мы смеемся над такими догадками, пока они касаются кого-то далекого. Но на них строится огромная часть нашего отношения к людям, которых мы никогда не встречали. Нам дают не только сведения, но и интонацию. Нам показывают, кого надо презирать. Презрение заразительно. Оно удобнее знания, потому что требует меньше труда.

У презрения есть еще одно преимущество: оно сразу ставит нас выше. Когда я читаю язвительный текст о чужой неловкости, я незаметно оказываюсь в приятном положении судьи. Я не в зале, где надо разбираться. Я на балконе. Внизу суетятся люди с их ошибками, страхами, глупыми словами. А я вижу их насквозь.

Это чувство быстро портит человека. И журналиста. И читателя.

Раньше о прессе часто говорили как о сторожевом псе. Образ грубоватый, но понятный. Пес не дает вору войти во двор. Он лает, когда слышит подозрительный шум. Он может броситься, если опасность близко. В этой картине есть польза и мера. Пес охраняет дом.

Но сторожевой пес легко превращается в пса, который кусает каждого прохожего. Он уже не различает вора, соседа, почтальона, ребенка с мячом. Любое движение кажется угрозой. И тогда люди начинают бояться не вора, а самого пса.

Общество без жесткой прессы становится беспомощным. Общество, где пресса постоянно кусает ради укуса, становится злым и глухим. В первом случае власть наглеет. Во втором все перестают верить кому-либо.

Недоверие не всегда признак ума. Иногда это просто усталость, выданная за проницательность. Человек говорит: "Все они одинаковые" - и чувствует себя трезвым. На деле он отказывается различать. А различение и есть труд гражданина. Не верить всем подряд. Не ненавидеть всех подряд. Сравнивать, проверять, помнить, что люди могут быть виноваты в одном и не виноваты в другом.

Культура охоты мешает этому. Она любит цельный образ. Если человек плох, он плох во всем: походка, голос, костюм, жена, друзья, детские фотографии. Если хорош, то тоже во всем, пока не понадобится новый сюжет. Но общественная жизнь почти никогда не так устроена. Человек может быть талантливым и тщеславным. Смелым и мелочным. Правым в одном вопросе и опасно упрямым в другом. Может сделать полезную реформу и сказать глупость. Может совершить серьезную ошибку, не становясь чудовищем.

Охота не любит таких различий. Они мешают выстрелу.

Мне могут возразить: а как иначе? Если говорить мягче, власть совсем распоясается. Если не давить, никто ничего не расскажет. Если не искать темные места, темные места останутся в темноте.

Я согласен с половиной этого возражения. Без давления часто не обойтись. Человек, от которого зависит чужая жизнь, бюджет, закон, безопасность, не обязан получать ласковые вопросы. Но давление не обязано быть презрительным. Настойчивость не требует насмешки. Прямой вопрос не становится слабее, если в нем нет желания унизить.

Есть большая разница между фразой "Вы говорили одно, а сделали другое. Объясните почему" и фразой "Вы опять пойманы на лицемерии". В первой есть место ответу. Во второй ответ уже признан уловкой. Первая проверяет. Вторая выносит приговор и просит человека красиво дернуться в петле.

Проблема не только в нравственности. Проблема в качестве информации. Когда человек понимает, что его не слушают, он перестает отвечать по существу. Он начинает играть в защиту. Юристы учат его не говорить лишнего. Помощники пишут ему безопасные формулы. Он повторяет их, как школьник у доски. Мы получаем не правду, а продукт страха.

Потом мы сердимся на этот продукт. И требуем еще более жестких вопросов.

Так плохой разговор сам доказывает необходимость плохого разговора.

В этом месте стоит вспомнить, как устроена обычная человеческая память. Мы плохо помним длинные объяснения. Мы лучше помним сцену. Человек вспылил. Человек замолчал. Человек посмотрел в сторону. Человек засмеялся не к месту. Телевидение, радио, короткие ролики и заголовки живут именно такими сценами. Им нужен момент. А момент редко передает сложность.

Если три часа шло обсуждение закона, а один депутат в конце бросил грубую реплику, в вечернюю подборку попадет реплика. У нее есть звук. Есть лицо. Есть раздражение. Она движется. Закон не движется. Поправки не движутся. Последствия через пять лет вообще не помещаются в кадр.

Но именно они важнее.

Так зритель получает ощущение, что политика состоит из хамства, взаимных ударов и пустых поз. Иногда она и правда из этого состоит. Но не только. Там есть скучная работа, неудачные компромиссы, чтение документов, торговля, усталость, страх ошибиться, желание понравиться, редкие проблески совести, обычное человеческое самолюбие. Это не оправдание. Это материал, из которого сделана жизнь.

Когда нам показывают только драку, мы начинаем требовать от политики либо чистоты, которой не бывает, либо зрелища, которое нас развлекает. И то и другое плохо кончается. Чистота быстро превращается в разочарование. Зрелище - в цинизм.

Цинизм кажется взрослым состоянием. На самом деле он часто очень юн. Подросток тоже любит сказать: "Все ясно". Взрослость начинается там, где ясно не все, но решать все равно надо.

Культура охоты не терпит этого промежутка. Ей нужно, чтобы читатель быстро понял, кого ненавидеть. Она не обязательно лжет. Часто ей достаточно расположить правду в нужном порядке. Сначала дать обвинение. Потом короткую фразу защиты, желательно сухую. Потом комментарий человека, который подтвердит, что защита неубедительна. Потом старую историю, где похожий человек уже вел себя плохо. И вот перед нами не набор фактов, а готовое чувство.

В старых домах иногда есть лестницы, по которым нельзя идти иначе, чем туда, куда они ведут. Узкие, крутые, с поворотом. Ты вроде сам поднимаешься, но маршрут уже выбран. Так устроены многие тексты с заранее заданным презрением. Читатель думает, что делает вывод, хотя его аккуратно провели к нужной двери.

Честная журналистика тоже ведет читателя. Никакой текст не бывает без выбора. Автор всегда решает, с чего начать, кого спросить, что оставить за кадром. Нельзя спрятаться за слово "объективность" так, будто оно снимает с человека ответственность. Выбор есть всегда. Вопрос в том, признает ли автор этот выбор и держит ли себя за руку, когда слишком хочется ударить.

Я не верю в полную беспристрастность. У живого человека есть опыт, симпатии, страхи, язык, привычки. Но я верю в дисциплину. В умение остановиться перед удобной фразой. В умение сказать: "Это звучит сильно, но доказательств мало". В готовность убрать абзац, который красив, но несправедлив. В скучную честность, без которой свобода слова превращается в шумный рынок взаимных подозрений.

Эта дисциплина нужна не только журналистам. Читатель тоже не невинная жертва. Мы покупаем то, что нас возбуждает. Мы пересылаем язвительные куски. Мы задерживаемся на заголовках, где обещают разоблачение. Мы говорим, что устали от грязи, но открываем именно грязное. Редакторы это видят. Алгоритмы видят еще лучше.

Никто не заставляет меня читать третий текст подряд о том, как кто-то "уничтожил" кого-то в споре. Я сам нажимаю. Потом жалуюсь, что вокруг одни крики. Это похоже на человека, который каждый вечер ест пересоленную пищу, а утром удивляется жажде.

Конечно, отдельный читатель не перестроит всю систему. Но система держится на миллионах маленьких согласий. Посмотреть. Переслать. Усмехнуться. Поверить худшему, потому что худшее звучит убедительнее. Сказать: "Ну, дыма без огня не бывает". Бывает. Иногда дым пускают специально.

Одна из любимых уловок культуры охоты - обвинение без возможности ответа. "Многие считают". "В окружении говорят". "Наблюдатели отмечают". Кто эти многие? Как близко окружение? Какие наблюдатели и что именно они видели? Такая фраза удобна тем, что у нее нет лица. Попробуй поспорь с туманом.

В частной жизни мы знаем, как это неприятно. К вам подходит знакомый и говорит: "О тебе нехорошо говорят". Кто? Что? При каких обстоятельствах? Он пожимает плечами. Не хочет выдавать людей. Хотел как лучше. И вы остаетесь один на один с невидимым судом. Начинаете перебирать друзей, коллег, последние разговоры. Может быть, вы действительно виноваты. Может быть, нет. Но яд уже попал внутрь.

В публичной жизни этот прием стал обычным. Он позволяет ударить, не показывая руки. И чем выше скорость новостей, тем меньше шансов разобрать, откуда прилетело.

При этом я не хочу делать из источников зла. Иногда человек может сказать правду только без имени. Бывают страх, зависимость, опасность. Без анонимных источников многие злоупотребления никогда бы не вышли наружу. Но одно дело - защищать источник, который сообщает проверяемые сведения. Другое - прятать за безымянной спиной оценку, сплетню, психологический диагноз.

"Он всегда был мстительным", - говорит неназванный бывший коллега. Что с этим делать? Проверить почти невозможно. Зато пятно остается. В следующий раз, когда этот человек примет жесткое решение, читатель вспомнит: мстительный. Слово уже работает.

Язык вообще работает дольше, чем мы думаем. Один раз назвали политика "хитрым игроком" - и каждое его действие начинает выглядеть ходом. Назвали ученого "скандальным" - и его следующая работа читается через скандал. Назвали активиста "радикальным" - и даже спокойная фраза звучит угрозой. Назвали чиновника "серым" - и его осторожность уже не опыт, а отсутствие души.

Слова не просто описывают репутацию. Они ее строят.

Поэтому особенно опасен стиль постоянной насмешки. Насмешка редко требует доказательств. Она живет намеком. Можно не сказать прямо, что человек глуп. Достаточно описать, как он поправил очки, сделал паузу, неловко улыбнулся. Читатель поймет, что надо смеяться. А если объект возмутится, ему ответят: "У вас нет чувства юмора".

Так насмешка получает двойную защиту. Сначала унижает, потом обвиняет униженного в слабости.

Серьезная критика этого не боится. Она может быть жесткой, даже злой, но она стоит на ногах. Она говорит: вот решение, вот последствия, вот противоречие, вот люди, которым стало хуже. С ней можно спорить. Ее можно опровергать. Ее можно усиливать. Насмешка же часто уходит в сторону, как мальчишка, бросивший камень из-за забора.

Я не против смешного. Смех иногда вскрывает ложь быстрее длинного доклада. Сатира может быть честнее официальной речи. Но когда насмешка становится главным способом смотреть на общественную жизнь, она лишает нас способности уважать даже то, что заслуживает уважения. А без уважения нельзя ни требовать ответственности, ни строить доверие. Можно только плеваться.

Может показаться, что я защищаю тех, кто привык управлять разговором сверху. Нет. Я защищаю сам разговор от привычки превращать всякую проверку в поединок. Потому что в поединке многое остается за рамкой.

Если журналист приходит к чиновнику как к врагу, чиновник зовет юриста. Если активист приходит к редактору как к продажному слуге власти, редактор закрывается. Если ученый приходит в студию, где его заранее поставили против крикуна, он либо превращается в такого же крикуна, либо выглядит слабым. И зритель уносит не знание, а впечатление, кто увереннее перебивал.