Никита Орешников
Гной под бинтами

Глава

Он пришёл в себя от боли — тупой, пульсирующей, обхватившей голову. Воздух был плотным и воняло, мокрым тленом, трупами, пролежавшими в сырости не одну неделю. К этому примешивалась вонь хлорной извести, застарелого пота, испражнений и сладковато-тошнотворный запах гниющей плоти. Он оседал на языке жирной плёнкой.

Глаза были открыты, но видели только мутную бурую мглу. Бинты стягивали лицо так туго, что каждый вдох отдавался в раздробленных скулах. Свободными оставались только рот и глаза — всё остальное скрывал толстый кокон марли, насквозь мокрый и тёплый. Липкая жидкость сочилась из-под повязок, стекала по подбородку, собиралась в складках на горле, капала за шиворот. Он попытался облизать губы — привкус металла.

Застонал. Звук вышел булькающим, чужим. Правая рука не слушалась — пальцы распухли и не гнулись, под ногтями запеклась какая-то грязь. Левая дрожала, но он приподнялся на локтях и огляделся. Низкий бетонный потолок, стены в чёрной плесени, опрокинутые койки, битые ампулы на полу. Мысль пришла сама, холодная и ясная: бункер.

С оборванных проводов ритмично срывалась ржавая вода. Бельё на койках скомкано и пропитано бурым. Пол усеивали ржавые инструменты и горы грязных бинтов.

И трупы. Три в этой палате. Скрюченные, неестественно вывернутые. Но внимание приковывали лица. У каждого кожа была содрана со лба, щёк, подбородка — четыре глубокие параллельные борозды пересекали плоть до кости. У одного не было глаз, только сочащиеся глазницы. У второго рот разорван до ушей в жуткой улыбке. Третий лежал ничком, и на спине сквозь разодранную гимнастёрку виднелись те же четыре полосы.

Он не помнил ничего. Ни имени, ни как здесь оказался. Память стояла чёрной стеной.

А потом из коридора донёсся звук — протяжный, с натугой, будто что-то острое провели по бетону, отчего кровь стыла в жилах. Затем раздался тяжёлый, шлёпающий шаг. Пол прогнулся и заскрипел. Ещё шаг. И снова то же царапанье по стене. Оно дышало хрипло, с булькающим присвистом — будто глотка была забита слизью.

Он замер, не дыша. Шаги прошли рядом и стихли вдали.

Когда тишина стала абсолютной, он сполз с койки. Босые ноги ступили на ледяной бетон, усыпанный крошевом стекла и осколками ампул. Держась за стену, он побрёл прочь, вытянув вперёд здоровую руку. Ладонь скользила по влажному бетону, натыкалась на металлические скобы.

Коридор был длинный и тёмный, воздух всё тяжелее. Тишина стояла такая, что он слышал собственное сердце. Под ногами иногда хлюпало — он старался не думать, во что наступает. Где-то в отдалении снова раздалось это царапанье по бетону и тяжёлые, шлёпающие шаги, но они быстро стихли.

В перевязочной, куда он заглянул, висел на операционном столе ещё один труп — грудная клетка вскрыта, рёбра торчали белыми обломками. Рядом стоял запах, от которого желудок подкатил к горлу. На стене багровел отпечаток ладони. У стены валялась винтовка с погнутым стволом и заклиненным затвором, рядом — ещё один карабин с разбитым прикладом. Оружия, которое работало, здесь не осталось.

В одной из дальних палат он услышал дыхание — слабое, свистящее, но живое. Он вошёл.

В углу, привалившись спиной к стене, сидел человек в офицерском мундире, чёрном от засохшей крови. Глаза его были широко открыты и белы — мутные, подёрнутые пеленой.

— Стой где стоишь, — раздался тихий, но твёрдый голос. — Назови себя.