Владимир Капаев
Чужая постель

Они поженились в сентябре. Дожди тогда зарядили, как по расписанию, и казалось, вся жизнь Марины теперь будет вот такой — промозглой, серой, но почему-то очень уютной. Потому что рядом был Игорь.

Марина выросла в доме, где стены помнили крик. Отец, если выпивал, становился злым и громким, мать — безмолвной и покорной, а младшие брат и сёстры жались по углам. Она, старшая, научилась рано одному: чтобы не было взрыва, нужно уступить. Сгладить угол. Не спорить, даже если внутри всё кипит. Поэтому, когда Игорь, смущаясь и краснея, предложил переехать к его матери, в ту самую трешку на проспекте Мира, Марина не стала возражать.

— Там же три комнаты! — убеждал он, поправляя очки. — Мама одна, ей будет веселее. И нам хорошо. Своя ванна, кухня. Мы же не будем тесниться в общаге?

Марина заглянула в его глаза — честные, чуть близорукие, полные веры в то, что мир прост и понятен. Он был программистом, сидел за компьютером часами, что-то выстукивая на клавиатуре, и казался ей гением. Он не пил, не кричал, не размахивал руками. Марина кивнула. Она была художницей-декоратором, работала в театре, раскрашивала декорации — это была не самая денежная работа, но любимая, и она очень боялась, что Игорева мать, Ольга Максимовна, посмотрит на неё с пренебрежением.

Первая встреча вышла почти идеальной. Ольга Максимовна, высокая, с выцветшими, но цепкими глазами, накрыла стол, как на праздник.

— Моя квартира — ваша квартира, — говорила она, разливая компот. — Игорюшка у меня поздний ребёнок, уже за сорок мне стукнуло, когда он родился. Отец рано ушёл, царствие небесное, и я, грешница, думала, так и буду вековать одна. А тут ты, Мариночка.

Марина поверила. Она даже заплакала от счастья. Игорь сидел рядом, похлопывал её по плечу и шептал: «Ну что, я же говорил, мама — золото».

Но первое утро в новой жизни началось не с поцелуя и не с запаха кофе. Марина проснулась от тихого, но отчётливого скрипа двери. Ещё не открыв глаз, она почувствовала чужое присутствие — будто кто-то провёл холодным пальцем по позвоночнику. Она приоткрыла веки и замерла. В полумраке спальни, у кровати, стояла Ольга Максимовна.

В ночной рубашке, с растрёпанными седыми волосами, она даже не взглянула на Марину — смотрела на спящего Игоря, на его голое плечо, выглядывающее из-под одеяла. И совершенно спокойно, будто так и надо, положила на стул у кровати аккуратно сложенные мужские носки. Марина, притворившись спящей, сжалась под одеялом — она была полуголая, и это вторжение в их интимную спальню, в их ещё не обжитую постель, показалось ей таким же грубым, как если бы свекровь вошла в её собственное тело. Ольга Максимовна поправила край одеяла на сыне, задержала руку на его плече на мгновение, а затем, не издав ни звука, так же бесшумно выскользнула за дверь.

Марина не спала. Слышала, как скрипнула половица, как закрылась дверь. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. «Это просто забота, — убеждала она себя. — Она же мать. Она привыкла». Внутри, глубоко, завязался тугой холодный узел — и это повторилось на следующее утро, и через день. Каждое утро Ольга Максимовна входила в их спальню, пока они спали, и клала носки на стул. Марина делала вид, что не просыпается, но каждый раз её пронзало чувство, что у этой постели есть хозяйка, и это не она.