Николай Симкин
Александр жив. Континуум Александра. Цикл "Александр". Книга 1

Глава 1. Неправильный рассвет

Македонян пускали по одному.

Александр сперва не понял, почему они идут так тихо. После победы люди проходили перед ним иначе — сбивались теснее, старались поймать взгляд царя, кто-нибудь обязательно выкрикивал имя товарища или напоминал о старой ране; теперь слышались только осторожные шаги, скрип кожи да редкий звон пряжки. Оружие у них отобрали у дверей, многие вошли даже без плащей, и вместе с каждым человеком в комнату входил запах дороги, за годы похода ставший привычнее любых дворцовых благовоний. У порога кто-то раз за разом шептал: не задерживайся.

Александр хотел спросить, кто распорядился устроить это шествие, но язык не слушался, во рту пересохло так, что губы прилипали к зубам, а попытка поднять руку закончилась едва заметным движением пальцев по покрывалу. Собственное тело вызывало ярость своей тяжестью. Ещё недавно он мог провести целый день верхом после бессонной ночи, спрыгнуть с коня и идти осматривать укрепления; сейчас даже поворот головы требовал приготовления.

Первого воина, которого удалось рассмотреть как следует, он, кажется, знал: старик стоял далеко от ложа, ссутулившись больше обычного, от виска наискось по скуле уходил давний шрам, правое плечо было ниже левого. Имя не приходило. Раньше люди вспоминались вместе с местом — под Иссом, на переправе, — вместе с тем, как человек держал щит и кого вытащил из-под коня; теперь память подсовывала пустоту, и злился Александр уже на это.

Старик не ждал приказа. Он смотрел так, как смотрят возле ложа человека, которому уже нечего говорить, потом коснулся двумя пальцами губ и груди — то ли прощаясь, то ли обращаясь к богу — и пробормотал что-то, чего Александр не расслышал. Тогда Александр напряг шею и приподнял голову, совсем немного, но воин заметил, и на его лице что-то дрогнуло; он шагнул ближе, и человек у двери тронул его за локоть. Старик поклонился и вышел.

Вошёл следующий, потом ещё один.

Понадобилось несколько человек, прежде чем Александр разобрал, зачем их сюда пускают: обычные македоняне из войска приходили проститься с царём. Один был так молод, что Александр не помнил его вовсе; другой двигался с осторожностью человека, которому трудно сгибать колени, и, проходя мимо ложа, сжал кулак у груди и сказал вслух:

— Пусть Зевс ещё не отдаёт тебя Аиду.

Человек у двери сердито шикнул на него, но Александр уже услышал. Значит, здесь решили, что дело за богами мёртвых.

Он закрыл глаза; под веками плавал красный свет, где-то за стеной ударили в бронзу, потом ещё раз. Вавилон жил своим утром — на Евфрате двигались лодки, у складов спорили о зерне, писцы давили стилосами клинья во влажную глину, — и от этого города Александр много недель требовал людей, кораблей, денег и ответов, а сейчас город не требовал от него ничего.

Последнее время спуталось. Он помнил ванну и раскалённую кожу, помнил, как его куда-то несли, хотя он требовал, чтобы его поставили на ноги. К жертвеннику. Это он помнил точно, потому что помнил стыд: дым резал глаза, жрец говорил слишком громко, будто боги слышат хуже больного царя, а сам он не мог удержать руку над огнём и знал, что все вокруг это видят. Потом снова потолок, жар и вода по глотку.

Ему было тридцать два. Он прошёл дальше, чем надеялся Филипп, начиная войну с Персией, видел Дария мёртвым, потерял Гефестиона и заставил македонян с персами служить рядом — плохо, с ненавистью, с драками, но заставил. Против жара не помогло ничего из этого.

Кто-то смочил ему губы. Александр открыл глаза и увидел Роксану: она сидела у стены, придерживая ладонью тяжёлый живот, и духота была для неё явно чрезмерна — волосы липли к вискам, под глазами лежали тени. За последние дни он не раз путал явь с лихорадкой, но сейчас её лицо было отчётливым, и Роксана, заметив его взгляд, не стала изображать ободрение.

Он попробовал произнести её имя, получился только воздух. Она поднялась, и лекарь остановил её рукой.

Что-то поднялось в Александре раньше, чем он успел это назвать. Убери руку — вышел хрип. Он попробовал ещё раз, вложив в это всё, что оставалось, и опять ничего не вышло, и тогда стало по-настоящему страшно, потому что человек в двух шагах решал, кому подходить к его постели, и даже не узнает, что царь приказал ему обратное.

Роксана посмотрела на лекаря. Тот руку не убрал.

Последний воин поклонился у двери, и после него никого не впустили. Тогда Роксана всё-таки подошла — на этот раз лекарь не помешал — села возле ложа и взяла Александра за руку; от прохлады её пальцев он понял, насколько горяч сам.

— Они требовали видеть тебя, — тихо сказала она. — Пришлось пустить.

Александр моргнул.

— Я знаю, — сказала Роксана, словно он ответил. — Мне тоже не нравится.

Александр закрыл глаза и долго лежал, слушая, как за дверью переговариваются те, кого уже не впустили, и как их голоса один за другим уходят по коридору вглубь дворца.

***

Ночь тянулась без меры. Александр то приходил в себя, то снова проваливался куда-то, откуда возвращался к одному и тому же потолку, и каждое возвращение состояло из одних и тех же вещей: лампа, ладонь лекаря на лбу, голоса за занавесью, горечь на языке, вода по глотку и чья-то рука, меняющая мокрую ткань у него на груди. Иногда он успевал понять, где находится, иногда нет.

Один раз за занавесью произнесли имя Пердикки, позже — Кратера, потом Антипатра; Александр попытался прислушаться, но слова смешались. Ещё позже два мужских голоса заспорили о храме, и он различил имена Пифона и Селевка, потом — Сераписа, и понял, что кто-то собирается спрашивать бога, следует ли перенести царя в святилище. Люди, спорившие с ним из-за полцарства, шли узнавать у чужого бога, куда поставить его ложе. Смешок не вышел, только больно дёрнуло грудь.

Приказы, отданные до болезни, уже ушли из Вавилона. Кратер вёл ветеранов на запад, Антипатру было велено оставить Македонию и явиться к царю, на Персидском заливе готовили суда для Аравии, и где-то ехали гонцы, которым было всё равно, лежит их отправитель при смерти или уже умер: если никто не остановит, они довезут то, что им дали.

Александр всегда знал, что без него кормят войско, меняют караулы и приносят жертвы, иначе он не смог бы уйти в поход даже на неделю; но одно дело знать это с коня, и совсем другое — слушать через ткань, как люди спорят, какой бог решит, где тебе умирать, когда сам ты не способен приказать принести воды.

Под утро его начало трясти. Жар ушёл так резко, что сперва Александр решил: всё кончается. Лекарь позвал помощников, царя раздели и вытерли тёплой тканью; под ладонью выступали рёбра, которые он прежде находил у себя только после самых длинных переходов. Зубы стучали, пальцы не слушались. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один, и воздух вошёл легче. Александр лежал неподвижно, проверяя себя, как проверяют после падения руку или ногу: не спешат двигать, пока не поймут, где болит. Грудь по-прежнему ныла, голова была тяжёлой, но прежнего ощущения, что каждый вдох приходится вырывать, не осталось.

Никто вокруг не поздравлял его; лекарь ещё раз осмотрел Александра, накрыл сухой тканью и отошёл к стене, не сказав ни слова, и Александр был благодарен ему за это молчание больше, чем за всю ночную возню.

***

Проснулся он от серого света. Высоко в стене светлели узкие проёмы, в комнате держалась короткая предрассветная прохлада, которую Вавилон съест, как только поднимется солнце, и у стены, неловко привалившись к камню, спал лекарь. Возле погасшей лампы стояла плошка с остатком масла, на другом столике — вода, сложенные ткани и маленькая фигурка бога, которой вчера здесь не было. Кто её принёс, Александр не знал.

Он полежал, ожидая возвращения жара. Голова оставалась тяжёлой, суставы ломило, высохший пот стягивал кожу, но ничего больше не происходило.

Александр согнул пальцы, сначала правой руки, потом левой.

— Воды.

Голос прозвучал так тихо, что лекарь не проснулся.

— Воды.

Тот вздрогнул, открыл глаза и несколько мгновений смотрел на царя, будто услышал чужой голос в пустой комнате.

— Воды, — сказал Александр в третий раз.

Лекарь вскочил, задел столик и поймал чашу прежде, чем она упала.

— Два глотка.

— Дай сначала один.

Вода была тёплой, с привкусом металла. Александр сделал один глоток, потом второй и не стал спорить, когда чашу убрали: уже от этого короткого усилия заболела грудь.

— Жар?

Лекарь коснулся его лба, потом шеи.

— Ниже.

— Я чувствую. Жертву сегодня приносили?

— За тебя — да. Ещё до рассвета.

— Всё сделали как следует?

Лекарь помедлил, будто искал в вопросе ловушку.

— Мне сказали, знамения были добрые.

— Мне тоже так скажут. — Александр помолчал. — Сколько дней я не приносил сам?

— Пять.

Пять дней он не подходил к огню, и об этом знал весь Вавилон. Александр закрыл глаза и подождал, пока это уляжется где-нибудь, откуда можно будет достать позже.