А. Назар
Стук с изнанки дня

СТУК С ИЗНАНКИ ДНЯ

(микрофэнтези, монологи, видения)

Самая короткая ночь

Чиркнул спичкой – и ночь прошла. Когда по полгода людей не видишь, можно поговорить и с тварями. Старый, в целом, не тосковал по людям, но в самую короткую ночь, если что-то приходит, почему бы, как говорится, и на встречу не пойти.

На маяке было ветрено, на море толкались темноголовые волны, если кому-то там нужен свет сегодня, то тучи и хрипло-горластый норд-вест его изрядно изжуют и сточат прежде, чем выплюнуть им в лицо.

Старый подумал, закрыть ли дверь, и тоже плюнул – на это дело.

Первым, конечно, был никудышный костлявый чёрт, будто не с этого моря, тут не наесться, думалось старику, было странно, хотя кто его, чёрта, знает, он неудачник по их там чертячьим меркам или просто такая конституция. Старый скептически глянул в его испитую костлявую рожу цвета луны и пены и молча зашагал вперёд.

- Не надумал? – уныло спросил чёрт в спину, хотя ответ, видимо, знал.

Что он может предложить, этот доходяга, и с чего они взяли, что одиночку проще сманить.

- Не такая уж вкусная у тя душа. И с чего ты взял, что её где-то ждут, кроме как у нас?

Старый шёл дальше.

Чёрт шуршал галькой вдоль берега, всю ночь будет там шататься, может, это какой-то его индивидуальный чёрт? Приставлен, бедолага, следить исключительно за его, старого, солёной жёсткой тушей и надеяться, что там, под ней, что-то есть.

Он одолел подъём по камням и врезался в бабий крик.

Ива и кто-то кустистый, чьего имени он не знал, выясняли, кто рос тут раньше и кто имел больше права на землю. Они обзывались и требовали рядом растущих хвойных швырнуть в «пустокорку» шишками, хвойные, как всегда, пережёвывали своё спокойствие внутри стволов и под колко-хмурыми бровями держали нейтралитет. Даже обрётши голос на одну ночь, они его не использовали. Ива же и кто-то кустистый использовали, с точки зрения старого, понапрасну.

Пройдя сквозь крик, пары́ закипающей салицилки и плотный запах ругани – в обычное время деревья общались вонью, их даже море не перебивало, вот и теперь – старый решил, что на обратном пути попробует спросить, не нужно ли им чего, если старые дурры вообще услышат, сколько он тут работает, а лесу до него дела нет, справедливости ради, ему до леса тоже.

Оставалось недолго и недалеко.

Чиркнешь телом – и ночь прошла. Загоришься чуть больше, чем нужно, и не переберёшься, а потухнешь. Но та сторона втягивала, и надо было как умеешь. Его понесло со всеми, втянуло со всеми, он сжался и сразу расправился до… травы? Ветерка? Сверху сильный, но здесь, из-за них, стихает. Да, это, кажется, второй мир, значит, и в этом году нормально.

Огоньки прибывали из-под папоротников, мха и верхних корней, вылезших на воздух. Они собирались в струи, галактики чуть больше пня и стайки. Они гуляли со скоростью рек на равнине. Одни потекли в море – где чёрт со скуки наловил их в банки и расставил у костра на берегу; теперь у него приманка, можно выходить в море и рыбачить, душу какого-нибудь утопленника, если она не протухла на дне, можно продать своим же, этим же огоньком натрёшь – и вроде как праведник. Другие ушли в чащу, и что они там каждый год делали, старый не знал. Кто-то сел на иву и на кустистого, и, не в силах согнать их и сплюнуть, они обзывали их пустышками: ни плодов, ни корней, ни тепла, ни газа, ни съешь их, ни они, прости хвойсподи, тебя не едят…

Старый ждал на краю поляны и машинально перебирал гостинцы в кармане: свечной огарок, две-три спички, фото кого-то, забытое прежним смотрителем… у него, кстати, кончаются вещи прежнего. Ещё два-три года, и надо будет давать свои… Ну, или в море что-то вылавливать.

Дома ещё гостинцы…

Голубоватый, с бело-туманными краями, выделился из потока, немного поднялся и, в своём водяном – речном, не морском – ритме слегка покачиваясь, поплыл к старому.

- Привет, - раздалось из него неопределимым голосом.

Поначалу, в первые годы, старый пытался как-то его себе описать: взрослый он или нет? Есть у него пол, какие-то звуковые особенности? Старый всё-таки бы поставил на свой, мужской. А вот с возрастом всякий раз представлялось по-разному. Просто спросить – так оно не всегда понимало вопросы, вернее, не всякие. И не всё ещё могло объяснить для него, иномирного существа. Всё же бо́льшую часть ночи они будут обсуждать, что каждый делал весь год. У него дела были однообразны, но огонь так не считал. У огня дела были разнообразны, но огонь так не считал, и всё из него приходилось вытягивать, выдувать из огня, высматривать в колыбельно-качающемся его теле – свете.

- Здоро́во.

Старый полез в карман, и вскоре они возвращались назад к маяку. Впереди была ночь, но ночь была очень короткой.

По ту сторону зеркала

В основном, ты обездвижен. Заходят редко, а в восемь их человечьего вечера гасят свет и запирают дверь. С восьми их вечера до восьми их утра ты парализованный в темноте.

По будням меньше, по выходным больше – так можно предположить, какое время с их стороны, так можно предположить, что туалет где-то в парке или в похожем месте, где больше народу по выходным. Мне отсюда не видно дверь, а когда меня разворачивает к ней, я вижу нашу. Т.е. видел бы, если б она существовала. Всё, что не попадает в зеркало, не существенно. Не сущностно. Не существует. Вспоминаю слова. Пока я ещё что-то помню, я развлекаюсь этим.

Заходят мужчины и женщины, меня относит к краю, и дальше я становлюсь аватаром, управляемым ими, марионеткой в их человеческий рост, особенно я чувствую плечи, мышцы в предплечьях, затылок и шею как что-то одно, кисти рук, на которые льётся вода, я не чувствую, воды нет с моей стороны – она не попадает в зеркало.

Ты всю жизнь был только отражением. Как-то так. Ни одной своей мысли, ни одного действительно своего поступка – как-то так это объясняется.

Я не помню обстоятельств своей человечьей жизни – видимо, это так, раз теперь это так.

Кафельное пространство сминается в мешок по бокам от зеркала и пропадает. Кафельное время струится по мне, по затылку, который я чувствую лучше, и ощущается как материальный объект. Прохладный. Держащий меня в себе. Я не знаю, есть ли условия, из разряда: десять веков так, а потом – если я не убийца в той жизни – переводим тебя в квартиру. Или в дом. В чей-то чужой уютный мирок, в котором можно попробовать привязаться к владельцу. Предел мечтаний зеркала.

А они думают, почему одно отражает красивым, как доброе, а второе… Хрен там плыл. Даже на доброту отражений я никак не влияю.

Я отражаю живых в общественном туалете. Без смысла. Воли. Вовлечённости. Это я развлекаюсь тяжеловесными их понятиями. Когда помутится рассудок, помутнеет стекло? Думаю, хрен там плыл и в этом.

До восьми их человечьего вечера я могу рассматривать – боковым зрением и прямым, в котором один ракурс, глазами двигают тоже люди – их человечий туалет.

Глубже, чем кажется

Дождь наследил по мостовым и асфальтам и затопил работой. От лужи до лужи было полвздоха, и Ст слегка благодарно следил за решётками, отправлявшими воду под землю, в тартарары, и наклонами некоторых улиц, им помогавших. Он подкрутил невидимость – весь день она барахлила, и он то бликовал, как стекло, то обретал лёгкую тень – налёт тени на асфальте, намёк на тень в воде.

Он набрал бликов из одной лужи, сделал пробу – нет. Солнце опять затянуло, мир посерел и стал дымчатым – как дымчато-голубые кошки, они иногда помогали, если кто из них сидел над лужей, насторожившись, и быстро трогал лапой, как незнакомое, можно было идти туда.

Сейчас кошек не было. Ст подошёл к следующей луже, прищурился, на поверхность воды всплыл большой громкий в смерти пузырь. Ст спустился на корточки, сосредоточенно сунул когти под край лужи и так же сосредоточенно отвернул край лужи, как край материи.

Проход, образовавшийся под, уже даже успел отрастить себе лестницу. Из дерюги и первых букв мировых алфавитов, ближе к этому миру – из алфавитов этого, чем дальше вниз, тем более из того. Значило это, видимо, что ребята там мирные и контактные, они б захотели поговорить, а с этой стороны кто-нибудь захотел бы узнать, какое их убивает оружие.

Ст выдохнул, заглянул внутрь, мира видно не было. Он потрогал дерюгу и буквы, ему было жалко их обрубать. Снова выдохнув, он стянул упиравшийся асфальт над проходом и тщательно зашил нитками, хотя те сегодня тоже бастовали: путались, как маразм, перед самым когтем вместо того, чтоб в него вдеваться, Ст был терпелив, но всё же, к чему бы это.

Лужу он аккуратно расправил как было, но, посмотрев на отражение тучи, которая уже с минуту как переползла на другую сторону улицы, выдохнул в очередной раз, бережно подцепил лужу с пыли, скатал и убрал в пакет и рюкзак, когда он пойдёт мимо водоёма, он выпустит лужу туда, там меньше вероятности, что в неё наступят.

Потом вспомнил, что забыл осмотреться. А ведь это база, это профстандарт, видимо, это всё та же его барахлящая нынче невидимость.

Следующая лужа с сюрпризом была на брусчатке, она стала рельефной с обратной стороны и корнями протекла в землю. Мир под ней был ледяным, и корни воды замёрзли. Выкорчёвывать лужу был геморрой, Ст к тому же не любил ломать. Он пролил уйму времени там и почувствовал вопрос в желудке.

Пользуясь кой-какой невидимостью, он стащил чужой заказ в Ростиксе до того, как его взял курьер, а выбрасывая потом остатки в урну, нашёл стакан с недопитым кофе, к которому примешался дождь и проел дыру в мире и там. Это было красиво, но мелко так, что глаза болели, будто их шмякнули в сковородку и нагревают в шкворчащую глазунью. Пинцет, когти и вновь уйма времени.

Лужи сиреневые, серые, бензиновые, бирюзовые, с рыбками. Иногда лужу можно было оставить, ведь кеды, ботинки, шпильки в принципе не стремятся в них наступать, но если рядом водились дети…

В сумрачном мокром парке возились с фонтаном. Что-то агрессивное рвалось из, и куча них суетилось вокруг и над. Ст, разумеется, тоже включился, суета и работа одинаково походили на дождь, Хрк рассказал, что в Лефортово идиот какой-то полил лужей дерево, Шрк пролил мир в стаканчике вроде того, от кофе, в фонтан, в агрессивность, убил, так сказать, одним движеньем, прозрачные камни и ветви для горизонтальной дамбы тоже чуть бликовали, но среди брызг не явно, «вода – универсальный переходник» - нудел кто-то для новых.

К вечеру Ст нашёл ещё два погибших мира и три живых. Вода течёт во всех мирах и не вжурчивает, что не всегда хорошо пересекаться. Он лежал на краю мира, очень похожего с этим: там тоже виднелись закатные небоскрёбы и залив… Хотелось крикнуть в провал: вы туристов берёте? Я только в отпуск… Ну, или пахабное что-то крикнуть, так, идиотства ради… Хотя кто знает, какие проблемы у этих закатных и той воды.

Ст аккуратно зашил этот мир, нить перестала путаться к вечеру.

В сумерках он залез и прочистил собой водосточную трубу, проползя насквозь, а на той стороне выполз в мокрое раннее утро у реки и травы, где спали три лодки: жёлтая, розовая, синяя, - и какая-то сонная личность с клювом, длинными тёмными водорослями из черепа и ногами цапли лениво проговорила:

- В жёлтую сядешь – богатым будешь, в розовую сядешь – женатым будешь, в синюю сядешь – в покой уедешь.

- Отхлынь, - тоже лениво сказал Ст и отправился спать: ему, как всегда, предстояло работать в ночь.

Последняя шалость

То потухнет, то погаснет – это про и́х свет. Электричество умерло, отопление не вернётся, газ иссяк и вода ушла к другим. Дом набит пустотой, пустота безразлична к звукам, запахам и к нему – Домовому, как это зовут люди, дураку, как это зовёт теперь он. Какие слова сообщают о скорой смерти? Неизлечимо? На пол, ублюдки? Революция? Оккупация? Реновация.

Переезд, если по-простому. И снос.

Домовой потрогал решётки на окнах, прикинул, сколько энергии съестся, сдвинул одну для пробы – пока терпимо – и принялся рисовать. Т.е. лепить. Т.е. менять узор на решётках.

Он пытался готовиться к смерти, если к ней можно, ну, вы знаете – когда разобрался, чё значит «реновация». Что его позовут, шансов было ноль целых, хрен десятых, но он, идиотина, даже не попытался что-то сделать тогда. Наверно, всё из-за старости дома, энергии в нём оставалось ноль целых, х… в общем, из-за него домовой бывал вялым, когда слишком уж подключался к стенам, стёклам, половицам, электроприборам, трубам, печам, проводам, шагам по нему, людским и зверячьим – только люди могли это нейтрализовать, они были одушевлёнными и с энергией.

В доме было темно и на улице ночь, сперва он хотел днём, чтобы кто-то видел, но возможный шок и инфаркт – не его цель сейчас – шалости в прошлом, при чём в глубоком.

На первом окне что-то простенькое: ёлки, дом, дым из печной трубы, дымаВой – он когда-то в таком жил – разумеется – пока бабка Наталья не позвала его с собой по всем правилам и не перевезла сюда, когда саму её перевезли её дети. Здесь чертовски мало было других домовых в округе, и поначалу он не понимал, отвечает ли он за всю эту кучу песка, камней, клея, железа, всю махину со всеми ячейками, всех людей в ней, в общем, всё, что отграждено от неба, травы и бродяг и от подземелья одними стенами, или лишь за своих, которых знал и кто привёз, и кто теперь обитал за одной из дверей в одной из ячеек и лишь иногда заходил в соседние. Где кончается его дом?

На втором лучше надпись. Станут люди отгадывать символы, жди, угу. Прямым текстом – к прямым следствиям. «Забери меня. Домовой» - экономил силы, а вышло как будто там запятая, не точка. «Забери меня. Твой домовой» - блядь, а это сочтут шалостью. Но как ещё написать, он не знал.

Шутки он любил, давно и серьёзно-раньше («серьёзно» относится к раньше, не к любви). Скрутить занавески в жгут, привязать к волосам спящего, спутать шерсть животному, что-то спрятать, рисовать зубной пастой – кетчупом – вареньем – сгущёнкой – нутеллой – ну, вы поняли – почему не написал тогда? – убирать ступеньки у лестниц, просто воздух оставлять взамен, пусть по перилам ползут – почему не написал? – его не любили – путать провода, но это оказалось опасно, ловить ворон и запекать в духовке – почему не написал? – розетка бьёт током, вы знали? – устраивать засор, перекрашивать ночью крышу, шептать – кто возьмёт того, кого не любит? – переносить ковры из одной квартиры в другую, бубнить – кто захочет? – тараканов красить во все цвета радуги, орать – доигрался?

Он стал рисовать плесенью – дому уже плевать.

Смерть для песка и камня – это переродиться в другом качестве, а для него – он не знал. Домовые исчезали.

Внутри дома была своя ночь. Энергию на шалости можно было брать лишь от людей – нет, не вампирить, ну почему всегда думают худшее? Просто есть люди – есть энергия. Даже если дом дряхлый, скрипит костями из дерева и металла и плачет ржавчиной. Даже если, вживаясь в него, ты почувствуешь, как твоя кровь уходит из тебя сквозь свищи в трубах. Даже если ему пора умирать.

Завтра люди увидят, и никакого шока не будет. Не потому что ночь, потому что привыкли. Может, даже вниманья не обратят. «Ни одного, сука, лайка», как сказал бы один из квартирантов.

Ему нужен один. Хотя бы. Зашедший бы внутрь. Он обернётся собакой, эрдельтерьером, они не слишком крупные и не мелкие, не линяют, они приглянутся многим. И человек подумает: что здесь делает эрдельтерьер? – и, если не свалит на домового, заберёт эту собаку куда-нибудь. И, если ему, домовому, хватит энергии, потому что он, домовой, уже истощён, он даже дотащится в виде собаки в это куда-нибудь, и, если это куда-нибудь будет здание – дом – он, возможно, сможет остаться – не домовым, для этого надо по правилам – он не знал, кем.

Почему не сделал, не сделал так раньше, почему… Он был уверен, пожалуй, что кто-то скажет: у нас такой необычный дом, вот бы его не сносили. Верней, нет: у нас такой нестандартный дом, вот бы этот говнюк и в новом обосновался – всё прикольней как-то – и всё: это бы считалось за приглашение. Но сказать нужно было внутри, а теперь…

Можно днём побродить у дома собакой, да, можно, это же логичнее, это же… Почему… что-то путалось в домовом, что-то запаздывало. Он зачем-то попробовал покрыться шерстью, хотя пока энергию нужно было беречь – шерстью стала цветная плесень.

Одного

Что-то укачивающее скрипело – вроде, ведро – что-то такое. Туманный дракон был неплотным, сквозь него было видно: дома, сараи, колодцы… - но солнце таки съел. Или просто оно снаружи, а всё, что здесь, и он теперь тоже, внутри. Шаги хрустели, наверняка давили каких-нибудь спящих насекомых, мышь на дороге свернулась комком – сон застал на бегу. Он побаивался подходить к домам. Сквозь дышавшего на него дракона подходить к окнам, заглядывать в них, стирая драконье дыханье, но добавляя своё. И смотреть на спящих – там, где застал сон.

Но они находили его на дороге. Серый в яблоках конь, совсем как туман, как дорожная пыль и камешки, спал, поджав под себя ноги, на этой самой дороге меж заборов. Морда спокойно повёрнута в бок, грива дышит, дышит шея, бока, спина… будь это незнакомый конь в незнакомом месте, было бы хуже. Или лучше?

То ли для пробы, то ли из чувств мальчик подошёл, осторожно погладил гриву… Узнаваемо. Ничего не произошло. Животное повело ушами, фыркнуло… не проснулось…

У колодца спала соседка с выпавшими вёдрами. Это уже походило на смерть, или обморок: платье, волосы, поза, трава вокруг… впрочем, дыханье, не только драконье, но и соседкино… мальчик смотрел, но подходить и касаться было страннее, чем с конём. Он не стал. Пока. Или вообще. Кто знает.

Дыханье дракона ползало с крыши на крышу, невысоко, от стены до стены, и из некоторых труб шёл дым – почему не возникает пожар?

Мальчик смотрел, мальчик пробирался медленно, он немного оттягивал главное, или нет. На заборе дремал петух. Дыханье дракона, вползая в хлева и сараи, почти совсем не пропитывалось запахом. Сгоревшей едой, пролитыми жидкостями, ничем таким тоже не пахло, только трава, земля, роса, собственно туман, собственно дракон.

Конь пах конём, если вспомнить, петух – птицей, женщина – наверняка женщиной.

Под окном своего дома на бревне спал соседский дед, в чём-то сером и тёмном, тоже вполне подходивший к туману.

Их двор был тих, как все, в нём спала собака, печь молчала, над ней ползал лишь дракон. Мальчик осмотрелся, подышал драконом, но дыши – не дыши, надо входить.

Все, кроме старшей сестры, оказались внутри. Мать на полу, горшок с едой разбит, еда свежая. Жёсткой щёткой в груди – прошлось, пропало, вернулось. Почему-то он не бросился поднимать её, тащить на лавку или на полу укладывать как-то, как спят обычно. По крайней мере, сразу. Сначала нашёл всех – глазами, не прикасаясь – в том числе себя в зеркале, всклокочен, как тёмный веник, под глазами и в глазах серая тень.

Сестра нашлась в хлеву, корм рассыпался, падая, стукнулась головой, была кровь, могло быть смертельно, но сейчас дышала.

Отец задрал голову, сидя, будто кто-то её держал, кадык выступал, кто-то мог провести по нему ножом. Обычно храпел, теперь нет.

Самый мелкий спал в люльке, для него ничего почти не изменилось.

Где-то в деревне мог быть беременный живот, и он тоже спал.

Итак, лишь одного.

В икрах, ляжках, руках под плечом и выше кисти завелись бешенные карлики, они колотились, и звалось это дрожь. Но голова мальчика не обращала на них особого внимания, она должна была решать.

Время не поджимало, можно было гулять хоть весь день. Поджимала сама необходимость. Прямо как обувь не по размеру. Необходимость туже, чем он уже умел выносить.

Старики отпадали сразу. Он подошёл к бабушке и дедушке, постоял над ними, пытаясь направить в них мощную волну из чувств и объяснений, подержал за тёплые руки, попытался обнять – т.е. обнял, но всё это, особенно волна, было со спящими людьми… Он убил их.

Так это было в его голове. Так это было в каком-то смысле.

Мама. Он хотел маму. Мама была тяжёлой. Все остальные заменимы, он убьёт маму и будет гореть в аду. Как известно, одного убьёшь или тысячу, ты всё равно убийца.

Он забрал мелкого, потому что только его он и был способен нести.