Эмилия Архангельская
Брусчатка под дождём

Часть первая. Июль

Глава 1

Поезд пришёл в Калининград с опозданием на сорок минут, и это опоздание казалось Марии единственным честным, что случилось с ней за последние три недели. Всё остальное — увольнение из реставрационной мастерской, разговор с матерью, молчаливые сборы чемодана, в который она побросала вещи не глядя, будто собиралась не в другой город, а в эвакуацию, — всё это было обманом, натянутой маской спокойствия поверх чего-то тёмного и бесформенного, что ворочалось у неё в груди.

Но поезд опоздал по-настоящему. По-

честному, по-железнодорожному. И когда состав наконец дёрнулся и замер, а за окном поплыл перрон Северного вокзала — серый, мокрый, с облупившейся краской на колоннах, — Мария почувствовала, как что-то в ней тоже дёрнулось и замерло. Не отпустило, нет. Просто перестало метаться.

Она вышла на платформу и сразу попала под дождь. Не ливень, не морось — что-то среднее, калининградское, настойчивое и бесконечное, как будто небо здесь не умело принимать решения и потому просто плакало мелко и долго. Капли были тёплыми, пахли пылью и ржавчиной. Мария не стала доставать зонт. Пусть. Пусть всё будет мокрым. Пусть она сама будет мокрой, как этот город, как этот июль, который, судя по прогнозу, обещал быть самым дождливым за последние двадцать лет.

Вокзал за спиной гудел голосами, скрипом чемоданных колёсиков, хриплым объявлением диспетчера. А впереди лежал город, которого она не знала, — и это незнание было сейчас единственной роскошью, которую она могла себе позволить.

Мария потянула за собой чемодан — старый, дерматиновый, ещё бабушкин, с оторванной ручкой, которую она примотала изолентой. Колёсико заедало, чемодан вилял, как пьяный, и это было почему-то смешно. Она усмехнулась. Первая усмешка за двадцать один день.

— Такси, такси, дамочка! — крикнул мужчина у выхода, круглолицый, в мокрой кепке. — До центра двести!

— Пешком, — сказала Мария и сама удивилась своему голосу. Он звучал хрипло,

будто она долго молчала. Хотя, в сущности, так и было.

Она пошла. По Ленинскому проспекту, вдоль трамвайных путей, мимо зданий, которые не могли определиться, кем они хотят быть — немецким Кёнигсбергом или советским Калининградом. Фасады смотрели на неё пустыми глазницами окон, кое-где затянутых строительной сеткой. Витрины магазинов отражали серое небо. Брусчатка под ногами блестела, как рыбья чешуя, и каждый шаг отдавался в подошвах лёгкой вибрацией — город жил, дышал, глотал дождь.

Мария шла и думала, что, наверное, сошла с ума. Тридцать два года, диплом реставратора, семь лет в московской мастерской, где она восстанавливала лепнину и фрески в церквях, которые потом переделывали под торговые центры. И вот —

она здесь. В городе, где никогда не была. С чемоданом на изоленте. Без работы. С квартирой, которую сняла по объявлению, не видя, — две комнаты в старом немецком доме на улице Тельмана, третий этаж, окна во двор.

Дождь усилился. Мария свернула в арку, чтобы переждать, и оказалась в узком дворе, замкнутом со всех сторон стенами цвета мокрого кирпича. Где-то наверху, на четвёртом или пятом этаже, кто-то играл на пианино — неумело, с паузами, повторяя одну и ту же фразу. Капли стучали по подоконникам, по жестяным карнизам, по чьему-то забытому велосипеду у стены. Пахло мокрой штукатуркой и чем-то сладковатым — может, липой, может, чьим-то вареньем.

Мария прислонилась спиной к стене и

закрыла глаза. Пианино наверху играло Шопена. Или не Шопена. Что-то медленное и нерешительное, как этот город. Как она сама.

«Ты не сошла с ума, — сказала она себе. — Ты просто устала быть разумной».

Она открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла дальше. Брусчатка блестела. Дождь шёл. Город ждал.

───

Глава 2

Квартира оказалась лучше, чем Мария представляла. Или хуже — это зависело от того, чего она ждала. Если ждала стерильной чистоты и евроремонта — то хуже. Если ждала правды — то лучше.

Комнаты были высокими, с потолками метра три с половиной, и на этих потолках ещё угадывалась старая лепнина — розетки, карнизы, завитки, — замазанная десятками слоёв краски. Стены были толстыми, немецкими, и не пропускали ни звука с улицы, только глухой, далёкий гул, как шум моря в раковине. Окна выходили во двор-колодец, где росла старая липа и стоял покосившийся сарай. На кухне пахло газом и чьей-то чужой жизнью. В углу ванной комнаты темнело пятно плесени в форме карты Африки.

Мария поставила чемодан посреди комнаты и долго стояла, глядя на него. Потом села на пол — просто на пол, на холодные доски, покрашенные тёмно-коричневой краской, — и просидела так минут двадцать. Не плакала. Не думала. Просто сидела и слушала, как дождь стучит в окно, как

скрипят половицы под её весом, как где-то за стеной негромко бормочет телевизор.

Потом встала. Распаковала чемодан. Повесила в шкаф три платья, две пары джинсов, свитер. Поставила на полку книги — мало, всего семь. Достала из бокового кармана рамку с фотографией, посмотрела на неё и сунула обратно. Не на полку. Обратно в чемодан.

К вечеру дождь не прекратился. Мария вышла за продуктами в магазин на углу — маленький, тесный, с продавщицей, которая смотрела на неё с тем особым калининградским подозрением, какое бывает у людей, привыкших к транзитным пассажирам. «Вы тут надолго?» — спросила продавщица, пробивая кефир и хлеб. «Не знаю», — ответила Мария. И это была правда.

Она ела на кухне, глядя в окно на мокрую липу, и думала о том, что завтра надо будет идти в реставрационный центр. Она написала им ещё из Москвы — короткое письмо, без подробностей, просто: «Реставратор, семь лет опыта, ищу работу». Ответили быстро: «Приходите, поговорим». И вот — пришла. Вернее, приехала. Девятьсот с лишним километров по железной дороге, чтобы услышать «приходите, поговорим».

Ночью Мария не могла уснуть. Лежала на скрипучей кровати, слушала дождь и думала о том, что Москва осталась там, за тысячей километров, и что это не расстояние, а целая жизнь. Мастерская. Лепнина. Запах алебастра и клея. Руки, вечно в белой пыли. И — Андрей. Но об Андрее она думать не будет. Не сегодня. Не в этом городе. Не под этот дождь.

Она перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и стала смотреть в потолок, где под слоями краски пряталась чья-то чужая розетка, чей-то чужой узор, чья-то чужая жизнь.

«Я буду жить здесь, — подумала Мария. — Сколько — не знаю. Но буду».

И уснула.

───

Глава 3

Реставрационный центр имени Канта занимал два этажа в здании бывшей биржи на Ленинском проспекте. Мария пришла туда в девять утра, когда дождь на время утих и воздух стал густым, влажным,

пахнущим рекой и мокрой черепицей.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, коротко стриженная, в очках на цепочке и рабочем халате, испачканном гипсом.

— Вы Мария? — спросила она, оглядывая Марию с ног до головы тем быстрым, оценивающим взглядом, каким смотрят на вещи перед реставрацией: что целое, что треснуло, что можно спасти.

— Да.

— Людмила Викторовна. Проходите. У нас тут, конечно, не Третьяковка, но работы хватает.

Они прошли по длинному коридору, заставленному лесами и стремянками, мимо дверей, за которыми слышался скрежет

инструментов и негромкие голоса. Людмила Викторовна говорила на ходу — о том, что центр занимается восстановлением немецкой архитектуры, что объектов много, а рук не хватает, что государство даёт деньги, но не те, что нужны, и не тогда, когда нужно. Мария слушала и кивала, а сама смотрела по сторонам — на стены, на потолки, на трещины в штукатурке, на облупившуюся краску. Руки чесались. Глаза уже видели, что здесь нужно сделать, как, в какой последовательности. Семь лет не вытравишь.

— Вот, — Людмила Викторовна распахнула дверь в большую комнату, где стояли столы, заваленные чертежами, образцами кирпича, банками с пигментами. — Это ваш рабочий стол будет. Если решимся друг на друга.

Мария подошла к столу, провела пальцем по столешнице — пыль. Посмотрела в окно — за

стеклом, в сером свете, виднелся купол Кафедрального собора и зелёная полоса острова Канта.

— Когда начинать? — спросила Мария.

Людмила Викторовна посмотрела на неё поверх очков.

— А вы, я смотрю, не из разговорчивых.

— Не из них, — согласилась Мария.

— Завтра. В восемь. Инструменты свои?

— Привезла.

— Ну и хорошо. Ну и славно. — Людмила Викторовна помолчала. — Вы, Мария, из Москвы, я знаю. А почему сюда?

Мария пожала плечами.

— Захотелось.

— Захотелось, — повторила Людмила Викторовна с интонацией, в которой было и недоверие, и уважение. — Ну ладно. Захотелось так захотелось. До завтра.

Мария вышла на улицу. Дождь снова начался — мелкий, косой, настойчивый. Она подняла воротник куртки и пошла вдоль набережной. Внизу, под парапетом, текла Преголя — тёмная, тяжёлая, несущая в себе отражения серого неба и рыжих крыш. По воде шла рябь. У причала качался прогулочный катерок, пустой, с натянутым тентом, по которому барабанили капли.

Мария шла и думала, что, может быть, это и есть то, что нужно. Не бегство. Не побег.

Просто — другой берег. Другая брусчатка под ногами. Другой дождь на лице.

Она дошла до Рыбной деревни — новодела, стилизованного под старину, с башенками и фахверком, — и остановилась у перил. Отсюда был виден собор, тёмный, тяжёлый, с часами на башне. Часы показывали без десяти одиннадцать. Где-то внутри, за этими стенами, лежал Кант. Лежал двести с лишним лет и молчал.

«Может, и мне помолчать, — подумала Мария. — Хотя бы лето. Хотя бы одно лето помолчать».

───

Глава 4

Первый рабочий день начался с того, что Мария порезала палец о край старой штукатурки.

Объект был в Амалиенау — старом немецком районе на западе города, среди вилл и каштанов. Дом тысяча девятьсот двенадцатого года, двухэтажный, с эркером и кованым балконом. Фасад пострадал — не от войны, нет, от времени и равнодушия. Штукатурка отходила пластами, лепнина крошилась, карнизы обросли мхом. Мария стояла на лесах, в двух метрах от земли, и аккуратно снимала отслоившиеся куски, стараясь не повредить то, что ещё держалось.

Работа была знакомая до боли в пальцах. Руки помнили всё: как держать шпатель, как наносить раствор, как чувствовать, где штукатурка живая, а где мёртвая. Семь лет в

Москве — и вот, пожалуйста. Те же движения. Тот же запах извести и пыли. То же тихое сосредоточение, когда мир сужается до пятачка стены перед глазами.

К обеду пошёл дождь. Не сильный, но достаточно, чтобы продолжать работу стало невозможно. Мария спустилась с лесов, вытерла руки о штаны и пошла под навес, где уже сидел второй реставратор — молодой парень в кепке, с наушниками на шее, и жевал бутерброд.

— Привет, — сказал он. — Ты новенькая?

— Мария. Первый день.

— Коля. Третий месяц. — Он откусил от бутерброда. — Из Москвы?

— Из Москвы.

— Все из Москвы, — вздохнул Коля беззлобно. — А сюда чего?

Мария села рядом на перевёрнутое ведро. Дождь шумел по навесу. Капли падали с края жестяного козырька ровной струйкой.

— А ты чего сюда? — спросила она.

Коля пожал плечами.

— В Питере не получилось. В Москве дорого. А тут — вот. Брусчатка, дождь, немцы. Романтика. — Он усмехнулся. — Шучу. Просто работу искал, а тут вакансия была. А ты?

— Просто работу искала, — сказала Мария.

Коля посмотрел на неё, прищурившись, как будто не поверил. Но спрашивать не стал. Дожевал бутерброд, скомкал обёртку, бросил

в пакет.

— Тут, Мария, знаешь, что главное? — сказал он. — Не пытаться понять этот город. Он сам тебя поймёт. Если захочет.

Мария ничего не ответила. Смотрела, как дождь размывает брусчатку, как вода течёт по швам между камнями, тёмная, блестящая. Брусчатка была старой — не той, советской, что клали поверх, а настоящей, немецкой, с закруглёнными краями, отполированной сотнями тысяч ног и сотнями тысяч дождей.

— Коля, — сказала она. — А ты знаешь, почему брусчатка такая? Ну, форма. Не плоская.

— А? — Коля повернулся. — А, ты про булыжник. Ну, это не булыжник, это колотый камень. Гранит. Его не резали, а кололи.

Поэтому форма неровная. И кладут не впритык, а с зазором. Чтобы вода уходила. Умные были, немцы. — Он помолчал. — А ты реставратор по чему? По лепнине?

— По лепнине и штукатурке. Фрески немного.

— О, фрески. Это круто. — Коля присвистнул. — А тут фресок мало. В основном фасады, интерьеры, кирпич. Но если хочешь — в соборе есть работа. Там реставрация идёт, им руки нужны.

Мария кивнула. Запомнила. Собор. Остров Канта. Тёмный, тяжёлый, молчаливый.

Дождь шёл. Навес гудел. Брусчатка блестела. И Мария подумала, что, может быть, Коля прав. Не нужно понимать. Нужно просто быть здесь. Смотреть. Слушать. Ждать, пока город сам решит, что с тобой

делать.

───

Глава 5

Она увидела его через неделю. Или через восемь дней. Или через девять — она не считала, потому что перестала считать дни после переезда. Дни здесь текли иначе, не как в Москве, где каждый был расписан по минутам, а как вода в Преголе — медленно, тяжело, с завихрениями у опор мостов.

Это было в субботу. Дождь на время прекратился, и Мария пошла гулять — просто гулять, без цели, без маршрута, как гуляют в незнакомом городе, когда хочешь заблудиться и не найдись. Она шла по улице Кутузова, мимо старых вилл с облупившейся

краской и заросшими садами, мимо заборов, из-за которых торчали ветки яблонь, мимо котлов, сидящих на подоконниках, как маленькие серые боги.

Улица вывела её к парку. Не к большому, не к Центральному, а к маленькому, безымянному, зажатому между двумя улицами, с прудом, заросшим тиной, и скамейками, на которых облупилась зелёная краска. На скамейке сидел человек.

Он читал. Книга была толстая, в мягкой обложке, и он держал её на коленях, слегка наклонив голову. Волосы у него были тёмные, длинноватые, и одна прядь падала на лоб. Очки — круглые, в тонкой оправе. Пальто, несмотря на лето, — серое, слегка помятое, как будто он спал в нём или просто не снимал несколько дней. Рядом, на скамейке, стояла чашка кофе — бумажная, из кофейни, уже пустая, с коричневым ободком