Тем Гарценштейн
Свято место

© Гарценштейн Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Кто ты такая, ядовитая ведьма, в сердце которой сокрыто название моего несчастья, на устах которой возникла моя отрава, по следам которой идет смерть?

Древнеассирийское заклинание

Пролог

Свою первую встречу с Венцом Юстин Ренн помнил отменно. Это случилось через месяц после исчезновения Доры. Юстин в то время служил в Жандармерии и был на очень хорошем счету у начальства, слыл исполнительным и принципиальным настолько, что его имя использовали как заклинание против взяточников.

Почти два метра ростом, широкоплечий и поджарый, Юстин двигался всегда неторопливо. В любую погоду на его плечах была серая шинель, а на ногах – лакированные штиблеты. Доходившие до талии волосы он никогда не завязывал лентой, поэтому они всегда чуть развевались при ходьбе. Глава Жандармерии, граф Михаил (для близких – Мишель) Азаров, несколько раз пугал Юстина выговорами и наказанием за неуставной внешний вид, но тот лишь закрывал голубые, как незабудка, глаза и тихо вздыхал. Он прекрасно знал, что был одним из лучших. По правде говоря, вообще лучшим, и никто его ни за что не накажет.

Юстин конечно, ошибся, потому что его наказал лично бог, когда отнял Дору.

После он пил. Не до потери памяти, а так, немного: рюмку водки с утра, пока любимая супруга спит, – и на службу. Не пить было физически невозможно. Всюду была она – Дора, Дорушка, его дочь. Иногда шел по улице, и все расступались, смотрели снизу вверх, а он пытался вглядеться в каждое юное лицо. Все силился найти. Бывало, даже догонял кого-то похожего, оборачивал сильной рукой. Испуганный взгляд – нет, не Дора, снова не она.

В тот день Юстин выпил две рюмки перцовой водки, поэтому, когда на окраине города появился Венец, он сначала подумал, что сошел с ума. Его отправил лично Азаров – худой до торчащих ключиц, усатый генерал, который мечтал всю жизнь греть кресло в кабинете и никуда не высовываться. Юстин умылся, выпил ледяной воды из бочонка и догнал отправленный ранее отряд.

Людей на улицах почти не было, дороги оказались свободны. Конь, который порой и собак пугался, был спокоен, поэтому Юстин немного расслабился. А потом он услышал звук. Юстин облизнул губы и пришпорил коня. Звук был похож на скрежет металлической трубы, но только если эта труба величиной со старый дуб. По привычке Юстин ехал, смотря вниз, и поднял взгляд слишком поздно. Времени удивиться не хватило.

В метрах двадцати от него было нечто. Юстин уже читал отчеты от коллег из других городов, но никогда не видел Венца сам, а изображения не могли передать размах. Венец был огромен. Юстин попытался оценить размер на глаз: примерно десять метров в высоту и чуть больше в ширину. Два тонких гладких колеса, впаянных друг в друга, сохраняли покой.

Юстин поравнялся с остальными офицерами и невольно провел рукой по лицу, словно желая помолиться.

Жандармы отгоняли зевак, но люди, которым было любопытно посмотреть на Венец, не собирались уходить. Они упрямо приближались. Некоторые, вопреки уговорам, бросали в Венца мелкие камни, словно желая разбудить его. Юстин, вслушиваясь в скрежет, чувствовал легкое возбуждение, какое бывает у азартных игроков перед решающей партией. Он никогда не видел ничего подобного, и это на целое мгновение выкинуло из головы мысли о Доре.

Он задержал дыхание и сделал шаг вперед. Возле Венца пахло мокрой землей. Молоденький жандарм позвал его тоненьким от страха голосом, но Юстин только отмахнулся. Венец был огромен и прекрасен настолько, что завораживал. Крики людей стали тише, собственное дыхание было не слышно. Остался лишь скрежет. Юстин зачарованно протянул руку, чтобы коснуться Венца. Мимо него пролетел камень и с гулким звуком ударился о колесо. Что-то брызнуло на щеку, липкое и горячее. Юстин вытер лицо и посмотрел на свои пальцы: кровь. Удивленно он уставился на Венца, а потом додумался повернуть голову. В нескольких шагах от него лежал юноша, и вся его грудь была алой.

Юстин сцепил зубы и отступил, столкнувшись плечом с другим офицером. Он приказал всем идти назад и тащить с собой гражданских, если понадобится, силой.

Грудь юноши была словно раздроблена чем-то узким и длинным, как хлыст. Юстин не видел никакого оружия.

Венец был неподвижен все это время.

* * *

Невозможно найти в мире человека, способного объяснить природу Венца, и каждый описывал его по-своему. Для одних это было огромное колесо часового механизма, которое вращалось в метре над землей. Для других – глянцевый шар, в котором, как в зеркале, отражалось небо. Но ни первые, ни вторые сами никогда не видели ничего подобного. Вся публичная информация о Венце держалась на слухах, потому что те немногие, кому посчастливилось встретить Венца и выжить, никогда бы не смогли описать увиденное.

Его сиятельство граф Юстин Ренн в докладе сейму писал: «Существо, которое мы именуем Венцом, напоминает два металлических колеса, что соединены друг с другом. Со стороны кажется, что в этой конструкции нет ничего хитрого, если не считать огромного размера и идеально гладкой текстуры. Но как человек, который видел Венец, могу с уверенностью сообщить вам: он живой».

1. Эклектика

Сказочное имя Флориан звучало мягко. Буквы, как ягоды, хотелось сминать на языке.

Может, если бы мама назвала его Эрнестом или Николаем, все сложилось бы иначе: не-Флориан попал бы в забытый всеми приют, где детей так часто бьют розгами, что спины получаются в тоненькую полосочку – хоть прописи делай; выучился бы там, нашел бы работу на скотном дворе. А потом не-Флориан встретил бы хорошую девушку, женился бы, чтобы уже с ней прожить долгую, невыносимо монотонную жизнь, до краев заполненную ленью и скукой. А в конце, дойдя до той части, где жалеешь, что вообще родился и вырос таким жалким существом, не-Флориан умер бы, окруженный толпой шумной детворы.

Но так уж вышло, что Флориан родился именно Флорианом. Первые дни и даже годы жизни он походил на щенка, лупоглазого и упертого. Сидел в углу, что-то перебирал, иногда замирал и слушал, слушал, слушал. Мама тоже останавливалась и смотрела на него немигающим взором. Она никогда не спрашивала, что же он слушал, а Флориан не говорил.

Когда вырос и был уже таким, каким она, мать, и вообразить не могла, он, впервые взбираясь на громоздкого скакуна, как-то рефлекторно выдохнул: «Это лошади, мам, они совсем рядом с нами». Вот только она уже давно была мертва.

Были – конечно были! – ученики, готовые слушать его, разинув рты. Флориан всегда говорил негромко, порой монотонно, не пытаясь достучаться: кому надо – сами поймут, а с другими он и возиться не станет. И все жадно ловили каждое его слово, слушали, хлопали глазами, будто Флориан вот-вот сотворит филигранное волшебство.

Но никто не слушал его с таким немым восторгом, как мама, просто потому, что этот мелкий кучерявый мальчик – ее обожаемый сын. Слово какое тяжелое: сын. Она и не надеялась вовсе, а он, живой и здоровый, как-то из нее выродился и задышал.

Уже больная чахоткой и очень-очень усталая от несправедливой жизни, София сидела, подперев кулаком подбородок, и любовалась, как мальчишка медленно жует сухой кусок хлеба. Крошки падали на пол, и он, смущаясь, глядел на них. «Я потом уберу, мам». Она молчала. Не было сил говорить – оставалось только смотреть на бледное родное личико и вдыхать призрачный аромат скорой смерти.

У Флориана были круглые мягкие щечки, и он так смешно жевал, что София не удержалась и коснулась теплой кожи. Флориан остановился и посмотрел на мать. Ешь, ешь, милый, все хорошо. Она часто заморгала, и сын покрылся мутной рябью, будто она смотрела на него через тонкий слой воды.

Флориан зарекался больше никогда не думать о прошлом, потому что в переливах неприглядных воспоминаний было столько отчаяния, что он никак не мог понять, его ли это жизнь.

* * *

С улицы доносился детский звонкий смех. Ученики, наслаждаясь переменой, гоняли мяч во дворе. Легкий ветерок трепал страницы свежего «Вестника Соральдо», лежащего на письменном столе учителя.

«Коллеги и друзья поздравляют главу Комитета охраны, кавалера трех Орденов Чести, его сиятельство генерала Эдуарда Ферхова.

Господин Ферхов празднует тридцать лет военной службы, и эта круглая дата отмечается с размахом. Ходят слухи, что государь император лично телеграфировал генералу и пожелал долгих лет здоровья.

Наша редакция с радостью присоединяется ко всем поздравлениям. Хотим подчеркнуть, что его сиятельство всегда был оплотом безопасности нашего княжества и лицом настоящего мужества. Долгие годы генерал Ферхов лично отвечал за безопасность ее высочества, но после реформы…»

Флориан Винклер лениво перевернул страницу.

«Государь император прибыл с визитом в Алертан. Король восточной страны горячо приветствовал его величество и пообещал, что переговоры пройдут в конфиденциальной обстановке. К сожалению, мы должны сообщить дорогим читателям, что журналистов туда не допустят.

Предлагаем вам вспомнить высочайший визит в Соральдо сорок лет назад, когда князь Петр Риндель подписал указ о присоединении к империи…»

Зашелестели страницы. Флориан подавил зевок и остановил взгляд на крупном заголовке.

«Деревни умирают.

Монстры, которых Теневой сыск прозвал Венцами, все чаще появляются в деревнях княжества. Если прежде Венцы были замечены в местах безлюдных, то последние вести звучат весьма тревожно.

Если эти существа, которым сыск так и не дал объяснения, имеют разум и контролируют свое местонахождение, то можем ли мы быть уверенными, что завтра Венец не появится в центре столицы?

Надеемся, у статхаудера (его сиятельство Ренн самолично велел именно так величать его должность. – Прим. ред.) есть ответы на вопросы, которые сейчас волнуют всех».

В дверь настойчиво постучали, и Флориан бесцветным голосом велел входить.

На пороге стоял высоченный мужчина. Глаза его были круглые, словно он очень чем-то удивлен, а щеки румяные, как у девицы.

– Господин Винклер, – гость наклонил голову, чтобы зайти в класс, – мы можем поговорить?

Флориан поморщился. Прославленная фамилия деда звучала неуместно в школе для бедных.

– Зависит от темы разговора. – Он покосился на окно. – У меня скоро урок на свежем воздухе, не хочу заставлять детей ждать.

Гость улыбнулся одними губами и погладил крупный перстень с квадратным топазом.

– Вы не похожи на учителя. Да и на внука Исаака Винклера тоже. – Поймав хмурый взгляд Флориана, он сел и продолжил: – Я ожидал встретить изящного юношу, похожего на одного из столичных аристократов. Вы, – гость окинул внимательными глазами Флориана и снова фальшиво улыбнулся, – меня приятно удивили. И я согласен, нам не стоит тратить время зря, поэтому быстро перейду к делу. Мое имя…

– Мне известно, кто вы. – Флориан откинулся на спинку стула. – Узнал сразу же, как только вы вошли, господин Ренн.

– Не думал, что настолько популярен. – Ренн сцепил пальцы в замок и на миг прикрыл голубые глаза.

– Бросьте, о вас не судачат только глухие!

Граф вытянул вперед длинные ноги и задумчиво посмотрел на потолок. Деревянные доски кое-где покрылись плотной паутиной.

– Я пришел не о себе говорить. – Ренн криво усмехнулся, и в уголке рта блеснул золотой зуб. – У меня есть к вам предложение, господин Винклер.

– Для начала избавьте меня от этого «господин Винклер». Вы сами сказали, что я не похож ни на аристократа, ни на внука Исаака.

– Хорошо, Флориан. – Ренн сел ровнее, расстегнул воротник рубашки. – Но одно я хочу уточнить: что-то от деда у вас все же есть. – Он провел ладонью по столу, словно вытирая пыль. – Не только обо мне ходят слухи. Я навел кое-какие справки. Исаак несколько лет был вашим наставником. Человек его таланта, бесспорно, передал вам часть своих знаний. И это то, что мне нужно.

Флориан еле сдержал смех:

– Вы что, вербуете меня?

– Не стану отрицать.

– Зря пришли. Я учитель, а не военный.

– В вашем возрасте я неплохо играл на скрипке, но вот куда привела меня жизнь. Я не хочу сделать из вас бездумного солдата, вы мне нужны как учитель.

В темно-синих глазах Флориана мелькнуло непонимание. Он стушевался, не зная, как ответить.

– Я собрал небольшую команду. – Ренн встал и начал медленно бродить по классной комнате. – Один талантливый медик, один умелый инженер, отличный кузнец и юный гений из семейства Тарлецких. Вам посчастливилось быть представленным Инне Тарлецкой? Нет? Она поэтесса и хозяйка литературного салона, мудрейшая дама. Так вот, удача оказалась благосклонна, и ее младший внук – совсем, правда, ребенок – присягнул мне на верность. Нас пока немного, но я отбираю каждого, как драгоценный камень. Мне не нужна безмозглая масса, которая не понимает, что творит. Хочу, чтобы люди, которые служат в Теневом сыске, знали, в чем наша цель. И сейчас мне очень нужны вы.

Ренн остановился. Оглянулся. Он почти не моргал, когда смотрел на Флориана, и от его взгляда становилось некомфортно. Флориан чувствовал себя мотыльком, что никак не может избежать яркого света лампы. Когда граф наклонил голову, чтобы поправить начищенные пуговицы жилетки, ощущение было такое, словно лампу на миг потушили.

Флориан шумно выдохнул.

– Для чего? Мной похвастаться не выйдет, – усмехнулся он.

– Мне нужен тренер, – признался Ренн. – Учитель. Человек, к которому будут стремиться новобранцы. Отец. Понимаете?

– Честно говоря, нет.

– Вы обучаете бездомных, – простонал Ренн, – пылитесь здесь среди паутины и хлама. Сбежали из города, чтобы спрятаться ото всех. Но посмотрите на себя! Вы молоды, сильны. В вас течет незаурядная кровь Винклера. Неужели вы планируете потратить молодость на это?

– И молодость, и зрелость, и старость.

– Я напомню: вы в родстве с государем! И вам сидеть здесь нельзя категорически! – Ренн ударил кулаком по столу.

– За общение с вами, граф, меня вряд ли будут жаловать в императорском дворе. Слышал, государь недавно записал вас в личные враги.

– Велика беда, – отмахнулся граф и провел ладонью по серебристым волосам, разрушая идеальный пробор. – Я предлагаю вам хорошее жалованье.

– Ваше сиятельство, – склонил кудрявую голову Флориан, – я оставил родовое поместье. Полагаете, меня можно купить?

Его дед, Исаак Винклер, был человеком суровым. Слуги в доме не смели и головы поднять! Флориан навсегда запомнил тяжелые шаги деда, его грузную походку и раскатистый голос. Первая их настоящая встреча случилась, когда София уже умерла и Исаак, смирившись с судьбой, решил взглянуть на внука. Ему не понравилось имя, которое София взяла из сказки, не понравилась манера смотреть прямо, не понравились черные кудри, которые напомнили Исааку погибшего сына. Флориан показался старику никчемным, как мышь. Но это была его кровь. Все, что в итоге осталось от единственного сына. И Исаак Винклер взял мальчика к себе.

Шел тысяча восемьсот тридцать шестой год, и княжество Соральдо было закрыто от остальной империи уже четырнадцать месяцев. Государь император Константин Второй одним росчерком пера запретил въезд и выезд и этим погрузил княжество в пучину отчаяния. Маленькая территория Соральдо не могла похвастаться плодородной почвой и большими охотничьими угодьями. Голод пришел очень скоро. Оторванные от всего мира, люди пытались бежать через болота и леса, но солдаты отстреливали их как дичь. Армия была готова уничтожить каждого, кто нарушит указ государя, и в глубине души простые люди были с этим согласны. В Соральдо случилось что-то, что должно остаться внутри, даже если придется сжечь княжество. Но придавать землю огню никто не торопился.

На княжеском троне сидела обожаемая племянница императора – ее высочество Ираида Гаргоцкая, известная своим вспыльчивым нравом и жестокосердием. Княгиня, как полагал сейм, была обязана оспорить приказ императора, возмутиться, истребовать у него помощь. Но она и не подумала – только отправляла ему письма с жалобами на скуку и головные боли.

Тогда сейм, состоявший из десяти министров и двадцати выборных членов, обратился к Исааку Винклеру. Он должен был просто с ней поговорить, ничего больше.

Винклер, который ненавидел княжескую чету, хотя был связан с ними дальним родством, решился на покушение. План продумал идеально: организовал столичный эффектный бунт у стен дворца. Люди требовали просить императора о милости, сейм по этой же причине штамповал ходатайства. Ни слова против светлейшей княгини. Она правила пятнадцать лет и даже не мыслила о предательстве, потому что еще в первые годы восхождения на престол передушила всех, кто мог лишить ее трона. Выглядывая из окон дворца на людей, княгиня ощущала всю полноту своей силы: разозлится – казнят каждого, помилует – и челядь землю будет за ней целовать. Смотря сверху на толпу, она приказала позвать главу бунтовщиков.

Исаак Винклер, которому в то время было за шестьдесят, выглядел моложаво: густые смоляные волосы, орлиный нос, зоркие глаза за круглыми темными очками. Княгиня чуть приподнялась, желая приветствовать гостя, и в этот самый момент случилась крошечная оплошность, которая разрушила идеальный план: Исаак выстрелил. Лучший стрелок империи. В молодости, когда в княжество приезжал брат государя, вместе с ним ездил охотиться. Стрелял так, что мог комару крыло оторвать. А тут промазал. И княгиня выжила. Он мог бы пальнуть еще раз, пока охрана зевала, но вспомнил, увы, вспомнил, как однажды такое случалось. Его, сильного и крепкого, не смогли повалить на пол. Он сам сел на колени, завел руки за спину. Милосердный суд, вопреки требованию сейма, отправил Исаака Винклера в бессрочную ссылку. Из двух писем, что Флориан получил от деда, было ясно, что суровый климат и скудное питание сломали здоровье даже такого могучего человека. Исаак признавался, что страдает тремором конечностей и больше не может стрелять, а для него это подобно смерти. Больше ничего об Исааке Винклере Флориан не знал, да и не хотел, потому что на горячую голову решил в тот же день, когда случился суд, что полностью откажется от всего, что связывает его с родственником. И теперь приход графа словно медленно тянул его назад, в холодное поместье и к проклятому в Соральдо роду предателя.

Небесно-голубые глаза осмотрели Флориана с ног до черного завитка на макушке.

– Да я всех бы купил, если это как-то поможет делу. Поймите, в чем важность выбора именно вашей персоны: вы человек умный и решительный. Вы, простите, одиночка без сантиментов, а это мне подходит. Читали про Венец? Забудьте, бога ради! Я вам сейчас расскажу все как есть, и вы подумаете, что с этим всем делать. – Ренн почесал пятерней заросшую щетиной щеку и продолжил громким голосом: – Нам известно, что Венец убивает. Случайный выбор жертв или нет, сказать трудно, поэтому солдаты сыска перед каждой операцией составляют завещание. – Он бросил взгляд на Флориана. – Тут, конечно, вы бы тоже пригодились.

– У меня нет семьи.

– Человек, который пережил много боли, способен к состраданию больше прочих.

– Ваше сиятельство, – Флориан подпер голову рукой, и его губы расползлись в мечтательной улыбке, – вы даже не стараетесь. Для вашей задачи подойдет любой другой учитель. Уверен, добровольцы найдутся. Поэтому очевидно, что я нужен вам не как учитель… – Он распахнул глаза. – Знания, которые передал мне дедушка? – Флориан постучал пальцами по лакированному столу и горько рассмеялся. – Какой я идиот. Вам нужна шахта Винклера!

– И вы.

– Да это же бессмыслица! Геологическое имперское общество еще при деде выдало бумажку, что в шахте ничего, кроме азирвальдита. А этот металл настолько сложный для ковки, что ни один мастер не согласится с ним работать.

– Против Венца мы используем порох, но его мощи недостаточно. Азирвальдит бы очень помог. Кроме того, спешу вас уверить: сыску активно помогает семья Скавронских, а они известные мастера.

– Что вам мешало сразу все рассказать?

Ренн пожал плечами, не пытаясь оправдаться:

– А я почву щупал. Вы уж простите, старая жандармская привычка.

Ладонь растрепала черные упругие кудри.

– Это она вас надоумила сюда прийти? – устало спросил Флориан.

Губы Ренна дрогнули в невинной улыбке.

– Я вас не понимаю.

– Леонор, – выплюнул Флориан и вальяжно закинул ноги на стол. – И не делайте такую мину, будто я застал вас во время купания. Все прекрасно знают, что вы и княгиня тесно общаетесь. – Он бросил взгляд на газету и поморщился. – Некоторые считают, что даже слишком. Вы вообще в курсе, Ренн, что вас обвиняют в том, что из-за этого генерал Ферхов впал в немилость и теперь занимается поимкой шпионов и провокаторов? Довольно болезненное падение для человека, что черт знает сколько сторожил покой правящей семьи.

– Во-первых, – Ренн почесал ухоженным ноготком свой нос с небольшой горбинкой, – это все кляузы и слухи. Эд мой товарищ, хоть между нашими структурами часто бывали недопонимания. Да и о каком тесном общении с ее высочеством вы говорите? Бог с вами. Я бы очень хотел посмотреть на человека, которого Леонор подпустит к себе. К моему огромному огорчению, княгиня недоверчива, как и ее мать, к тому же нелюдима.

Но это, кажется, черта семейная…

Единственный ребенок Ираиды, Леонор, правила уже пять лет. Сперва император хотел назначить в Соральдо своего человека, пока дочь Ираиды не вырастет, но в итоге отказался от этой идеи: в княжество никто ехать не желал. От имперской столицы Лардо по новенькой железной дороге ехать тринадцать дней, если очень повезет. Иногда путь мог занять целый месяц. А места вокруг плохие. Это не дорога до южной Готерии, где перед глазами все время синие воды океана и белый песчаный берег. В крошечных окнах поезда можно было видеть только серые голые скалы, похожие на застывших чудовищ. Иногда мелькали леса такие густые и мрачные, что все выдумщики империи использовали их в своих сказках.

Княжество и раньше было местом непривлекательным, а с появлением Венца стало еще хуже.

– Она была бы рада узнать, что вы под моей протекцией. Получите информацию о Венце, обучите ребят, а потом, если не захотите оставаться, я лично буду ходатайствовать о любой должности для вас. Будет желание, хоть на Север во льды отправлю, пингвинов летать учить, – громогласно пообещал Ренн.

– Пингвины не летают. А я ни под чей протекцией ходить не намерен.

– Но вы же понимаете, о чем я, – серьезно сказал Ренн и вдруг осторожно погладил свое плечо. – Мне пора уходить, да и задержал я вас. Хотите, завтра снова приду и мы спокойно все обсудим? Или вы сами зайдете ко мне? Я тут недалеко номер снял. В городке рядом есть отличные грязевые ванны, мне для здоровья полезно, так что пробуду еще пару дней. Плечо болит, – пояснил он и как-то смущенно улыбнулся, будто поделился чем-то очень личным.

Флориан, не отрывая взгляда, наблюдал за графом. Ему хотелось, чтобы тот скорее ушел и начался урок. Шумные, нетерпеливые дети – это то, что нужно прямо сейчас. Флориан бы с радостью ответил на каждый из их порой глупых вопросов, лишь бы скорее вытолкнуть из головы этот разговор.

– Ну что, – Ренн встал, едва не сбив головой лампочку, – надеюсь на скорую встречу. А если нет, то бог с вами. В конце концов, просто рад был знакомству.

Ренн прошел к выходу, расталкивая близко стоящие парты. Его исполинская фигура казалась ужасно неуместной в маленьком классе, и Флориан, снова заметив это, вдруг прикрыл глаза.

– Постойте, Ренн. – Голос его дрогнул. Очень хотелось отпустить графа и больше никогда не думать о сыске и треклятом Венце. Но почему-то мысль о том, что столь могущественный человек приехал в основном ради этого разговора, заставила Флориана смягчиться. – Я вам ничего обещать не стану. Просто попробую.

Граф обернулся, и на его лице сияла довольная улыбка. Он развел руки в стороны, словно собирался обнять, но передумал и затряс ими в воздухе.

– Вы не пожалеете! Я слово даю.

Флориан возненавидел службу в Теневом сыске в первый же год, но так и не ушел.

2. Модерн

Пять лет спустя

Флориан посмотрел на колокольчик, окруженный фиалками, и хмыкнул: какая бесполезная ерунда. Первое, что он ощутил, попав в лавку, – резкий аромат разнотравья, горечь полыни и кислоту апельсиновой цедры. Второе – мягкий запах пудрового парфюма.

На звук колокольчика вышла молодая женщина в длинном черном платье и в белой косынке, под которой виднелись рыжие кудри. Она окинула его настороженным взглядом от туго зашнурованных ботинок до черного завитка на лбу и щелкнула пальцами, указывая на табличку на двери: «Открыто». Он раскрыл рот, чтобы что-то ответить, и вдруг понял: если здесь – «открыто», значит, там…

Ох, ладно.

– Не заметил, прошу прощения.

Сухо и коротко. Ясное дело, дальше распыляться в извинениях не намерен. Чтобы торговка поняла его лучше, Флориан прошел вглубь лавки. Бежевый гладкий пол, вместо дверей – арки, увитые тонкой зеленой лозой, всюду глиняные чаши, горшки, сосуды, по полкам расставлены мешочки с травами и цветы в стеклянных банках. Скрипели половицы, блестела в лучах зимнего солнца паутина.

Торговка неторопливо шла рядом. Ее босые ступни тихо шлепали по холодному полу. Флориан прошел в арку и заметил круглый стол, на котором дымилась чашка.

На табуретке сидела укутанная в ажурную шаль старушка. Она помешивала чай, звонко ударяя ложечкой о тонкие края посуды, и блаженно щурилась. Услышав шаги, встрепенулась, посмотрела на гостя.

– Прости, Грета, засиделась я у тебя, а тут, как погляжу, покупатели пришли, – раздался негромкий дребезжащий голос.

Торговка вскинула руку, показывая, что старушка может не волноваться. Гость опустил ладони на прилавок.

– Есть что-то от головы?

– Болит? – тихо поинтересовалась старушка. – Это, наверное, из-за погоды. Так резко похолодало, у меня вот спина с утра ноет.

Флориан вздрогнул: прохладные пальцы коснулись его затылка. Он задержал дыхание, точно боялся потревожить осторожное движение. Торговка убрала руку и возникла уже перед ним, касаясь пальцами лба. Наконец Флориан смог рассмотреть ее лицо. Легкая мимическая морщинка возле рта, но женщина точно моложе его. Не женщина – девушка. Нет и двадцати пяти лет. Хорошая, почти алебастровая кожа, аккуратный нос, крупный, широкий рот, голубые глаза, искрящиеся серебром. У Юстина Ренна глаза напоминали зимнее голубое небо, ее более походили на тонкий слой льда. Теплоту взору придавали густые ресницы и широкие коричневые брови, сведенные на переносице.

Она резко убрала руки и ушла за стеллажи, а Флориан так и стоял, смотря перед собой. Боль пульсировала в висках.

– Мне сказали, что ты можешь дать хорошие травы, чтобы мигрень прошла. Это так?

Торговка вернулась, в ее руках был небольшой мешочек, перетянутый лентой. Стараясь не сломать ветки, она стала неспешно вынимать засушенные цветы и раскладывать их на столе, точно карты для пасьянса. Внимательно всматриваясь в каждый скрученный временем листик, в каждый тонкий стебель, она почти не моргала.

– А-ах! Это же вы, да?

Флориан помрачнел.

– Ты не узнала, Гретхен? – елейно пропела старушка, поглядывая на Флориана совершенно медовым взором. – Это же офицер Теневого сыска, господин Флориан Винклер. Я читала о вас. Самый молодой комиссар империи! Для нас это такая честь, ваша светлость.

Гретхен застыла и внимательнее посмотрела на Флориана.

– Ты в порядке, милая? – спросила старушка.

Торговка сделала глубокий вдох и вынула из мешочка светло-желтые цветки липы, что напоминали мягкое летнее солнце. Сквозь них бросила взгляд на Флориана – тот стоял в стороне и терпеливо ждал, пока она закончит работу.

Флориан знал: о нем, как о святых, говорили много, но чаще всего эти истории напоминали бурные фантазии. Например, рассказывали, что он может голыми руками победить целый боевой отряд. Говорили, что он наполовину демон, поэтому столь удачлив. Шутка ли, с тех пор как Ренн призвал его на службу в сыск, количество солдатских смертей сократилось вдвое! Еще говорили, что взгляд его заставляет даже Венца распадаться на куски.

А еще старые клячи на рынке судачили, что Флориан – шпион, которого маньячина (именно маньячина) Юстин Ренн приютил у себя в сыске.

Флориан, словно почувствовав на себе взгляд, посмотрел на Гретхен и медленно произнес:

– Если есть что-то интересное, скажи.

Та вздрогнула и замотала головой так быстро, что рыжие кудри выпали из-под белой косынки на плечи.

– Простите, комиссар, – залепетала старушка. – Девочка иногда, как задумается, может чудно себя вести.

Проигнорировав ее слова, Флориан обошел стеллаж и наклонился к столу, за которым работала Гретхен. Она теперь смотрела вниз, делая вид, что ничего ее не волнует. Отщипнула от маленького стебелька листок мелиссы и потерла меж пальцев. Затем вынула из-под прилавка блокнот и стала очень быстро писать.

Флориан ждал. Терпение кончалось. В следующий раз, когда его отправят черт знает куда за лекарствами, он предложит просто отрезать голову.

Наверное, мысли о самоистязании были так хороши, что он не заметил, как Гретхен закончила писать и стояла теперь с протянутым листом.

Мята, зверобой, мелисса. Всю связку опустить в воду и варить три часа. Процедить. Пить по половине стакана на ночь.

Флориан помял записку и скривился:

– А есть что-то толковое, чтобы сразу помогло?

Делать ему, конечно, нечего.

Гретхен хлопнула ладонью по столу, разделяя травы и Флориана. Губы ее гневно дрогнули. Она схватила карандаш и снова стала что-то писать. Флориан ждал, уже привыкая к этому странному ритуалу.

Это тебе, барин, не укол! У природы много времени, и она любит тех, кто может ждать. Хочешь, чтобы боль ушла? Слушай меня и делай, как говорю. Вы, офицеры, только умеете, что важничать, а как дело касается природы, так ничего не смыслите. Убивать – одно, лечить – другое. Сказала, пить надо – значит, пей.

Флориан свернул записку рулетиком и медленно кивнул. Возникло стойкое ощущение, что его отчитали как мальчишку, и слов не было, чтобы ответить, потому что все, вообще все – правда.

– Держи. – Он отсчитал семь монет. – Благодарю за помощь.

Гретхен даже не посмотрела на деньги, сиротливо лежавшие на столе.

Хочу другую плату.

Флориан чуть приподнял соболиную бровь. Торговка смотрела на него прямо, без всякого смущения, точно на равного. Он понимал, что никто, кроме нескольких человек, не знал о его матери, о нищем детстве, и привык к восторженным взглядам публики и вниманию со стороны женщин, которых отчего-то очень интересовал молодой офицер с грустными глазами. А во взгляде Гретхен не было ни любопытства, ни кокетства.

Я могу пожить немного в штабе?

Он долго смотрел на ее ровный почерк. Гретхен была из мещан и писала с ошибками, но изящно, интересно наклоняя буквы влево.

– Если у жандармов, то ты только попроси. Уверен, им не составит труда устроить тебя в каталажку. А если ты про штаб сыска, не помню, чтобы он становился постоялым двором, – ехидно произнес Флориан.

Гретхен едва заметно нахмурилась:

Помоги мне.

– Я похож на человека, который просто так помогает незнакомым барышням?

Она покрутила карандаш в руке и написала:

Ты такой и есть.

До агрессивного настырна, но Флориан пододвинулся ближе. В Гретхен было что-то неуловимое, заставляющее его и дальше играть в это.

– Не обманывайся.

Флориан внезапно понял. Понял, почему продолжает странный диалог. Хоть Гретхен и не говорила в привычном смысле, с ней было вполне интересно общаться.

Он не знал, как она ответит, что напишет. Ее упрямство, живая настойчивость вызывали уважение. Он поймал себя на том, что, когда она брала в руки карандаш, ему становилось по-настоящему любопытно.

– Твоя просьба, очевидно, абсурдна.

Флориан уже двинулся к выходу, но тут услышал хлопок. Замер. Обернулся.

Гретхен стояла, сложив руки в молитвенном жесте, и Флориан ощутил смутное, почти забытое чувство удивления. Кто-то настолько его не боялся и даже не уважал, что хлопнул в ладоши, желая привлечь внимание.

– Не трать мое время, торговка. Я заплатил и больше ничего тебе не должен. – Он немного помолчал, взвешивая слова. – Замечу, если бы ты разговаривала, лавка был бы лучше.

Гретхен только развела руками и широко улыбнулась.

– Не старайтесь, ваша светлость, – грустно вздохнула старушка. – Она никому не ответит. Гретхен немая. Жаль, конечно, хорошая девочка, очень хорошая.

3. Романтизм

Небо красивого, лазурного цвета, было чуть подернуто белой периной облаков. С самого утра пошел мокрый снег и теперь скрипел под сапогами. Была суббота, горожане высыпали на улочки, как крупа из мешка.

Когда по проспектам Граниканта в сторону рынка промчались большие сани, запряженные тройкой, прохожие растерянно смотрели вслед. Бубенцы на упряжке задорно позвякивали, а копыта так резво стучали по мостовой, что снег искрами разлетался в стороны.

Извозчик, мужчина в почтенном возрасте, облаченный в тугое, явно не для него сшитое пальто, хмурился и стегал лошадей тонким прутиком.

На санях устроились двое. Удобно – только один: парень с белесыми волосами, сбритыми у висков, и прыщавым лицом. Совсем юнец, хоть и держался надменно, бросая на прохожих взгляд, полный ничем не обоснованной неприязни. Это был Маркус Лант, пронырливый сирота и талантливый стрелок двадцати лет от роду. Он курил самокрутку и мрачно хмурился каждый раз, когда не получалось дурацкое колечко из дыма.

Подле него, – а хотелось бы как можно дальше, но сани ехали слишком быстро, и она каждый раз скатывалась к нему, – сидела, кутаясь в пальто с пелериной, Лина Новак. Она шмыгала носом, нервно поправляла тонкие светлые косички. Хотела же ехать одна, а тут этот дурак привязался. Едва солнце встало, Лина, приодевшись, попросила извозчика приготовить сани.

И не было никакого желания ехать вместе с этим… с этим.

Маркус Лант вызывал рвотные позывы и девичье раздражение. В нем раздражало абсолютно все: грязные белые волосы, которые он так заботливо прилизывал, вечно зажатая в зубах сигарета и вонь от нее, глупая манера смотреть на всех исподлобья и постоянно смеяться. Он даже не смеялся, а хохотал, мерзко поджав обветренные губы. Лина с первой встречи поняла, что этот человек – абсолютно непробиваемый тупица. Она сама с трудом писала и считала, но, попав в достойное общество, тратила кучу сил и времени, чтобы всему обучиться. А этот увалень и не пытался. Жил и дальше дураком.

В первую их встречу так пялился на нее, чуть наклонившись, прищурив свои черные глазища, что Лина аж вся сжалась и едва не расплакалась. На нее многие смотрели, недаром она продажной девицей была, только взгляд этого придурка пугал. Одно присутствие Маркуса рядом вызывало у Лины чувство бесконтрольной тревоги. Самое отвратительное – от него не избавиться. Барон скорее отрубит ей голову, чем откажется от своего тупого, но верного помощника.

Когда господин уезжал, Лина обычно сидела дома, боясь куда-то выйти. Но сейчас январь, а у него скоро небольшой праздник, и надо бы купить гостинец. Закрывая глаза, Лина видела, как протянет ему руку, а в ней не ее сердце, потому что оно отдано давно, а подарок. Что барон скажет? Лина не могла представить.

– И какой черт тебя с утра пораньше вытащил? – пробурчал Маркус и снова задымил.

Лина дернула головой. Ей до жути не хотелось общаться с ним. У него даже голос был противный: огрубелый, хриплый из-за сигарет.

– Сидела бы дома, как положено.

– Кому положено-с? – подал голос извозчик. Он был человек простой и считал нормальным разговаривать с господами.

Маркус скривил рот, хотя тоже был слугой в доме, но все же ответил:

– Таким девкам, как она. Не вижу вообще причин отпускать ее куда-то.

– Ну-с, – усмехнулся мужик, – все бабы разные: кто-то дома сидит, а кто-то…

– Это не баба, – заявил Маркус, закидывая ногу на ногу. – Это паразит. Сам же знаешь! Она ничего не умеет и никому не сдалась. Шеф еще немного ей попользуется и выкинет.

Тут Лина не выдержала, резко привстала и схватила его за воротник.

– Он скорее тебя собакам скормит!

Маркус рассмеялся и легонько обхватил ее за тоненькую талию.

– Знаешь, что он делал недавно? – Его глаза стали узкими, как щель, а губы расплылись в мерзкой улыбочке. – Ухлестывал за девкой покрасивее тебя. Как думаешь, может, вышло у них чего? Или он ее, как тебя, лишь подержал рядом смеха ради? – Лина разжала пальцы. – Будь паинькой, Новак, и слушайся меня.

Лина визгнула, как зверек, когда он без лишних усилий отцепил ее от себя и усадил на место. Она прекрасно знала, что этот дурак еще и лгун. Не может человек, которого она так отчаянно любит, лицемерно предавать ее. Лина – его отрада, солнце, бескрайняя надежда! Пусть Маркус и дальше мелет чепуху.

Плохую компанию терпеть оставалось недолго. Вот они доедут до узкой улочки, там Лина прикажет остановиться. Когда мужчины начнут переговариваться меж собой, она незаметно скроется. Лина пока не сообразила, как именно, но знала, что точно сбежит. Уже сбегала. И не раз. Правда, ее всегда возвращали.

Маркус возвращал.

* * *

Вокруг прилавка со сладостями образовалась большая толпа. Продавец терялся и никак не мог разобрать, что кому нужно. Устало чертыхнувшись, он глубоко вздохнул и огляделся. Огромный рост позволял ему рассмотреть сразу всех.

В толпе явно выделялась форма Теневого сыска. Зимой она состояла из черного мундира с красной шнуровкой, черного плаща на меху и плоской фуражки с лаковым козырьком. Торговец, который искренне уважал смелых людей сыска, чуть склонился вперед и буркнул:

– Эй, малец, чего тебе?

Офицер Тихон Тарлецкий, невысокого роста, испугался: он-то думал, что придется ждать, пока вся толпень разойдется. Но быстро взял себя в руки и указал на свежую выпечку. Мягкие булочки пахли ягодами и топленым молоком. Тепло и сладко.

– Две, пожалуйста.

– Две… – эхом протянул кто-то, не скрывая едкой зависти. – А вы там неслабо живете!

«Если бы…» – подумал Тихон. Сегодня он получил скудное жалованье солдата, пересчитал монеты и понял, что этих грошей и на месяц не хватит. Благо есть где спать, да и обожаемая бабушка в беде не оставит.

Размышляя о солдатской жизни, Тихон смотрел в пространство перед собой и не слушал, о чем судачит толпа. Вежливо улыбнулся торговцу, взял булочки. Уже было развернулся, как краем глаза уловил странное движение. Легкую тень. И тут же кто-то визгнул:

– Грабят! Караул!

Тихон вздохнул. Это не его дело. Воришек всегда было много в Граниканте, и, несмотря на все старания княгини, число бедных не уменьшалось. Преступность бродила по улочкам города неуловимой кошкой.

Сделав шаг в сторону, Тихон вскинул голову и увидел, как торговец и еще пара мужчин обступили низенькую девицу. Она хлопала ресницами и удивленно таращилась вокруг. «Не похожа на вора. – Тихон подошел ближе. – Да и на бедную тоже». Платье выглядело совсем новым. На пышной розовой юбке, что напоминала перевернутый бутон, сияли серебряные нити, ворот был украшен кружевом, а пальто подпоясано широким ремнем. У нее явно были средства, поэтому странное поведение озадачило Тихона.

– И много она украла?

Торговец зыркнул на него.

– Рогалик.

– Сколько?

– Четвертак.

Тихон не любил тратить деньги, но лицо несчастной было мертвенно-бледным от страха. Он достал монету из кармана.

– Возьмите. Наверное, барышня забыла заплатить.

Сжав деньги в кулаке, торговец хмыкнул и отпустил воровку. Тихон был практически уверен, что она сразу же повалится, но та ловко переступила ножками и отошла в сторонку.

– Если желаешь новых ощущений, – с расстановкой произнес Тихон, и морозный пар вышел из его рта, – то не стоит воровать у всех на виду.

– Воровать? – Голос у нее, оказалось, был звонкий. – Но я не воровала!

– Ага. Ты просто взяла чужое и не заплатила.

– Я не вор! – вскрикнула она, сверкнув васильковыми глазищами.

Тихон замер, желая хорошенько ее рассмотреть. Ниже его, худая и белокожая. На голове – смешная розовая шапка, что скользила по белокурым волосам дорогой атласной оборкой.

– А что ты делала? – мягко полюбопытствовал Тихон, уже чувствуя, что она может ответить.

– Я просто захотела есть.

– А-а-а…

Ну да, конечно. Он усмехнулся, дернув себя за аккуратные усики. Скорее всего, она выставляется напоказ только в редких случаях. Ее берут, наряжают в платьица, крутят, как статуэтку балерины, и говорят, какая красавица уродилась.

– Где твоя прислуга?

– Я тут одна, – нахмурилась она. – Я… – запнулась, словно не знала, достоин ли он ее объяснений, – ищу подарок очень дорогому человеку, хотела купить какой-нибудь амулет, но проголодалась…

– И просто взяла себе еды, – закончил Тихон, вздыхая.

Его это позабавило. Хоть девчонка и выглядела как его ровесница, повадки и голос у нее были совершенно чудные. Она излучала такую наивность, что двадцатилетний сын дворянина Тихон Тарлецкий, который уже вкусил горький хлеб земного ада, резко ощутил себя невероятно старым.

– Да. Я подумала, что рогалик можно взять.

Она была так спокойна и уверена в том, что не сделала ничего плохого, что Тихон сам перестал видеть логику.

– А деньги?

– У меня нет денег. Важный мне человек всегда покупает все, что я захочу. – Она усмехнулась. – Я даже никогда деньги-то в руках не держала.

Тихон хлопнул светлыми ресницами и внимательнее посмотрел на чудачку. Может, и правда кукла? Совершенно пустая, ничего не смыслящая? И есть у нее хозяин, который трется рядом, балует ее и на свет не пускает. Тихон качнул головой: мысли эти были запредельно тоскливые и гадкие.

– Как звать-то тебя?

Он бы не удивился, если бы она назвала себя длинным диковинным именем, но не угадал.

– Лина Новак. Я из простых, так что можно по имени обращаться.

– Лина? – Тихон глупо переспросил. – Хорошо. А я – Тихон Тарлецкий, но умоляю, без светлостей и сударей. Если хочешь, я провожу тебя до… куда тебе надо, а?

– Я ищу подарок. Ты же не откажешь барышне в просьбе и поможешь? – Лина мелодично засмеялась и легонько коснулась его плеча. – Я не займу много времени. Просто пройдись со мной по этим магазинчикам. А потом меня найдут.

Фраза показалась Тихону странной, и он приподнял бровь.

– Маркус, – мягко улыбнулась Лина, но от Тихона не скрылось, как резко похолодел тон голоса и как сжались пальцы в маленький кулак. – Его помощник, он всегда быстро меня находит, чтобы вернуть.

Не проводить. Вернуть. Не отвести. Вернуть.

Тихон медленно моргнул. Чувство было такое, словно он смотрел на очень красивый дорогой рисунок, но с каждым мгновением, с каждым новым снятым слоем краски выяснялось, что холст целиком покрыт копотью.

А Лина уже развернулась и качнула головой, зазывая его за собой. Легкая, игривая красавица. Снег хрустел под ее сапогами, как сахар. Тихон пошел следом. У него было немного времени, да и Лина показалась ему интересной – не как девушка, а как книга, написанная на незнакомом, но дивном языке.

– Я выгляжу глупой? – Голос ее вдруг зазвучал очень зрело и холодно.

– Да я не… – Тихон запнулся.

Лина остановилась и повернулась к нему. Визуально ничего не изменилось, но Тихон отчетливо вспомнил, что эту хрупкую девушку не провожают домой, а возвращают.

– Знаю-знаю, выгляжу младше своих лет и веду себя как дура. Не думай, что первый смотришь на меня так. – Она шмыгнула красным носом. – Все смотрят. Но ты чуть иначе. – Она закусила тонкую губу. – Ты глядишь по-доброму. Это хорошо.

– Ты странная, – прямо сказал Тихон и тут же пожалел: слишком резко.

Но Лина только чуть дернула головой и отвернулась.

– Ты будешь смеяться, – сказала тихо.

– Нет. Уверяю тебя, не буду.

– Обещаешь?

– Да.

Лина сделала короткий шаг вперед, снег мягко отлетел в сторону от ее подошв.

– В моем доме живет что-то темное и злое.

Он сразу понял, что Лина имеет в виду нечто одушевленное. По этому невесомому трепету в голосе, по тяжелому вздоху.

– Как это? Ты имеешь в виду привидение?

Лина тоненько засмеялась:

– Нет, точно нет. Но я не могу сказать больше.

Тихон уже пожалел, что пошел за ней, и вздохнул. Либо сумасшедшая, либо лгунья. Не ясно, что страшнее. Хотя, если бы она рассказала чуть больше, он, может, и поверил бы.

– Ты боишься? – спросил и посмотрел так уверенно, словно был готов прямо сейчас с мечом защищать несчастную.

Разговор казался чудным. Тело мерзло на холоде. Пора сворачиваться.

– Я просто чувствую в доме большое зло, и оно точно живое. Знаешь, как будто огромный спрут, который оплел щупальцами каждый уголок и теперь молча смотрит на жильцов. За себя совсем не боюсь, мне за моего барина страшно.

Тихон не понимал. Ничего, вообще ничего не понимал.

* * *

Дым невесомым кружевом поднимался к небу. Вместо красивого голубого цвета Маркус Лант видел серое, вместо пестрой рыночной толпы – черно-белые силуэты. В мире буйных красок Маркусу не досталось ни одной.

Два года назад

– Позвольте-с. – Суетливый официант подхватил тяжелое пальто гостьи и проводил ее к столу.

Баронесса Кристина Верденберг пришла одна, и это вызвало недоумение среди персонала и гостей ресторана. Даже повар, услышав беседу половых, выглянул из кухни, чтобы окинуть взором зал. Бордовый узорчатый ковер, мягкий, как гусиное перо, тяжелые занавесы, картины – несомненно, оригиналы, круглые аккуратные столики – это, бесспорно, лучший ресторан Граниканта, и вход сюда предполагал безумно высокий доход. В «Рюссо» ходили правители, бароны и министры, магнаты и те, перед кем не смели закрыть двери. Кристина была дочкой гениального архитектора, владела внушительным богатством и состояла в браке с человеком, чье имя произносили шепотом, мысленно расшаркиваясь. Но в тот день барон Верденберг не пришел с ней, и посетители ресторана разом выдохнули.

Сообразительный хозяин заведения тихонько подманил к себе Маркуса.

– Будь вежлив, словно с родной матушкой говоришь.

Маркус, который все время ходил с очень кислым лицом, кивнул и быстрым шагом пересек зал. Ему до одури не нравилось быть обслугой, но здесь отлично платили, поэтому он терпел.

– Баронесса уже выбрала, что заказать?

У него был отличный услужливый тон и взгляд раба, готового к любым требованиям. Кристина расправила плечи. Сверкнуло золотое ожерелье на ее шее.

Ее темно-бордовые губы были плотно сжаты, а лицо не выражало ничего, кроме дикой всепоглощающей скуки. Она словно наказывала себя за что-то и, судя по утомленному лицу, по ленивым движениям, очень сильно.

– Бокал вина и салат с грибами и теплой телятиной. Не солить.

Маркус переступил с пятки на носок:

– Что-нибудь еще?

– Если захочу, позову тебя. А пока – пошел прочь.

Маркус вздрогнул, как от удара хлыстом. Впервые ему не просто приказали – к нему отнеслись как к шавке и пнули ногой. Без применения власти или силы. Она даже не смотрела на него. Это показалось ему таким прекрасным и сильным, что до кухни он дошел в крайне взволнованном состоянии.

Может, это и искал? Власть и деньги. Власть и деньги. Стать нужным для человека, который поможет получить ему желаемое.

В дверях Маркус едва не столкнулся с другим официантом.

– Задумался, придурок, – протянул тот елейным голосом. – Что, снова сорвешь «чай»?

– Отвали.

Ему преградили рукой путь.

– Это Кристина Верденберг, – шепот у самого уха. – Ты, олух, знаешь, кто это?

– Нет.

– Женушка того самого. Если ей что-то не понравится, нас тут всех повесят и расстреляют. Последовательность верная, ее муженек тот еще псих. А твою требуху будут подавать как главное блюдо.

Маркус безразлично дернул плечом. Зашел на кухню и передал заказ повару. Стал ждать, прислонившись к стене. Суета, которая возникла из-за появления баронессы, ему определенно понравилась. Повар толкнул тарелку с салатом – делалось быстро, ингредиенты простые.

Маркус уже собрался возвращаться в зал, не желая заставлять Кристину ждать, но официант, который его бесил, снова возник рядом.

– Может, она угостит тебя объедками со своего стола, если будешь лапочкой.

Разворот на каблуках. Пальцы, сжатые в кулак, с размаху врезались в нос. Смачно хрустнул хрящ, разлетелись по сторонам брызги крови. Маркус схватил коллегу за ворот и прошептал одними губами:

– Я спешу. Извини, что не могу сейчас разломать твой череп. Поговорим потом.

Совершенно спокойно, будто ничего не было, Маркус вышел в зал. Он двигался быстро, без лишней суеты. Чинно поставил тарелку напротив гостьи и сделал шаг назад, собираясь идти за вином.

Кристина взяла вилку и посмотрела на блюдо. Среди свежей зелени салата, моркови и жареных грибов выделялись алые капли.

– Ты, – она заговорила с паузами, словно подавляя тошноту, – не увидел здесь кровь?

Маркус медленно качнул головой. Для него кровь – это что-то соленое и горячее.

– Слепой, что ли? – Кристина бросила на него удивленный взгляд. – И как тебя взяли на работу?

Маркус поджал губы. Обычно он не терпел подобного в свой адрес, но сейчас ощутил запах ее денег и заткнул гордость.

– Убери, – велела баронесса. – Поверить не могу! Эта бестолочь принесла мне грязную тарелку. – Она огляделась по сторонам, словно в поиске поддержки. – Кровь, представляете?

Маркус усмехнулся и посмотрел на нее повнимательнее. Сложно было определить ее возраст: морщин нет, только крошечная складка на лбу – как карандашом мазнули. Но баронесса бесспорно была красавицей.

– Не серчайте, госпожа. Не заметил я. В самом деле худо вижу.

Маркуса как-то угораздило пятого февраля родиться у чумазой злой бабы и ее муженька-подлизы. Он был их вторым ребенком, поэтому все прошло быстро, разве что на простыне остался коричнево-красный след испражнений. Муж суетливо подхватил младенца и обернул его рваным полотенцем, которым пять минут назад вытирал пот с прыщавого лба жены.

У новорожденного были белые волосики и глаза, которые он с трудом открывал. Позже как-то свыкся и взглянул на мир, безвольно хлопая черными глазами – отцовскими. Эти глаза он будет, конечно, ненавидеть всю свою жизнь.

Но сейчас впервые Маркус признал, что эта ненависть взаимна.

– Я не различаю цвета.

Красивые глаза Кристины на мгновение расширились. Но Маркус не видел их зеленого цвета, а только тоскливую серость. В ее взгляде мелькнуло что-то, смутно похожее на жалость, и уголки губ поползли вниз.

– Фортуна бывает жестока. – Она постучала аккуратными ноготками по скатерти и вскинула голову. – Как звать-то тебя?

– Мое имя Маркус Лант, госпожа, и я к вашим услугам.

Был бы правда собакой – замахал бы хвостом.

– Ты не из трусливых, – заметила Кристина и посмотрела на него совершенно спокойно, словно ничего не произошло. – Другие уже бы ползали тут на коленях, а ты держишься. – Она взяла салфетку и вытерла кровь с тарелки. – Тебе нечего делать здесь, Маркус. Приходи в дом на холме и скажи, что хочешь служить моему мужу.

Маркусу сразу стало не по себе. Точно увидел серое надгробие с высеченным на нем собственным именем.

4. Деконструктивизм

Едва рассвело, Флориан отправился на рынок. Торговцы бегали вокруг, разнося груженые ящики, кричали друг другу. Люди толкались, от них пахло то едой, то чем-то затхлым. Узкие ряды мешали удобному проходу, а пузатые бабки, которые звали попробовать их «удивительные пирожки только из печи, сынок!», вынуждали ускорить шаг.

В лавке было просторно. Вдоль стен, словно невесты на смотринах, стояли мешки с крупами. Флориан подошел ближе, подцепил двумя пальцами шершавую ткань и пригляделся: пшено хорошего желтоватого цвета, чистое, пахло чуть-чуть сладко.

– А вы рукой, барин, – посоветовал румяный продавец в белой просторной рубахе. – Зачерпните горстку и понюхайте.

Флориан поморщился, хотя пшено действительно выглядело очень неплохо, а в сравнении с той гадостью, что они закупали прежде, идеально. Он уже хотел узнать цену, как продавец бросил в сторону:

– Если надо помочь с выбором или чего, кликните меня.

Флориан заметил, что магазин делится на два отсека: в одном – крупы, а в другом – ряд полок с пузатыми цветными банками.

Словно уловив его взгляд, продавец спешно пояснил:

– Жена моя заготовила вареньице, вот и продаем.

Не хотите глянуть, господин? Хорошее-с.

– Нет. Не хочу.

Продавец кивнул. Видно, сразу понял, какой человек перед ним. Этот вряд ли будет покупать варенье, но предложить надо было. От него не убудет.

– Если куплю шесть мешков пшена, за сколько отдашь?

Обычно покупали половину. Еще чаще – ничего. Услышав вопрос, продавец аж побелел и судорожно стал высчитывать в уме итоговую сумму.

– Двести сорок устроит? – предложил Флориан.

Синие колючие глаза смотрели так требовательно, что мужчина медленно кивнул.

– Несомненно, устроит!

– А что доставка? – не сбавлял напора Флориан, который терпеть не мог делать закупки, которые даже не были его работой. – Сколько будет стоить доставка до штаба Теневого сыска? Или надо самим?

* * *

Сливовое и брусничное.

Малиновое и клубничное.

Красное, бордовое, фиолетовое.

Между банками с вареньем небольшие промежутки, и видно, как в другом отсеке ходят покупатели, как лихо пытается накрутить цену торгаш. Видно, как из распахнутых окон в зал влетает снег и оседает на подоконнике, как Флориан Винклер присматривается к крупам и морщится, просчитывая сумму.

Когда Гретхен Альбур увидела его черные кучерявые волосы, то чуть отодвинула банку с малиновым вареньем и подождала, пока он заметит ее.

Она смотрела на него пару секунд, а потом сделала шаг назад и скрылась из виду.

* * *

Флориан не хотел играть роль, которую ему отвела Гретхен. Он вообще не хотел ничего. И если Гретхен думала, что Флориан подойдет к ней, то она полная дура.

Флориан пообещал продавцу, что за товаром прибудут солдаты, и вышел на улицу. Были вещи, которые вызывали у Флориана ощущение глубокой неприязни, когда хотелось задержать дыхание: высокомерие чванливых аристократов, обляпанные сапоги после дождя, слишком громкие звуки, бессмысленная жестокость, в конце концов. Список раздражающих вещей занял бы добрую пару страниц. А внизу размашистым курсивом обязательно было бы указано, что комиссар не выносил надоедливых мух, которые не знают, когда остановиться.

Он развернулся так резко, что Гретхен, которая выходила из лавки вслед за ним, пришлось отшатнуться.

– Надеюсь, выходка в лавке вызвана только твоим хорошим настроением, а не попыткой привлечь внимание, – холодно сказал Флориан.

Широкие брови удивленно поползли вверх, она опустила ладонь в небольшую сумку и достала блокнот.

Странно, что мы вообще увиделись.

– Все едят, – сухо обронил Флориан. – Можно ли считать совпадением встречу в бакалее?

Гретхен перелистнула страницу.

Обдумал мое предложение?

Ушла секунда, чтобы понять: девица настолько самоуверенна, что назвала свою просьбу пожить в штабе предложением. Эта беззастенчивая наглость заставила комиссара недолго молча наблюдать за ее самодовольным лицом. А потом на выдохе, устало, произнести:

– Не имею привычки тратить время.

Это будет выгодный уговор, я говорила.

Флориан мысленно усмехнулся. Говорила. Было в простом глаголе что-то печальное. Но Гретхен, казалось, не придала этому значение. Перелистнула страницу еще раз.

Не более недели, слово даю.

– Для меня интересы Теневого сыска – это вещь первостепенная, и здесь…

Гретхен внезапно шагнула на ступеньку ниже, поравнявшись с ним. Держалась чинно и уверенно, будто до сих пор оставалась наверху. Подняла раскрытый блокнот.

Умоляю!

Флориан тряхнул головой – терпеть не мог жалкие мольбы, терзания несчастных. Он уже хотел отрезать все пути и сказать, что тема закрыта сейчас и впредь, но заметил странное: в руках Гретхен не было карандаша или ручки. Винклер настороженно посмотрел на нее.

– Ты же не… – С легкостью выхватил блокнот и стал быстро его листать, чувствуя, как внутри плавно вздымается что-то тяжелое и злое.

Вы даже не заметите.

Обещаю, что не буду путаться под ногами!

Нет, вы не правы, я не пытаюсь вас подкупить.

Просто неделю – и вы больше не увидите меня.

Синие глаза невольно расширились.

– Ты что, – он уставился на нее, пытаясь разглядеть на девичьем лице крохи смущения, – написала себе речь заранее?

Она ни капли не переменилась: не закусила нервно губы, сгорая от стыда, не поморщилась, не покраснела. Так и стояла перед ним, сияющая спокойной уверенностью. Любой бы смутился или отвел взгляд, Гретхен же обиженно дернула нижней губой и протянула руку за блокнотом. Отлистала еще несколько страниц, достала из кармана карандаш и торопливо вывела:

Я думала, у нас будет мало времени и ты не захочешь слушать.

Флориан вначале заметил нелепое «слушать», потом – как резко исчез тон мольбы. Кажется, подготовка была нужна ей, чтобы отодвинуть гордость в сторону и опуститься до унизительного прошения. Такая хитрая, совершенно наглая манера поведения, от которой сразу же хотелось избавиться адекватному человеку, показалась комиссару кривым отражением солдатской прямолинейности. Гретхен знала, чего хочет, и была готова играть по-крупному, только бы получить все. Лишенная речи, она прекрасно осознавала, что в этом мире снисхождения ждать не стоит, и вырывала удачу зубами.

Мелкий колючий снег падал за шиворот. Флориан тряхнул воротник и заметил, как, тая, снежинки оставляют темные пятна на плечах его пальто. Почему-то вспомнил мать, которая стояла перед ним в залатанном плаще, дрожала, как веточка под тяжестью белого покрывала. София протягивала руку и манила сына к себе, умоляя, чтобы он не гулял так долго, а то ей пришлось искать его целый час. Флориану было стыдно, очень стыдно, и он, хватая ее тощее запястье, видел, как посинела от мороза кожа. И они шли домой, сминая изношенными ботинками грязный снег.

Флориан почувствовал, как его вытолкнуло из воспоминаний, вздохнул, потому что ощущение было такое же, как и при погружении в реку, срочно требовался воздух.

– Те, кто живет в замке сыска, обязаны рисковать собой и встречаться с Венцом. – Он не смотрел на Гретхен. – Да, есть и гражданские, но это люди, без которых мы не можем: врачи, повара, даже ветеринар. Замок скорее развалится, чем станет подобием постоялого двора. – Флориан пригладил аккуратный меховой воротник. – Поэтому больше не трать ни мое, ни свое время.

Он чувствовал ее взгляд на себе, прекрасно видел, как горят голубые глаза, как сосредоточено внимание. Гретхен ловила каждое его слово, жадно прислушиваясь к интонационным переливам.

– Оставь свою навязчивую идею.

На мгновение Флориану показалось, что она смиренно приняла его слова, а потом он заглянул в сверкающие глаза и коротко выдохнул, понимая, что эта мысль – ерунда.

Ни черта Гретхен не приняла.

* * *

«Пока Жандармерия бездействует, а власти, кажется, заняты совсем другим, в Граниканте случилась новая беда. Вечером в четверг исчезла Римма Солерова. Ее мать обратилась за помощью и к нам.

«Газета Горинова» просит всех сознательных граждан: если вы видели Римму, обязательно сообщите по указанным адресам».

Агнет Ренн свернула газету и устало посмотрела на брата: мужчина пил кофей, сосредоточенно поглядывая на разложенные перед ним карты.

Было около восьми утра, Ренны решили не тратить время зря и собрались обсудить планы. Газету Агнет нашла на подоконнике, раскрытую и измятую. Юстину из-за парализованной руки было сложно держать что-то объемное, поэтому он и помял одну из сторон. Читать свежую прессу им обычно некогда, поэтому Агнет удивилась. Да и раскрыта газета была не на важных для сыска новостях. Мало ли, сколько этих одинаковых смазливых девиц исчезает? Люди мрут как мухи, расплачиваясь за чужое барство, девчонки в поисках лучшей жизни падают все ниже и ниже. Бездна давно разевает свою пасть и алчно чавкает, радуясь новой жертве. Агнет не утратила сердечности, работая в сыске, и не стала хладнокровна, просто всегда были вещи, которые при грамотном сравнении теряли свою ценность.

Чуть поморщившись, Юстин оторвался от карты и внимательно посмотрел на нее.

– Говори.

Она встрепенулась и взмахнула рукой, украшенной тонкими серебряными браслетами.

– О чем, дорогой мой?

– У тебя лицо такое, – Юстин нарисовал карандашом в воздухе круг, – будто ты сейчас лопнешь, если не скажешь.

Агнет слабо дернула плечом, глубоко вздохнула, будто пыталась разом втянуть в себя все помещение, и быстро-быстро произнесла:

– Ты думаешь, в этом есть что-то необычное? – И чтобы Юстин сразу понял, показала пальцем на газету. Со страниц на них смотрела черноволосая девушка.

– С чего ты взяла?

– На следующей странице огромный текст про оружие, над которым сейчас работают. А ты остановился тут. Чем тебя так заинтересовала эта статья?

Юстин слабо кивнул, явно понимая, что отмахнуться не выйдет.

– У меня чутье.

Он сказал это спокойно, но Агнет, вздрогнув, отшатнулась. С губ слетел смешок.

– Ты шутишь? Юстин, какое, ко всем чертям, чутье?

– А такое. – Он отвел здоровую руку в сторону. – И со мной иногда бывает, сама знаешь.

– Если дело касается Венца! – раскатисто воскликнула она, чувствуя, как волнение постепенно вспыхивает в груди.

– Что бы ты сейчас там ни думала, – предостерегающе начал Юстин, – все со мной нормально.

– Ладно, – Агнет кивнула и рухнула на стул. – Я тебя слушаю.

Он плавно отодвинул от себя карты и встал. Обошел стол, о чем-то раздумывая.

– Сколько пропадало людей раньше?

– Много, – задумчиво ответила Агнет, поправляя юбку из голубого гродетура. – Да у нас тысячи живут без регистрационных документов, и их никто не считает.

– В точку, – взмахнул указательным пальцем Юстин. – Теперь-то понимаешь?

Агнет прищурилась. Ее гениальный мозг уже подкидывал одну идею за другой, и мысли хаотично носились, создавая нужную картину.

– Тебя волнует, что всем были безразличны смерти и исчезновения, а тут написали?

– Да.

Она снова кивнула. В чем-то Юстин прав, но все же оставался один простой вопрос.

– А при чем здесь мы?

Юстин замер посреди комнаты и вскинул голову так, что длинные седые пряди опустились до самой талии. Вздохнул.

– Я пока не знаю, Агнеша. Но что-то происходит. – И, заметив ее скептический прищур, добавил: – У меня правда чутье.

* * *

Старая Астрид не помнила себя молодой. Память ветшала, а когда-то весомые события превращались в совершенно незначительные. Но Астрид не беспокоилась, словно зная, что у нее есть вещи, которые в миллион раз важнее. Точно земная жизнь всего лишь ширма для более ценного.

У Астрид есть обязательство.

Будни она проводила за готовкой или за прялкой. Натягивала шерсть, осторожно гладила упругие нити, крутила колесо, покачивая головой в такт. Сколько себя знала, Астрид всегда любила работать руками, придумывая новые узоры. Иногда замирала, чтобы полюбоваться ими, и сама поражалась, как красиво получается.

Прохладным февральским днем Астрид готовила в чугунном горшке корни солодки. Ее напитки знающие люди назвали бы «ведьмовскими», но она только хохотала. По скромному жилищу распространялись приторные ароматы. Астрид была в необычайно хорошем расположении духа, мурлыкала детскую песенку и потому не расслышала скрежета в чулане. Звонко взяв высокую ноту, Астрид захлопнула рот и наконец замолчала. Услышала.

– Что такое? – спросила она себя.

Шаркая, добралась до чулана, открыла дверку и посветила свечой: в углу сидела, поджав длинный хвост, крыса. Астрид удивленно вскинула лохматую бровь.

– Не думала, что явишься так рано. Еще ничего не готово.

Ее голос стал зычным и совсем молодым, словно вмиг исчезли и старость, и время. Астрид придержала дверь, запуская крысу в основное помещение. У грызуна была гладкая серая шерстка и черные с золотым блеском глаза. Крыса совсем не боялась и ловко забралась на стул.

– Как всегда, наглая, – всплеснула руками Астрид. – Может, и правильно, что с тобой такая беда приключилась.

Глаза крысы вспыхнули золотом.

– Из-за твоей бестолковости у меня столько проблем!

Варево в котле зашипело. Астрид, не шевелясь, бросила строгий взгляд на огонь, и тот послушно потух. Крыса дернула хвостом.

– Иногда и мне лень, – пожала плечами старуха. – Но я стараюсь не тратить силы попусту. Мы теперь просто наблюдаем, дорогая, ибо то, что уже натворили, вряд ли легко закончится. – Она подошла ближе и по-деловому закатала рукава шерстяного платья. – А коли ты заявилась, потому что хочешь решить все поскорее, я тебя огорчу. У барона слишком много силы, и я не могу с ним сладить. Ты вывернула его судьбу.

Интерлюдия

Человеку нужен человек, а Густав Верденберг был практически святым.

Судьбы переплетались, линии скручивались плотным жгутом, и всюду человек был связан с кем-то. Рожденные в семье приговорены к тесным узам с родителями, потом, взрослея, обретают другую родню, чтобы приговорить к вечному циклу уже кого-то другого. Так круг за кругом.

Но Густав появился на свет с дрянной червоточиной. Маленький, почти незримый изъян, заметный только носителю: стоило ему чего-то сильно захотеть, все сразу летело в руки.

Отец Густава – простой жандарм, который ни разу не побывал на настоящем, боевом задании и до самой смерти мечтал о наградах. Мать – учительница музыки, вхожая в дом губернатора. Червоточина ребром ладони перемкнула тонкие ниточки, ведущие его к родительскому блеклому мирку.

В отрочестве Густав часто бродил по развалинам. Мать всегда говорила, что он однажды расшибется. А мальчишка смеялся. Он был ловким и сильным, прям как идеальный будущий солдат, только в военные никогда не метил. Слишком уж напрасное и жалкое занятие, по его мнению.

В тот особенный раз Густав добрался до развалин ближе к темноте. Ноги скользили по замерзшим лужам. Дома на окраине всегда манили тишиной и опасностью. Густав ощущал, забираясь сюда, как его сердце трепещет от восторга. Укладываясь эмбрионом на грязном полу, он переживал чувство невероятной тревоги, смешанной с эйфорией.

Раздался тихий скрип. Зашуршало негромко внутри дряхлой стены, и, как из шляпы фокусника, из черной норки вылезла худая крыса. Встала на задние лапы, принюхалась. Густаву это не понравилось. Когда грызун продвинулся чуть дальше, он бросил в него зажженную спичку. Огонь перекинулся вначале на сухие доски, затем на шерсть. Животное даже не пошевелилось. Так и смотрело на мальчика маленькими черными глазами с золотыми переливами.

Густав ощутил боль в груди. Увидел и солнце, и свет, и темноту ночи, и звезды – такие крупные, что были величиной с монеты, и глаза всех матерей, и собственное бьющееся сердце. Крыса превратилась в пепел, огонь погас, а Густав стоял, растерянно хлопая ресницами.

Он долго помнил блеклый образ мамы: выдрессированная самка, скучная особа, всю свою пустую жизнь учтиво воркующая с чиновниками и богачами. У нее, жалкой и усталой, ничего, кроме приглашений в губернаторский дом, и не было. Кое-как она закалывала дрожащими руками мягкие волосы, затягивая пучок так, что спереди появлялись уродские залысины. На нее, помимо супруга, никто никогда не глядел, да и муж оборачивался на ее зов, скорее всего, исключительно из жалостливого долга – и даже не перед ней, а перед самим институтом брака. Мать, которая прожила сорок лет замужем, умерла в пустой холодной кровати – на краю жизни осталась почти без рассудка и все силилась вспомнить важных ей людей. Имя мужа так и не всплыло в памяти.

Еще была первая слепая влюбленность. Они жили на одной улице, и Густав бегал за ней, чтобы дернуть за толстую, размером с запястье, косу. Девчонка пела в хоре, и Густав караулил ее у церквушки, чтобы крикнуть вслед колкость. А иногда, забравшись на пустой ящик, пялился в пыльные окна церкви. Девчонка была худенькой, в свои тринадцать выглядела на одиннадцать. Но когда раскрывала рот и мрачная церковь заполнялась ее раскатистым сопрано, кожа Густава покрывалась гигантскими мурашками. Он в этот сильный, тягучий голос влюбился раньше, чем в девчонку. Полтора года носился за ней приставучим фигляром, кривлялся и бросал ехидные замечания ей под ноги вместо цветов. Спустя, кажется, вечность, когда они оба стали взрослыми, он встретил ее случайно в Кинзаре: она была дурна собой, молчалива. И тогда, глядя на то, как его большая первая влюбленность обратилась в тучную бесцветную бабенку, он понял – красота ничтожна.

Густав влюблялся и забывал наутро, сходил с ума и лечился новой подругой. Менял женщин на других женщин. В итоге имена сливались в одно – ненужное. Все симпатии, взгляды, липовое кокетство, жжение в области сердца – кому это нужно? Лучшие куртизанки Граниканта могли дать столько нежности и тепла, сколько любимая не даст и за всю жизнь. Густав отринул само понятие любви, поставил крест на всяком романе, помыслив, что это единственный разумный выход, чтобы избежать мук прижизненного ада. Когда решение было принято, он, конечно же, влюбился.

Ему исполнилось девятнадцать лет, и Густав, оставив все на родной земле, перебрался в Граникант. Он был необычной внешности, и это тоже одна из помарок судьбы: скучное, бледное лицо матери, невысокий рост и несколько шрамов, что пером зачеркнули его левую щеку. Когда брился, глядел на себя и думал: какой урод! Но все это оборачивалось чем-то искусно притягательным и волшебным, вынуждая женщин смотреть ему вслед, не скрывая страстного придыхания.

В Граниканте, едва попав в город, он сразу влился в разношерстную шайку. Молодые, дурные лица, шум и гам, напыщенное желание выжить и стать больше, чем пыль. Они бродили по городу, спали где придется и ели что найдут. Густав еще не совсем понимал, зачем сросся с ними.

В той банде обосновалась цыганка. У нее были черные с серебряным блеском волосы, которые она заплетала в тонкие косы, чуть раскосые карие глаза и крупные веснушки на смуглом лице. Цыганка была молчалива и практически ни с кем не общалась, но на все вылазки ее брали и всегда смотрели с поразительным уважением, будто настоящим лидером считалась она. Густав, который привык к тому, что девка исключительно для развлечений, все крутился рядом, приглядывался. Цыганка носила длинные широкие платья, играла на тонкой дудочке и, когда смотрела, всегда наклоняла голову чуть-чуть набок. В ней не было ничего красивого, но за ней, как за птицей, хотелось наблюдать.

Однажды ночью, когда банда разбила небольшой лагерь под каменным мостом и ела накануне украденных куриц, он наконец собрался и подошел к ней. Протянул руку, делая вид, словно прежде они не были знакомы:

– Густав, я тут новенький. А ты давно?..

Она замерла, держа в руках жаренное на костре куриное крылышко, медленно подняла взгляд.

– Я тут с начала.

Он не знал, как давно основалась эта банда: может, год назад, а может, десять.

– Ты хорошо знаешь шефа? – осторожно спросил, поглядывая на лидера – худого парнишку в черной куртке, что напыщенно рассказывал остальным старенькую байку. – Или того, кто был до него?

– Допустим, – она вытерла жирный рот широким рукавом и усмехнулась. – Я была.

Огонь отражался в карих глазах цыганки. Густав опустил голову, чтобы лучше разглядеть ее.

– Иди-ка сюда. – Она протянула ему руку, предлагая сесть рядом. – Я покажу тебе кое-что.

Густав сел так близко, что их бедра соприкоснулись, но отодвигаться было бы глупо. Она засунула руку в складки юбки и через мгновение достала колоду старых, потрепанных карт.

– Я подарю тебе пророчество, о котором ты никогда не сможешь забыть. Садись и слушай меня, Густав.

Когда она держала его руку и заглядывала в широко распахнутые от волнения глаза, Густав чувствовал, как каждое сказанное слово пробирается в него паразитом.

Ветки трещали в огне, другие члены банды что-то бурно обсуждали. Густав не мог отвернуть голову и посмотреть на них. Все его сознание было приковано к цыганке напротив, вернее, к ее словам.

В какой-то момент ему показалось, что она шутит и вот-вот весело рассмеется, но цыганка, поглаживая тыльную сторону его ладони, несла пророчество.

Когда замолчала, Густав не мог пошевелиться и еще пару минут молча смотрел на нее.

– Это правда? – выдавил, когда вернулись силы и морок спал.

– Что, мой хороший? – лукаво улыбнулась цыганка.

– То, что ты сказала мне.

– Я сказала всего три вещи. И это не правда и не ложь. Это то, чего тебе не миновать. Ведь предсказания можно изменить, а всякие пророчества крепки, как гранит.

Густав поморщился:

– Ты хоть раз ошибалась?

Цыганка смотрела на него с таким пугающим сожалением, словно правда видела его жизнь, что так неумолимо тянулась от родительского дома до гроба.

– О нет. Мои пророчества всегда сбываются. Это же не лотерея на ярмарке, – она криво усмехнулась.

Густав медленно кивнул. Опустил взгляд и заметил, что до сих пор держит ее за руку. Вздрогнул, испытав почти смущение. За спиной раскатисто смеялись товарищи, главарь хрипло рассказывал старый анекдот. Густав хотел пойти и послушать, но цыганка потянула его за ткань брюк.

– Женщины принесут тебе только разрушение.

Густав схватил ее за руку, и цыганка, выпадая из транса, моргнула.

– Значит, мне придется разрушить их раньше.

Больше они не разговаривали. Густав вышел из банды через неделю, осознав, что не нуждается в коллективе, а цыганка осталась. Как остались и ее слова, произнесенные той ночью у костра. Густав, как бы иронично ни относился к гаданию, с каждым прожитым днем все больше и больше проникался ими. В итоге пророчество сожрало все, что было до него или могло появиться после.

Перешагнув через сорок лет, Густав смиренно признал, что у него есть все. Абсолютно все. Просторный дом мечты – его мечты: с большими светлыми окнами, тяжелыми занавесами и уютно скрипящими половицами; выдрессированная обслуга, которая трусливо опускала головы, когда он шел мимо; подчиненные – горстка разбойников, что слушалась беспрекословно. Большой обеденный стол – не сказать, что важная деталь в калейдоскопе идеального бытия, но, черт, как же приятно сидеть за ним, раскинувшись на стуле из красного дерева. И всегда подавалось множество блюд, которые сложно найти на обычном рынке, но Густаву доставляли самое лучше и свежее: мясо со скотобойни, теплое молоко с фермы, ароматные фрукты. Он брал крепкое яблоко и сжимал в руке, любуясь глянцевым блеском. Мать с отцом даже не пробовали такие красные и сочные, да и не мечтали. А он все получил. Не напрягаясь. Просто так должно было случиться. Тот мальчишка, что сжег крысу в брошенном доме, впитал все, что жизнь ему дала, и радостно устроился среди роскоши и достатка.

Но самое прекрасное, что с ним случилось, – его женщины.

Когда начался ужин, Густав спустился из кабинета, еще на лестнице улавливая аппетитный запах. В зале уже не было слуг, но он слышал, как на кухне гремела посуда. За столом его ждала возлюбленная супруга, которая с каждым днем, вопреки возрасту, становилась все краше: густые волосы собраны в прическу, накрашенные рубиново-красной помадой губы плотно сжаты, на пальцах блестят драгоценные камни. Густав подошел сзади и опустил ладонь ей на шею, легонько касаясь выпирающего позвонка.

– Ты такая красивая, – прижался сухими губами к коже, и она задержала дыхание. – Почему не носишь ожерелье, что я подарил?

Она вздохнула и опустила лицо, будто подсказка была написана на тарелке.

– Оно тяжелое, и мне неудобно.

– Брось, Кристина, тебе оно очень идет. Прошу, в следующий раз обязательно надень его перед ужином. Хорошо?

Она, разумеется, сделает так, как он скажет. Кристина там, за пределами дома, могла быть властной и сильной, а здесь все подчинялось только его воле.

Наверху хлопнула дверь, застучали по лестнице каблучки. В залу впорхнула Лина – привычно цветущая, воздушная, нежная. Ее бледно-розовое платье напоминало облако на рассвете, а белые волосы были переплетены лентами. Она подбежала к столу и вцепилась пальцами в стул, переводя дыхание. Густав ненавидел, когда опаздывали на ужин. Лина посмотрела на него, боясь, что он злится, но Густав лишь усмехнулся. Как он мог злиться на прелестную Лину, когда на ней такое дивное платье, да и вся она выглядит, как ангел на картине?

– Чудесно, что ты спустилась. – Густав потянулся за темной бутылкой вина.

Кристина никак не прореагировала на появление Лины – только медленно подняла бокал и посмотрела на то, как ударяется напиток о хрустальную грань.