Ильгам Шаймуллин
Мысленно

Глава

1. Сол.

Меня зовут Сол.

По крайней мере, так я себя помню.

И я больше не человек.

Хотя... что вообще делает человека человеком?

...Мысль о побеге пришла неожиданно. Как некая вспышка - прошибла мозг, больно ударила по вискам и осела в затылке, в виде непрекращающегося зуда.

Между процедур, которым меня подвергали, был перерыв в два часа. (Нет, часов в комнате не было, так что это примерно, черт возьми!).

Сутулый врач ушел, укатив шумную тележку.

Колеса тележки скрипели одинаково.

Каждое утро.

Один и тот же ритм.

Скрип.

Скрип.

Скрип.

На четыреста восьмой день я начал слышать этот звук даже во сне.

Иногда мне казалось, что тележка стоит рядом с кроватью и ночью...

Ждёт.... меня.

...После Сутулого придет Краснорожий.

Всего их было четверо.

Я не знал их имен.

На бейджах вместо фамилий были номера, поэтому пришлось придумать свои.

Сутулый.

Краснорожий.

Вонючка.

И Полная Задница.

Сутулый - вечно горбился,

Краснорожий - похоже всегда был под крепкой выпивкой,

Полная задница - отъел себе огромную пятую точку (хотя назвать это «точкой» язык не поворачивается).

Вонючка....

Последнее прозвище не требовало объяснений.

Ах да, был еще один - Очкарик, вроде как за главного у них. Но я его видел всего дважды.

В первый раз, когда очнулся в этой комнате.

Второй - год назад.

Помню, меня рвало всю неделю, после каких - то уколов. Когда перестало тошнить - пришел он.

«А теперь дайте ему Зевса».

Это все, что я услышал от Очкарика в тот день.

И да, мне дали "Зевса". Целую охапку.

И знаете, что?

Ничего общего с древнегреческими богами, просиживающими задницы на горе Олимп, у того «Зевса" - не было.

Я лишь услышал.

— А теперь дайте ему Зевса.

И сначала не понял, что это значит.

Через минуту понял.

Тело выгнулось дугой раньше, чем мозг успел осознать боль.

Меня будто засунули в розетку.

Запах паленой кожи ударил в нос.

Я закричал.

И услышал собственный крик словно издалека.

Краснорожий что-то записывал в планшет.

Вонючка жевал жвачку.

Для них это был обычный вторник.

Для меня — конец света.

Первый из двухсот шестидесяти четырех.

Мне кажется, тогда я и начал меняться.

На двести двадцать третий день я посмотрел на плитку пола.

На ней было семьдесят две трещины.

Я знал это наверняка.

Потому что помнил каждую.

Все семьдесят две.

И мог нарисовать их по памяти....

2. Сократ.