Андрей Кобелев
Папочка!

Папочка!

Он сидел на кухне, когда услышал первый звук.

Тьма за окном казалась густой. Почти осязаемой. Она давила на дребезжащие стекла старой рамы, словно пыталась протиснуться в дом.

Стакан стоял перед ним на столе — пустой, если не считать нескольких капель на самом дне. Они уже подсохли, сделавшись мутными и тусклыми, как глаза покойника. Его правая рука лежала рядом, пальцы намертво вцепились в изрезанный край столешницы, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности.

Тело окаменело. В нем не осталось сил даже на то, чтобы просто моргнуть.

Часы на стене с равнодушным тиканьем показывали половину третьего ночи. В пустом доме висела та плотная, удушливая тишина, какая бывает только в мёртвых квартирах далеко за полночь. В такие часы даже старый холодильник перестаёт гудеть, словно боясь привлечь внимание того, что прячется в тенях.

Он не спал третьи сутки.

Глаза невыносимо жгло. Веки налились свинцом.

Но стоило ему на секунду их прикрыть — и из темноты выходила она.

Жена.

Она молча стояла в дверном проёме, бледная, как воск, и смотрела на него с невыносимым укором.

«Ты бросил нас», — читал он по ее бескровным губам.

«Ты не уберёг».

Он в ужасе распахивал глаза — дверной проём снова оказывался пуст, лишь пыль кружилась в тусклом свете кухонной лампы. Он брал бутылку и снова наливал. Пить уже давно не хотелось, желудок сводило от тошноты, но он просто не знал, что ещё делать с трясущимися руками.

И в этот момент из коридора донёсся звук.

Тихий. Смазанный. Далёкий.

Словно пробивающийся сквозь толстый слой грязной ваты из-за наглухо запертой двери.

— Папа…

Он даже не сразу осознал, что именно услышал. Разум отчаянно пытался найти логичное объяснение. Показалось. Просто показалось. Телевизор у слабослышащих соседей снизу. Стонущие трубы водопровода. Ветер сквозняком воет в щелях рассыхающегося дома. Но звук повторился. На этот раз слова прорезали тишину с пугающей четкостью.