# Там, где кончается зима

Эрина Дарк

Белозерский уезд, зима 1660 года.

Зоран живёт дольше, чем ему было отпущено. Когда-то его убили и похоронили, но он выбрался из могилы уже иным. С тех пор он не раз находил тех, кому некуда было идти, и старая крепость среди лесов понемногу стала домом для чужих и потерянных.

Заряна тоже появляется так — замёрзшая, избитая дорогой, лишившаяся собственного дома.

Только жить тихо она не умеет.

Ей нужна купальня — значит, пора валить лес. Нужны сухие доски — будет сушильня. Из кости можно вырезать гребни, из ремесла сделать общее дело, а ненужные прежде руки занять работой.

Заряна не собирается менять крепость. Она просто привыкла: если чего-то не хватает — надо взять и сделать.

И Зоран впервые замечает, как место, где веками лишь находили приют, обретает будущее.

«Там, где кончается зима» — славянское фэнтези о Русском Севере XVII века, ремесле, найденной семье и доме, который строится из самых обыкновенных дел.

## Пролог

Копьё вошло под рёбра наискось, отыскав щель между кольчугой и краем щита. Удар развернул Зорана боком, однако он удержался на ногах, перехватил меч и успел отбить клинок, летевший в лицо. Второе копьё настигло со спины. Наконечник скользнул по железным кольцам, вспорол одежду и вонзился ниже лопатки.

Ноги ещё держались. Он сделал шаг, другой, попытался повернуться к нападавшему, но кто-то ударил древком под колени. Земля рванулась навстречу. Мёрзлый дёрн содрал кожу со скулы, снег набился в рот.

Вокруг продолжалась сеча. Кричали люди, надсадно ржали кони. Железо скрежетало о железо, и каждый звук доносился будто издалека, через толщу тёмной воды. Перед лицом Зорана мелькали сапоги. Они топтали истоптанный снег, мешали кровь с грязью и обрывками сухой травы.

Он попытался подняться. Рука скользнула, пальцы погрузились в красную кашу. Тело больше не слушалось.

Мысль удержалась одна.

Милава.

Он не успел вернуться, увидеть её, сказать того, что откладывал до конца похода, словно впереди у них оставалось сколько угодно дней.

Над ним остановился молодой воин. Совсем ещё юнец: щёки гладкие, лицо выбелено страхом, обе руки вцепились в рукоять меча. Зоран видел, как ходит его горло, как дрожит поднятый клинок. Мальчишка боялся лежащего сильнее, чем тот мог бояться смерти.

Меч опустился плашмя.

Боль вспыхнула в голове и сразу погасла.

—

Сначала была земля.

Она давила на грудь, набивалась в нос и рот, лежала на веках холодной тяжестью. Пахло сыростью, гнилыми листьями и прелой тканью.

Зоран пытался открыть глаза, попробовал вдохнуть и понял, что воздуха нет. Грудь поднялась по привычке, но удушье не пришло. Сердце молчало так долго, что в этой тишине успела родиться мысль: он всё ещё мёртв.

Потом внутри глухо толкнуло.

Один удар.

Воевода пошевелил пальцами. Под ладонью осыпалось сухое крошево — земля, истлевшие листья, остатки савана. Руки лежали вдоль тела. Кто-то сложил их перед погребением, омыл кровь и завернул его в ткань.

Он согнул локоть. Земля не поддалась.

Пришлось рвать её ногтями, разгребать перед лицом, проталкивать вниз, в тесное пространство возле плеч. Сверху осыпались новые комья. Зоран выплюнул грязь и продолжил.

Он не знал, сколько рыл. В темноте исчезло время. Осталось направление — вверх.

Пальцы наконец провалились в пустоту. В образовавшуюся щель хлынул морозный воздух.

Зоран расширил отверстие, упёрся плечами в края могилы и вытащил себя наружу. Сел среди развороченной земли, опустив руки на колени.

Ночь стояла ясная. Над лесом горели звёзды, снег вокруг могилы отливал синим. Мороз должен был пробирать до костей, но кожа почти не чувствовала его.

Зоран долго разглядывал ладони. Ногти были обломаны, под ними чернела земля. Кожа казалась белее снега. Кровь не выступила ни на одной царапине.

Он приложил пальцы к шее.

Тишина.

Потом — редкий, тяжёлый толчок.

Между ударами сердца проходило столько времени, что живой человек успел бы сделать несколько вдохов.

Осмотрелся. Рядом не было других могил. Его похоронили отдельно, у самого леса, под молодым дубом. Значит, дружина забрала тело с поля. Значит, кто-то из своих выжил.

Он огляделся, пытаясь узнать местность, но всё вокруг было чужим: склон, замёрзший ручей, тёмные стволы. Снег припорошил следы тех, кто приходил сюда прежде.

Зоран пошёл вдоль воды.

Лес сменился оврагом, овраг — заснеженным полем. Он двигался, пока между деревьями не показались крыши.

Небольшая деревня лежала за пологим холмом. Над избами стелился дым, у деревянной церкви темнел крест. Возле околицы двое ребятишек катали снежный ком. Мальчишка толкал его грудью, падал коленями в сугроб и поднимался, весь облепленный снегом. Девочка прилаживала к снежной бабе кривые руки из веток.

Зоран вышел из-под деревьев.

Мальчишка заметил его первым. Разжал руки, и недокатанный ком остановился возле ног.

— Дядька… ты чей?

Зоран хотел ответить, но из горла вырвался хрип. Язык казался чужим, губы потрескались.

— Пить.

Девочка сорвалась с места и побежала к ближайшей избе. Забарабанила кулаками в дверь, закричала, зовя мать.

Мальчишка не отступил. Он смотрел на землю в волосах Зорана, на разорванную одежду и пробитую кольчугу. Страх появлялся в его лице постепенно, по мере того как он замечал новые бурые пятна.

Из избы вышла женщина с засученными рукавами. Увидев Зорана, она вытерла мокрые руки о передник и поспешила к нему.

— Господи помилуй… Да как же ты дошёл?

Она подхватила его под локоть и повела в дом. Зоран позволил. Лишь переступив порог, понял, что не помнит дороги от могилы. Лес, ручей и поле слиплись в одну серую полосу.

В избе было жарко. Из устья печи тянуло дымом и горячей золой, под потолком висели пучки трав. Хозяйка усадила пришельца на лавку и вложила в ладони деревянный ковш с водой.

Зоран выпил всё. Холодная вода прошла по горлу, но жажды не утолила.

— Чей будешь? — Женщина присела напротив. — По кольчуге вижу — дружинный. Откуда пришёл?

Он ответил не сразу. Голос понемногу возвращался.

— Зоран. Воевода княжьей дружины.

Хозяйка смотрела на него несколько мгновений, затем перекрестилась.

— Зоран?

Он кивнул.

— Ратко с людьми тебя привозил. Сам сказывал: убили воеводу. Два дня тело везли. Здесь отпели, здесь и схоронили.

Зоран провёл языком по сухим губам.

— Выходит, схоронили рано.

Женщина снова перекрестилась, но из дома не выгнала. Подошла к печи, достала горшок и зачерпнула в миску горячей пшённой каши.

— Ешь. После дороги ноги едва держат.

Пар коснулся лица. Зоран различил запах крупы, масла и тёплой глины. Желудок на него не отозвался.

Он взял ложку, отправил кашу в рот и принялся жевать.

На языке лежала тёплая, вязкая масса. Ни вкуса, ни сытости. Когда Зоран попытался проглотить, живот свело так резко, что он согнулся и зажал рот ладонью.

— Что с тобой?

— Не идёт.

— Может, с дороги скрутило. — Хозяйка забрала миску и отрезала ломоть хлеба. — Тогда хоть это пожуй.

Хлеб оказался таким же безвкусным. Зоран держал мякиш во рту, пока женщина не отвернулась, затем выплюнул в ладонь и спрятал в складках одежды.

Весть разошлась по деревне прежде, чем солнце поднялось над лесом.

В избу приходили старики, женщины, дружинники, оставшиеся после сечи в ближайших дворах. Одни крестились у порога, другие подходили ближе, трогали его за плечо, словно проверяли, не пройдёт ли рука насквозь. Кто-то плакал. Кто-то смеялся от облегчения.

— Как же ты выжил?

— Не знаю.

— В могиле очнулся?

— В могиле.

— Сам выбрался?

— Сам.

Отвечать приходилось снова и снова. Вопросы не менялись, а ответов у него не прибавлялось.

К вечеру люди разошлись. Хозяйка оставила на столе воду, принесла чистую рубаху и ушла ночевать к родне, отдав ему избу.

Зоран стянул кольчугу и одежду. На ткани остались разрывы от копий. На теле — ничего.

Он провёл рукой вдоль рёбер, нащупывая место первого удара. Кожа была гладкой. Спина, живот, ноги — целы. Даже следа не осталось.

Память сохранила боль с такой ясностью, что мышцы будто снова свело. Он видел испуганное лицо юнца, слышал собственный хрип, чувствовал снег у щеки. Тело же утверждало, что ничего этого не было.

Зоран лёг на лавку у печи.

Сон не пришёл.

Он слушал, как потрескивают поленья, поскрипывает кровля и ветер шуршит снегом у стены. Огонь в печи прогорел. Изба остыла. Глаза по-прежнему не закрывались.

К утру Зоран так и не понял, кто вернул его из земли и зачем.

—

Солнце едва поднялось, когда он вышел во двор.

Бледный зимний свет лёг на лицо. Кожу тут же обожгло, будто её хлестнули крапивой. Зоран отступил под навес и провёл ладонью по щеке. Следов ожога не было, но боль не исчезла, пока он не скрылся в тени.

У колодца разговаривали женщины. При его появлении голоса стихли.

Зоран прошёл вдоль домов, держась там, куда не доставал прямой свет. За спиной снова зашептались. Вчера в этом шёпоте слышалось изумление. Теперь к нему примешивалась настороженность.

У околицы тот же мальчишка достраивал снежную бабу. Увидев воеводу, он бросил ветку и подбежал.

— Правда, тебя убили?

— Правда.

— А как ты тогда ходишь?

Зоран посмотрел на него. Ребёнок ждал ответа с таким спокойным любопытством, будто спрашивал, почему замерзает вода.

— Я ещё не разобрался.

Мальчишка подумал и кивнул.

— Я тоже воином стану, когда вырасту.

— Становись. Только домой возвращайся.

Ребёнок засмеялся и побежал к своей снежной бабе.

До полудня Зоран услышал коней.

Пятеро всадников показались на дороге из-за леса. Передний гнал уставшего коня, не щадя ни его, ни себя. Седые усы обмерзли, перевязанное плечо держалось выше другого.

Зоран вышел за околицу.

Ратко осадил коня так резко, что тот поднял снег копытами. Спешился, бросил поводья одному из воинов и пошёл навстречу.

В двух шагах остановился.

Зоран видел, как старый дружинник рассматривает его лицо, руки, шею, ищет следы ран. Ратко не верил собственным глазам, хотя сам приехал на весть о воскресшем.

— Я заворачивал тебя в саван, — произнёс он. — Видел, куда вошло копьё. Держал руку у твоего рта. Ты не дышал. Два дня мы везли тебя сюда, и все два дня ты был мёртв.

— Здрав будь, Ратко.

Старик резко шагнул вперёд и обнял его. Сжал крепко, обеими руками, уткнулся лицом в плечо.

Зоран ответил на объятие.

От Ратко пахло конём, потом, дымом и промокшей кожей доспеха. Знакомый запах похода. Знакомая тяжесть человеческого тела рядом. В груди отозвалось что-то болезненное, оставшееся от прежней жизни.

Ратко отступил и стиснул его плечи.

— Как?

— Очнулся под землёй. Выбрался.

— Больше ничего?

— Ничего не помню.

Ратко перекрестился.

— Поедем. Люди ждут. Они должны увидеть тебя сами.

Зоран оглянулся на деревню. У плетней уже стояли женщины, старики, ребятишки. Хозяйка вчерашней избы держала у груди сложенную рубаху, которую он оставил на лавке. Подойти и поблагодарить её следовало, но старик уже велел подать коня.

Зоран сел в седло.

Лошадь под ним напряглась и всхрапнула, уловив что-то чужое. Он положил ладонь ей на шею. Через несколько шагов дрожь ушла.

—

Дружинный стан встретил его молчанием.

Возле шатров стояли два десятка уцелевших воинов. Перевязанные, осунувшиеся, почерневшие от дыма. При виде Зорана они поднялись, но навстречу никто не бросился.

Он спешился и пошёл к ним.

Гордей первым вышел из строя. Сломанный когда-то нос кривил его лицо, повязка на бедре потемнела от крови.

— Воевода, — сказал он. — Вернулся.

— Вернулся.

После этого и остальные словно ожили. Кто-то хлопнул Зорана ладонью по плечу, кто-то сжал предплечье, кто-то только коснулся рукава. Они окружили его тесным кольцом, ещё не зная, можно ли радоваться человеку, которого сами похоронили.

Мирко принёс меч.

Зоран помнил его мальчишкой при дружине — слишком тонким для кольчуги, упрямым, вечно просившим поставить его в строй со взрослыми. Теперь юноша держал оружие обеими руками.

— Сохранили, — сказал Мирко. — Ждали.

Зоран принял меч.

Кожа на рукояти потемнела от его ладони. На гарде осталась засохшая кровь. Он провёл большим пальцем по лезвию, проверяя заточку, и порезался.

Алая капля выступила на коже.

— Воевода, дай перевяжу. — Мирко потянулся к его руке и тут же остановился.

Края пореза сошлись. Кровь втянулась тонкой красной нитью, кожа побледнела и стала гладкой.

Мирко не отрывал глаз от пальца.

— Я видел…

— Царапина.

— Она исчезла.

Зоран сжал руку.

— Тебе показалось.

Он убрал меч в ножны и направился к своему шатру.

Люди расступились. Никто его не удержал.

Внутри пахло шерстью, оружейным маслом и старой кровью. На лежанке лежал сложенный плащ, у сундука стояли его сапоги. Всё сохранили, будто ждали возвращения, хотя знали, что его не будет.

Зоран сел и снова осмотрел палец.

Ни пореза, ни крови.

За полотном шатра люди заговорили вполголоса.

—

Вечером развели большой костёр и помянули погибших.

По кругу пустили мёд. Зоран принял чашу, сделал глоток и почувствовал лишь прохладную жидкость. Он помнил этот напиток: густой, сладкий, с терпким запахом хмеля. Теперь вкус исчез.

Он передал чашу дальше.

Воины говорили о сече. Называли имена тех, кого не довезли до деревни, вспоминали поступки, над которыми раньше смеялись. Один рассказал, как Гордей свалился с коня в реку вместе с полным мешком стрел. Другой вспомнил погибшего товарища, который во сне спорил с собственной женой. У костра смеялись и тут же замолкали.

Кто-то произнёс имя Милавы.

Разговор оборвался.

Молодой дружинник, уже хмельной, не заметил перемены:

— Она перед походом до самых ворот за воеводой шла. За стремя держалась, всё просила…

Сосед толкнул его локтем.

Зоран держал пустую чашу обеими руками. Огонь отражался на гладком металле.

— Он за неё сполна взял, — сказал Ратко.

Зоран поставил чашу у костра и поднялся.

Никто не пытался остановить его, когда он ушёл к деревьям.

Ночь успела остыть. Луна висела над лесом, снег скрипел под сапогами. Зоран шёл, пока голоса у костра не стихли.

У замёрзшего ручья он остановился.

Горло пересохло. Жажда росла с самого пробуждения, но вода лишь ненадолго смачивала рот. Теперь она превратилась в боль, тянущую изнутри.

Зоран разбил каблуком тонкий лёд у берега, зачерпнул ладонью воду и выпил. Холод прошёл по горлу. Жажда стала сильнее.

На другом берегу треснула ветка.

Молодой олень вышел к ручью и опустил голову. От его тела поднимался тёплый пар. Под кожей на шее бился сосуд.

Зоран услышал этот ритм.

Всё остальное исчезло.

Он не запомнил прыжка через ручей. Очнулся уже на снегу, прижимая животное к земле. В ладонях билась последняя судорога, рот был полон горячей крови.

Он отшатнулся.

Олень лежал с разорванным горлом. Чёрная в лунном свете кровь пропитала снег, стекала с подбородка Зорана на одежду.

Жажда ушла. Впервые после могилы тело насытилось.

Зоран поднял руки.

На концах пальцев выступали длинные тёмные когти. Пока он смотрел, они медленно втянулись, оставив обычные ногти.

Он попятился, поскользнулся на окровавленном снегу и сел у дерева. Дыхание сорвалось, хотя нужды в воздухе почти не было.

До рассвета Зоран оставался в лесу.

Когда восток посветлел, он оттёр лицо снегом, и окровавленную одежду снегом и вернулся в стан.

О случившемся он не сказал никому.

—

Скрыть перемены не удалось.

Зоран не ел вместе с дружиной. Брал хлеб, мясо или кашу, но уносил в шатёр и выбрасывал, когда никто не видел. Ночами лежал с открытыми глазами либо уходил в лес. На рассвете возвращался бодрым, хотя другие едва держались после дозоров.

Мирко молчал об исчезнувшей ране, однако больше не подходил к воеводе без причины. Добромир однажды задержался у входа в шатёр и долго смотрел на нетронутую миску.

Ратко пришёл вечером, когда стан уже готовился ко сну.

Он сел напротив Зорана и положил ладони на колени.

— Ты не ешь.

Зоран продолжил точить меч.

— Я следил, — сказал Ратко. — Воду пьёшь. Остальное прячешь. И не спишь. Третью ночь прохожу мимо — ты лежишь с открытыми глазами.

Точильный камень прошёл по лезвию ещё раз.

— Все видят, — продолжил старик. — Пока молчат.

Зоран отложил меч.

— Я умер. Это ты знаешь лучше других.

— Знаю.

— Теперь раны на мне закрываются сами. Еда не держится в животе. Сон не приходит. Солнце жжёт кожу. А ночью меня тянет в лес.

Ратко побледнел.

— Что ты там делаешь?

Зоран посмотрел на свои руки.

— Я убил зверя. Выпил кровь. После этого жажда прошла.

Старый воин молчал долго. За шатром потрескивал костёр, кто-то кашлял, поправляя ночной караул.

— Я не знаю, кем стал, — сказал Зоран. — И не знаю, что будет дальше.

Ратко медленно выдохнул.

— Ты всё ещё ты. Наш воевода. Пока не навредил никому из своих — я с тобой.

Зоран кивнул.

Он верил Ратко. Именно поэтому страх не ушёл.

Дружинники знали старика всю жизнь и доверяли его слову. Но каждый из них видел Зорана мёртвым.

—

Слухи добрались до деревни.

Женщины у колодца теперь спорили открыто. Одни называли случившееся Божьим чудом, другие качали головами и крестились вслед воеводе. Мужики вспоминали раны, которыевидели на его теле перед погребением. Кто-то рассказал, что мёртвый не притронулся к еде в доме. Кто-то заметил, что он всегда выбирает тень.

На десятый день пришёл священник.

Сначала говорил с Ратко и уцелевшими воинами. Расспрашивал, как нашли тело, сколько оно лежало, кто омывал и хоронил. К Зорану не подходил до самого вечера.

Когда воевода сидел у костра один, священник опустился напротив. Был он сух, сед, с впалыми щеками. Руки спрятал в рукава.

— Тебя отвели от смерти, — сказал он. — Однако человек не выходит из могилы сам.

— Я вышел.

— Знаешь, чья сила тебя подняла?

— Нет.

Священник посмотрел на нетронутую еду возле костра.

— Люди говорят, ты переменился.

— Люди правы.

— Если бы это было чудо Господне, ты сохранил бы человеческую природу.

Зоран не стал спорить. Он не знал, какой должна быть природа человека, вернувшегося из земли.

Священник поднялся.

— Я буду молиться, чтобы истина открылась прежде, чем случится беда.

После его ухода вокруг костра осталось несколько пустых мест.

—

Через две ночи Ратко нашёл Зорана у леса перед рассветом.

Старик пришёл без щита и шлема. Меч остался в ножнах, однако ладонь лежала на рукояти.

За ним, в нескольких десятках шагов, стояли остальные. Гордей держал топор. Добромир сжимал в руке крест. Мирко прятал лицо, но не уходил.

Зоран остановился.

Ратко выглядел постаревшим за одну ночь.

— Мы нашли оленя у ручья, — сказал он. — Крови в нём почти не осталось.

— Ты это сделал?

— Я.

За спиной Ратко кто-то шумно вдохнул.

Старик закрыл глаза, словно надеялся услышать другой ответ.

— Ты ещё человек, Зоран?

— Я всё помню. Знаю каждого из вас. Не хочу причинять вам вреда. Но что я теперь такое — не знаю.

Ратко обернулся к дружине.

Никто не опустил оружия.

— Если останешься, они попробуют тебя убить, — проговорил он тише. — Может, не сегодня. Может, после следующей ночи. А ты станешь защищаться.

— Стану.

— Тогда кто-то из наших погибнет.

Зоран посмотрел на людей, которых водил в бой. Гордей стоял, широко расставив ноги, и всё же топор дрожал. Мирко держался позади других. Добромир шептал молитву.

— Уходи сейчас, — сказал Ратко. Голос его сорвался, и старик заговорил снова, уже твёрже: — Пока мы не совершили того, чего себе не простим.

Зоран снял с пояса меч и положил на снег между ними.

Мирко дёрнулся, будто хотел шагнуть вперёд, но остался на месте.

— Сохрани, — сказал Зоран. — Второй раз ждать не надо.

Он развернулся и пошёл в лес.

Позади никто не бросился следом. Несколько шагов спустя раздался глухой стук — кто-то выронил оружие. Потом Зоран услышал сдавленный всхлип.

Он не обернулся.

—

Первые годы Зоран всё ещё пытался жить среди людей.

В одной деревне представился дружинником, уставшим от походов. Ему отвели пустую избу на краю, позволили охотиться в общих лесах. Он чинил крыши, рубил дрова, вытаскивал из грязи телеги. За работу ему платили хлебом, зерном и мясом. По ночам он относил еду в лес: часть оставлял зверью, остальное закапывал.

Люди приняли его быстро. Он работал больше любого здорового мужчины, не спорил о плате и не пил. Зоран почти поверил, что сможет остаться.

Первой перемену заметила знахарка. Он пришёл к ней с простуженным мальчиком, которого вынес из зимнего леса. Старуха коснулась руки Зорана, задержала пальцы на запястье и подняла на него выцветшие глаза.

У него не было жара. Не было озноба. Сердце отзывалось редкими ударами, кожа оставалась холодной.

Знахарка ничего не сказала при нём.

На следующий день соседи перестали заходить в его двор. Ещё через день на двери появилась нарисованная углём защита.

Зоран ушёл до заката.

В другом селении он нанялся сторожить ночью. Работал лишь в темноте, днём закрывал ставни и оставался в избе. Несколько лет всё шло спокойно. Потом охотник увидел его у туши волка и рассказал, что тот вернулся с кровью на лице. Люди вспомнили: новый сторож не стареет. У мужчин, пришедших вместе с ним, уже появились седые волосы, а Зоран остался прежним.

Он снова ушёл.

Так происходило повсюду.

Однажды он вытолкнул из сугроба телегу, возле которой выбился из сил пожилой возница. Старик благодарил его, звал ночевать, предлагал еду. Зоран отказался. Утром в ближайшей деревне уже пересказывали, как незнакомец сдвинул тяжёлую повозку один и как лошадь шарахнулась от его запаха.

В другой земле он остановился на постоялом дворе. Хозяин оказался добродушным, налил похлёбки и не обиделся, когда гость отказался от еды, сославшись на пост. Но дочь хозяина случайно коснулась его ладони и громко спросила, почему у дядьки руки холоднее снега.

Зоран ушёл прежде, чем в доме проснулись.

В горном селении он помог людям отбиться от волчьей стаи. Три ночи хищники подходили к изгородям, таскали скот, бросались на тех, кто пытался их отогнать. Зоран убил вожака и прогнал остальных. Люди обнимали его, подносили питьё, звали братом.

Через несколько дней они начали закрывать ставни при его появлении. Кто-то увидел, как рана от волчьих зубов затянулась на руке ещё до возвращения в селение. Кто-то заметил, что после схватки на Зоране была чужая кровь, но своей он почти не потерял.

Зоран научился уходить прежде, чем люди брались за топоры и кресты.

Годы складывались в десятилетия. Десятилетия — в века.

Менялись князья, границы, оружие и одежда. На дорогах появлялись новые люди, в городах строили новые стены, старые поселения исчезали. Зоран оставался таким, каким поднялся из могилы: с телом тридцатишестилетнего мужчины, редким сердцебиением и жаждой, которую могла утолить лишь кровь.

Он научился охотиться так, чтобы не оставлять разорванных туш возле жилья. Научился скрывать силу и изображать сон, держаться в тени и не задерживаться там, где его лицо успевали запомнить.

Людей он не винил. Они видели то же, что видел в себе он: мёртвого, который продолжал ходить по земле.

Хуже страха была благодарность. Она заставляла задержаться, поверить, что на этот раз всё окажется иначе. Потом благодарность сменялась вопросами, вопросы — шёпотом, а шёпот — оружием в руках вчерашних друзей.

Со временем Зоран перестал называть своё настоящее имя.

Ещё позже перестал заводить друзей.

Почти через пять веков после смерти он оказался на северных лесистых грядах, среди озёр, оврагов и заснеженных кряжей. Места лежали в стороне от больших дорог. Зимой редкий путник добирался сюда, а в распадках снег наметало выше человеческого роста.

На отдельном отроге стояла старая каменная крепость.

Часть кровли обвалилась, ворота перекосило, во дворе поднялись молодые деревья. В жилых покоях лежал снег, ветер гулял по лестницам, а печи давно остыли. От прежних хозяев остались заржавевшие петли, обломки мебели и выцветшие следы росписи на стенах.

Зоран прошёл по крепости от ворот до дальней башни. Поднялся на стену и посмотрел на лес, уходивший к далёким озёрам. В нескольких верстах лежала деревня, но отсюда не доносилось ни голосов, ни собачьего лая.

Он починил ворота. Расчистил одну комнату. Сложил в печи огонь.

Впервые за долгие годы ему не пришлось придумывать, кем представиться и когда уйти.

В крепости никто его не боялся.

Здесь некому было бояться.

## Глава 1

Зима держала лес крепко. На открытых местах снег доходил до колена, а в распадках, под склонами и заветренными стенами лежал такими заносами, что в них мог скрыться взрослый человек. Зверьё ушло к низинам, ближе к протокам, где вода ещё пробивалась из-под льда, и Зорану с каждым днём приходилось спускаться с гряды всё дальше.

С утра он шёл за старым оленем. Тот припадал на заднюю ногу, держался в стороне от стада и оставлял на снегу неровную цепочку следов. Добыча была близко: Зоран уже слышал впереди треск молодого ельника, когда ветер переменился.

Вместе с запахом хвои и холодного дыма донесло человеческий.

Зоран остановился.

Сердце билось где-то севернее, за густым лесом. Слишком быстро и вместе с тем слабо, с провалами между ударами.

Олень продолжал уходить к ручью. Ещё несколько мгновений Зоран слышал его, потом треск ветвей стих.

Он свернул с охотничьего следа.

Человек оказался недалеко, но снег здесь намело почти по пояс. Ветки цеплялись за одежду, с еловых лап сыпалась ледяная крупа. Зоран миновал овраг, поднялся по склону и уже оттуда увидел старую сосну.

Под ней лежал ребёнок.

Мальчик свернулся на боку, подтянув колени к животу. Чужой тулуп был слишком велик и волочился по снегу рваным подолом. Один сапог валялся у корней, второго не было. Босая ступня посинела, руки мальчик спрятал в рукава, но пальцы всё равно окоченели.

Зоран присел рядом и приложил ладонь к его шее.

Удар.

Пауза.

Ещё один.

Он слишком хорошо знал, как замолкает сердце. Слышал это сотни раз — в бою, на охоте, у людей, которым уже нельзя было помочь. Здесь оно пока не замолчало.

Ребёнку было около восьми лет, может, чуть меньше. Худой до болезненности, с острыми коленями и тонкими запястьями. На щеке засохла грязь, ресницы слиплись от инея.

Зоран снял плащ, завернул мальчика вместе с заснеженным тулупом и поднял на руки. Тот не очнулся, только голова безвольно легла ему на грудь.

Весил ребёнок пугающе мало.

Зоран поправил край плаща, закрывая босую ногу, и направился обратно.

Об олене он больше не вспомнил.

До крепости добрался прежде, чем снег снова повалил густо. Поднялся по склону, пересёк пустой двор и толкнул тяжёлую дверь плечом.

В жилой палате было темно и холодно. Печь успела остыть, пока он охотился; в золе пряталось несколько красных углей.

Зоран уложил мальчика на лавку и занялся огнём. Щепа загорелась не сразу. Он подбросил тонких поленьев, дождался, пока пламя окрепнет, и только тогда вернулся к ребёнку.

Тулуп пришлось стянуть первым. Под ним оказалась мокрая рубаха, прилипшая к телу. Единственный сапог тоже снял. Мальчик не отреагировал ни на одно прикосновение.

Зоран завернул его в шерстяное одеяло, подложил под ноги сложенную овчину и придвинул лавку к печи. Слишком быстрый жар сейчас мог навредить не меньше мороза.

Ступни и пальцы оставались белыми, почти восковыми. Он согревал их постепенно, тёплой тканью, меняя её всякий раз, когда она остывала.

Когда-то подобным занимались совсем другие руки. В походах знали, что делать с человеком, которого вытащили из ледяной воды или нашли после ночи на морозе. Тогда Зоран только отдавал распоряжения и шёл дальше.

Теперь отдавать их было некому.

Он ещё раз коснулся детской шеи.

Сердце билось.

Пока этого было достаточно.

К вечеру дыхание мальчика участилось, а на щеках появился яркий румянец.

Зоран долго смотрел на него, прежде чем приложить ладонь ко лбу.

Горячий.

Принёс воду из колодца, поставил её ближе к печи и смочил чистый холст. Ночью мальчик начал метаться. Дёргал головой, цеплялся пальцами за одеяло, несколько раз пытался подняться и всякий раз бессильно падал обратно.

Зоран удерживал его за плечи, пока тот не переставал биться.

— Тихо. Лежи.

Мальчик что-то выдохнул.

Зоран наклонился ближе, но разобрал только обрывок слова.

Позже ребёнок заговорил снова — хрипло, почти без голоса. Просил кого-то не уходить.

Зоран замер над миской с водой.

Просьба была адресована не ему. Это он понимал. И всё же несколько мгновений не двигался, будто забыв, зачем держит в руках холст.

За долгие годы ему много раз говорили уйти.

Просьбы остаться он почти разучился слышать.

Отжал ткань и положил её мальчику на лоб.

— Здесь тебя никто не тронет.

Других слов не нашлось.

До утра Зоран оставался возле лавки. Менял холст, давал воду по нескольку глотков, поправлял сбившееся одеяло. Время от времени прислушивался к сердцу, хотя уже мог различить его из другого конца комнаты.

Под утро ребёнок наконец перестал метаться. Жар не ушёл, но дыхание сделалось ровнее.

Зоран вышел во двор.

Снегопад закончился, над лесом серело утреннее небо, внизу между деревьями тянулась белая полоса замёрзшего ручья. След, по которому он вчера принёс мальчика, исчез под свежим снегом.

Крепость за его спиной стояла такой же, какой была все эти годы: камень, дерево, печной дым. Только теперь из-за двери доносилось ещё одно сердце.

Зоран постоял у колодца, прислушиваясь к нему, и вернулся в палату.

—

Мальчик открыл глаза на третий день.

Зоран сидел за столом и чинил кожаную перевязь. Тихий шорох заставил его поднять голову.

Ребёнок смотрел на него из-под одеяла.

Серые глаза были мутными после горячки, но взгляд держался цепко. Несколько мгновений мальчик молчал, будто пытался понять, где оказался и кто сидит напротив.

Потом облизнул пересохшие губы.

— Пить.

Зоран отложил нож, налил воды и подошёл к лавке.

— Не спеши. — Он подсунул ладонь под детские плечи, помогая приподняться. — Захлебнёшься.

Мальчик всё равно пил жадно. На втором глотке закашлялся, отвернулся, отдышался и снова потянулся к кружке.

Когда вода закончилась, ребёнок ещё несколько мгновений держал обе руки на кружке, словно не хотел отдавать, потом ослабил пальцы и лёг.

— Где я?

— В крепости. — Зоран поставил кружку на стол и поправил сползшее одеяло. — На гряде.

Мальчик оглядел каменную стену, печь, узкое окно.

— В какой крепости?

— Старой.

Ответ явно ничего ему не объяснил.

— А как я сюда попал?

— Я нашёл тебя в лесу.

Мальчик нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Под сосной?

— Под сосной.

По его лицу прошло что-то тяжёлое, и Зоран заметил, как тот на мгновение прикрыл глаза. Спрашивать, что было до сосны, он не стал. Если ребёнок захочет — расскажет сам.

Сейчас мальчик разглядывал уже его.

— Ты кто?

Вот теперь Зоран знал, чего ждать.

Сначала взгляд задержится на коже. Потом на слишком неподвижной груди. Если ребёнок услышит сердце, то не найдёт там привычного ритма. После придёт попытка отодвинуться, крест, крик — бывало по-разному.

Он дал мальчику время.

Тот лишь ждал ответа.

— Зоран. — Он вернулся к столу и взял оставленную перевязь. — Хозяин этой крепости.

— Ты меня спас?

Пальцы Зорана задержались на ремне.

— Нашёл.

Мальчик подумал над этим так серьёзно, будто между двумя словами была важная разница.

Потом кивнул.

— Есть хочу.

Зоран поднялся снова.

Хлеб, мягкий сыр и тёплый взвар он принёс на деревянной миске. Ребёнок сел с трудом, сползая плечом по стене, и Зоран подложил ему свёрнутую овчину под спину.

— Много сразу не ешь.

Мальчик ничего не ответил. Отломил маленький кусок хлеба и долго жевал его, прежде чем взять следующий.

Ни одной крошки не стряхнул на пол. Всё, что падало на одеяло, собирал влажным пальцем и отправлял в рот.

Зоран невольно задержался возле окна.

Сам он давно перестал воспринимать такую еду как пищу. Хлеб пах мукой и печью, сыр — молоком и солью, но тело не отзывалось ни на то, ни на другое.

Почему же сейчас оказалось трудно смотреть, как ребёнок бережёт каждую крошку, Зоран объяснить себе не смог.

— Здесь ещё кто-то живёт?

Он обернулся.

Мальчик держал хлеб обеими руками.

— Нет. Только я.

— Совсем никого?

— Совсем.

Ребёнок снова посмотрел вокруг, будто теперь пустота крепости стала заметнее.

— А кто печь топит?

— Я.

— А воду носит?

— Я.

— И еду готовишь?

Зоран посмотрел на почти пустую миску.

— Для себя мне готовить не нужно.

Мальчик перестал жевать.

— А это?

— Купил в деревне. Иногда меняю мясо и шкуры на то, что нужно здесь.

— Ты один всё делаешь?

Вопросы шли один за другим, ребёнок получал ответ, обдумывал его и только тогда задавал следующий.

— Один, — сказал Зоран.

— Почему здесь живёшь?

— Мне подходит.

Мальчик покрутил в пальцах корочку.

— Людей не любишь?

Зоран протянул руку за пустой кружкой.

— Привык жить один.

Это было проще, чем объяснять, почему привычка появилась.

Ребёнок не стал спрашивать дальше.

Зоран собрал посуду, но перед тем как отойти, всё-таки спросил:

— Тебя как звать?

— Тихон.

Зоран повторил его про себя один раз, закрепляя.

— Дом твой где?

Мальчик опустил голову. На ладони осталась последняя хлебная крошка; он долго тёр её большим пальцем.

— Нету.

— Родные?

Тихон не ответил сразу.

Зоран услышал, как изменилось его сердце, и пожалел, что задал второй вопрос.

— Нет, — наконец сказал мальчик.

Этого было достаточно.

— Понял.

Он забрал миску и отошёл.

— Спи. Потом ещё поешь.

У самой двери его остановил тихий голос:

— Ты уйдёшь?

Зоран обернулся.

Тихон лежал, натянув одеяло почти до подбородка. Лицо старался держать спокойным, но сердце колотилось совсем не спокойно.

Зоран неожиданно вспомнил первую ночь и хриплое «не уходи», сказанное кому-то в горячке.

Теперь мальчик смотрел именно на него.

— Я буду в крепости, — ответил он. — Если понадоблюсь, позови. Я услышу.

Тихон ещё несколько секунд смотрел, словно проверял, можно ли этому верить.

Потом закрыл глаза.

Зоран вышел только тогда, когда его дыхание стало сонным и ровным.

—

Когда Тихон окреп настолько, что смог пройти по палате без опоры и не держаться за стены, Зоран решил, что пора.

Мальчик стоял у печи в рубахе, которая была ему велика и доходила почти до колен. Зоран нашёл её в одном из старых сундуков; подходящей детской одежды в крепости не водилось.

— В деревню отведу, — сказал он, складывая у стены дрова. — Там людей много. Найдут тебе место.

Тихон до этого следил, как он укладывает поленья, а теперь нахмурился.

— А здесь нельзя?

Зоран выпрямился.

— Что нельзя?

— Остаться.

Вопрос оказался неожиданнее, чем должен был. Зоран посмотрел на мальчика внимательнее.

— Ты меня почти не знаешь.

— Знаю.

— Три дня назад ты даже имени моего не знал.

Тихон поправил слишком длинный рукав.

— Ты меня из леса принёс. Печь топил. Воду давал. Ночью не ушёл.

Последние слова он произнёс тише.

Зоран понял, что мальчик помнит больше, чем ему казалось.

— Этого мало, чтобы знать человека.

— Мне хватает.

Тихон не просил жалостливо и не спорил. Стоял перед ним босыми ступнями на прогретом камне и перечислял то, на чём строил своё решение.

Зоран много лет уходил от людей прежде, чем они успевали решить за него. Здесь впервые решение принимали в другую сторону.

Он отвёл взгляд к печи.

Оставить ребёнка означало впустить человека туда, где он привык отвечать только за себя. Нужно будет покупать еду, держать тепло, следить, чтобы мальчик не забрался туда, где обваливаются перекрытия. А потом Тихон всё равно может испугаться. Увидеть слишком много. Уйти.

Это было бы привычно.

— Оставайся, если хочешь, — сказал Зоран. — Но держать тебя здесь не стану. Захочешь уйти — скажешь. Или уйдёшь сам.

Тихон кивнул так, словно именно такого ответа и ждал.

В тот же день он начал осматривать крепость.

До этого мальчик видел только жилую палату, коридор и дорогу до нужника во дворе. Теперь сунул нос в кухню, кладовую, пустующие комнаты, нашёл колодец, сарай с дровами и лестницу наверх.

Зоран перехватил его возле прохода в разрушенное крыло.

— Туда нельзя.

Тихон уже успел заглянуть за дверь.

— Почему?

— Перекрытия гнилые. — Зоран прикрыл створку и подёргал её, проверяя засов. — Провалишься.

— А потом можно будет?

— Когда починю.

Тихон ещё раз посмотрел на закрытую дверь.

— Я запомнил.

На следующий день он решил принести полено.

Зоран услышал возню из соседней палаты и застал Тихона в коридоре. Тот обеими руками тащил по каменным плитам полено почти с себя ростом. Двигалось оно медленно, мальчик сопел, краснел, но отпускать не собирался.

Зоран подошёл и забрал дерево одной рукой.

Тихон вскинул голову.

— Я бы донёс.

— Надорвался бы раньше.

— А тебе одному таскать?

— Я справлялся.

— Теперь я есть.

Зоран посмотрел на него.

Тихон будто не заметил ничего особенного в собственных словах. Указал на поленницу:

— Маленькие буду носить.

— Носи.

Через неделю у печи всегда лежала сухая щепа.

Через месяц Тихон уже знал, в каком сундуке хранятся свечи, куда Зоран складывает крупу, где лежит соль и сколько дров уходит за особенно морозную ночь.

Зоран не давал ему работы ради самой работы. Тихон находил её сам.

Иногда это раздражало. Чаще — удивляло.

Пустая крепость слишком быстро начала обрастать чужими привычками.

—

Однажды ночью Зоран вернулся с охоты позже обычного.

Жажда отступила, но не до конца. Он чувствовал её тупым остаточным голодом под рёбрами; глаза ещё не успели вернуть обычный цвет.

В коридоре открылась дверь.

Тихон вышел с огарком свечи в руке и остановился.

Пламя дрогнуло от движения воздуха. Свет скользнул по лицу Зорана, по тёмным пятнам крови на рукаве.

Тихон сразу их заметил.

Зоран замер.

Много лет он знал этот миг заранее. Тихон поднял свечу чуть выше.

— У тебя глаза другие.

— Знаю.

— Всегда такими становятся?

Зоран снял перчатки, стараясь не делать лишнего шага вперёд.

— Нет. Когда голоден. Иногда после охоты.

Тихон посмотрел на кровь.

— Когда злишься тоже?

— Может быть. Но сейчас дело не в злости.

Мальчик задумался.

— Ты людей ешь?

Вопрос прозвучал так прямо, что Зоран едва не усмехнулся. Взрослые обычно тратили куда больше слов, прежде чем добраться до неё.

— Нет.

— А можешь?

Теперь он ответил не сразу.

Солгать было бы легко. Ребёнок хотел услышать именно это — Зоран слышал, как ускорилось его сердце.

— Могу.

Пальцы Тихона сильнее обхватили подсвечник.

Вот теперь страх пришёл по-настоящему. Зоран видел его в том, как мальчик застыл на месте, хотя путь в комнату оставался свободен.

Он сделал шаг назад сам.

— Меня съешь? — спросил Тихон.

— Нет.

— Почему?

Зоран мог сказать, что умеет себя удерживать. Что достаточно давно живёт с голодом и знает его признаки. Мог объяснить, что кровь человека ему не нужна, пока есть зверь.

Но мальчик спросил не об этом.

— Не хочу причинять тебе вреда.

Тихон постоял, глядя на него из-за огонька свечи.

— Хорошо.

И двинулся мимо.

Зоран проводил его взглядом.

— Тихон.

Мальчик обернулся.

— Если испугаешься настолько, что захочешь уйти, скажи. Я отведу тебя к людям.

Тихон нахмурился.

— Я сейчас испугался.

— Я слышу.

— Ну и что?

Вопрос поставил Зорана в тупик.

Тихон продолжил, уже чуть увереннее:

— Ты сказал, что меня не тронешь.

— Сказал.

— Тогда всё.

Он ушёл в свою комнату.

Зоран остался в коридоре с окровавленным рукавом и вдруг понял, что всё это время ждал совсем другого конца разговора.

—

Годы меняли Тихона куда заметнее, чем саму крепость.

Худоба детства ушла, плечи стали шире. Мальчик вытянулся, окреп, а потом превратился в невысокого жилистого мужчину с сухими движениями и привычкой сначала смотреть, потом говорить.

Он научился чинить упряжь, следить за кровлей, выбирать зерно, считать припасы и торговаться с деревенскими так, что Зоран предпочитал вообще не вмешиваться. Помнил, какой засов прихватывает морозом, где весной проступает сырость и сколько поленьев следует оставить возле каждой печи перед особенно холодной ночью.

Зоран занимался стенами, дорогой, охотой и тем, что требовало силы. Всё остальное Тихон постепенно забирал себе.

Крепость перестала быть местом, где достаточно закрыть ворота и растопить одну печь.

Однажды Тихон появился у двери комнаты с небольшой железной скобой в руках.

— В кладовой пол сгнил, — сообщил он вместо приветствия. — Завтра разберу. Доски из старого сарая возьму, там ещё сухие.

Зоран отложил книгу.

— Один?

— Мелкое сам сделаю. На тяжёлое мужиков позову из деревни.

— Серебро понадобится.

— Понадобится. — Тихон повертел скобу, проверяя ржавчину ногтем. — Я уже посчитал сколько.

Зоран протянул руку к сундуку.

— Возьми.

Тихон не ушёл.

— И крышу над кладовой весной надо смотреть. Там у стены темнеет.

— Доживём до весны — посмотришь.

При чужих Тихон давно называл его господином. Наедине чаще обходился вовсе без обращения, и Зоран не помнил, когда именно это стало привычным.

К двадцати годам Тихон уже ездил в деревни один, знал торговых людей, нанимал работников и мог неделями вести хозяйство, почти не спрашивая Зорана.

И всё же однажды вечером Зоран спросил:

— К людям не тянет?

Тихон сидел за столом, перебирая гвозди. Целые складывал в одну сторону, погнутые — в другую.

— Я к ним каждую неделю езжу.

— Не о торговле говорю.

Тихон покрутил очередной гвоздь, отложил его к погнутым.

— А о чём?

— О своей жизни.

Теперь Тихон поднял голову.

Зоран продолжил, пока не передумал:

— Здесь ты остаёшься потому, что когда-то попросился. Это не значит, что должен прожить тут до старости. В деревне люди. Девки с косами до пояса. Свой двор можешь поставить.

Несколько мгновений Тихон молчал.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет.

— Тогда чего начал?

— Хочу знать, что ты остаёшься не из долга.

Тихон провёл пальцем по столу, подбирая рассыпавшиеся гвозди.

— Ты меня спас. Я это помню.

Зоран уже хотел сказать, что именно об этом и говорит, но Тихон продолжил:

— Только если бы один долг был, я бы давно расплатился. Дровами, крышей, торгом. Чем там ещё. — Он ссыпал целые гвозди в короб. — Это мой дом. Пока хочу быть здесь.

Слово легло непривычно.

Домом Зоран называл крепость и раньше, когда требовалось объяснить, где он живёт. Но в устах Тихона оно означало что-то другое — не стены и ворота.

Зоран не стал разбирать это дальше.

— Хорошо.

Тихон прищурился.

— И всё?

— А чего ты ждал?

— Не знаю. Разговор начал ты.

— Я ответ получил.

Тихон хмыкнул и вернулся к гвоздям.

Вечером Зоран ушёл на охоту.

Вернулся с двумя кабанами.

Тихон вышел во двор, увидел добычу и остановился.

— На всю округу злился?

Зоран сбросил первого кабана на снег.

— На одного человека.

— И кому ж так не повезло?

— Тебе.

Тихон некоторое время смотрел на него, потом фыркнул.

— Ладно. Сейчас ножи принесу.

—

Божену Тихон привёл, когда ему было двадцать пять.

До этого о ней Зоран не слышал.

Дверь главной палаты открылась, и Тихон вошёл не один. Рядом стояла молодая девушка — худая, бледная после дороги, в старом платке и заношенной одежде. На пальцах засохла мука.

Она остановилась у порога и быстро оглядела палату.

Зоран услышал частый ритм её сердца.

Тихон снял шапку.

— Это Божена. Ей идти некуда. Я сказал, место у нас найдётся.

Зоран посмотрел на него.

— Уже сказал?

— Сказал.

Значит, решение Тихон почти принял сам. Оставалось узнать, кого именно привёл.

— Откуда ты? — спросил Зоран девушку.

Она назвала деревню.

Тихон добавил:

— Мор там прошёл. Людей почти не осталось.

На слове «мор» Божена чуть сильнее стиснула край платка.

— Родные? — спросил Зоран уже у неё.

— Померли.

Голос дрогнул, и девушка на мгновение замолчала, но сама продолжила:

— У соседей жила, пока терпели. Потом на торг пошла. Хотела горшок продать да ложки.

Тихон полез за пазуху и выложил на стол две простые деревянные ложки.

— Купил.

Божена покосилась на него.

— За серебро. Будто они резные.

— Других у тебя не было.

— Потому и не надо было столько давать.

— Уже дал.

Зоран посмотрел на Тихона внимательнее.

Тот сделал вид, что очень занят ложками.

Комнат в крепости хватало. Большинство стояло пустыми. Места было больше, чем людей.

Девушка ждала ответа и за Тихона не пряталась, хотя сердце продолжало биться часто.

— Пусть живёт.

Божена выдохнула.

Почти сразу оглянулась по сторонам.

— Кухня где?

Тихон моргнул.

— Там.

Он указал на дверь.

Божена ушла, даже платок не сняв.

Через несколько мгновений оттуда послышался грохот крышки, затем её голос:

— А крупу вы зачем возле сырых шкур держите?

Тихон прикрыл рот ладонью. Зоран посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— Тебе показалось.

К вечеру половина запасов лежала уже не там, где утром.

Божена вымела печь, разобрала полки и отыскала мешок муки, который Тихон собирался выбросить. Из неё вышли тяжёлые небольшие хлебы — далеко не лучшие из тех, что Зоран помнил по человеческой жизни, но Тихон съел два.

На следующий день кухня снова топилась.

Потом ещё.

Довольно скоро запах еды поселился в крепости постоянно. На полках появились горшки с крупами, сушёные грибы и травы, в холодной кладовой — кадки с капустой. Божена следила за бельём, запасами, быстро разобравшись, где может распорядиться сама, а где лучше сначала спросить Тихона или Зорана.

Поначалу с Зораном она держалась осторожно.

Однажды поставила перед ним воду вместе с ужином для Тихона.

— Вам тоже похлёбки?

— Нет.

Она задержалась с черпаком.

— Совсем?

— Совсем.

Божена посмотрела на него, затем на полную миску Тихона.

— Ладно.

Больше еду Зорану она не предлагала.

И вопросов не задавала.

Прошло несколько месяцев, прежде чем осторожность перестала мешать ей спорить.

— В восточной палате печь дымит, — сообщила Божена однажды утром.

Она стояла возле стола, складывая чистое полотно. Зоран проверял ремень ножен.

— Там никто не живёт.

— Потому и не живёт, что дымит.

Он поднял голову.

— Зачем тебе восточная палата?

— Сейчас незачем. — Божена встряхнула полотно и сложила ещё раз, ровнее. — А если людей на работы позовём? Если кто заночует? Половину крыла держать пустым, пока оно окончательно не отсыреет?

Зоран посмотрел на Тихона, сидевшего неподалёку.

— Я ей то же говорил, — невозмутимо заметил тот.

Божена повернулась к нему.

— Нет. Ты сказал: «Когда-нибудь надо бы починить».

— Смысл тот же.

— А дело почему-то не сделано.

Зоран не удержал короткого смешка.

Оба посмотрели на него.

— Чего смешного? — спросил Тихон.

— Ничего. Печь починим.

До следующей зимы починили.

Тихон и Божена привыкали друг к другу без спешки. Вместе ездили на торги, разбирали припасы, спорили о расходах и делили работу. По вечерам часто оставались в главной палате у печи: Божена чинила одежду, Тихон правил ремни или разбирал записи.

Зоран иногда сидел неподалёку с книгой.

Читать при их разговорах получалось плохо.

Они обсуждали цену соли, дерево для крыши, чью-то корову, нового старосту, неудачные сапоги, муку, которая опять отсырела. Ничего из этого не требовало его участия.

И всё же Зоран всё чаще не уходил в свою комнату.

Так было проще, говорил он себе.

Теплее.

Пять лет спустя Тихон пришёл к нему после ужина.

К тому времени на верхней губе у него уже росли усы, которые он трогал всякий раз, когда не знал, куда деть руки.

Сейчас трогал особенно часто.

Зоран закрыл книгу.

— Говори.

Тихон кашлянул.

— Мы с Боженой... того. Пожениться решили.

Зоран подождал.

— Решили?

— Да.

— Оба?

Тихон нахмурился.

— Нет, я один. Ей потом сообщу.

Зоран посмотрел на него.

Тихон выдержал несколько мгновений и всё-таки усмехнулся.

— Конечно, оба.

— Тогда зачем пришёл?

— Сказать.

— Сказал.

Тихон явно ожидал продолжения.

Зоран открыл книгу.

Тот остался стоять.

— Что ещё?

— Ничего.

— Тогда чего стоишь?

— Думал, ты... — Тихон почесал ус. — Не знаю. Скажешь чего-нибудь.

Зоран снова закрыл книгу.

— Жить будете здесь?

— Здесь.

— Уходить куда-то собираетесь?

— Нет.

— Работу бросите?

— С чего бы?

— Значит, ничего не меняется.

Тихон рассмеялся.

— Женимся мы.

— Это я услышал.

— Ладно. Понял.

Он направился к двери.

Зоран посмотрел ему вслед.

— Тихон.

Тот обернулся.

Сказать следовало что-нибудь ещё. Так, по крайней мере, ясно читалось по его лицу.

Зоран вспомнил десятки человеческих свадеб за прошедшие века, слова, которые говорили отцы, братья, друзья. Ни одно не подходило ему.

— Если Божена передумает, тебя оставлю. Её тоже.

Тихон несколько мгновений молчал, потом рассмеялся так громко, что из коридора донёсся голос Божены:

— Вы там чего?

— Ничего! — отозвался Тихон.

Вечером за столом Божена поставила перед Зораном привычную кружку воды.

Тихон поднял свою.

Зоран понял без объяснений и тоже поднял кружку.

Вода всё так же не имела для него вкуса.

На этот раз это не имело значения.

—

Через год у них родилась дочь.

Метель началась ещё накануне. Ветер бил в ставни, забивал снег под двери и гудел в старых бойницах. Божена мучилась с ночи. Женщина, которую Тихон привёз из деревни принимать роды, несколько раз выходила за горячей водой, чистым полотном и снова закрывала дверь перед его носом.

Тихон носил всё, что просили.

Когда носить стало нечего, начал ходить.

От двери к окну. От окна к печи. Проверил воду. Поправил поленья. Вернулся к двери.

Зоран следил за ним некоторое время.

— Перестань ходить.

— Не могу.

— Ты уже протоптал дорожку.

Тихон глянул под ноги.

— И что?

— Ничего. Просто сядь.

— Не могу.

Он дошёл до окна и сразу развернулся.

Зоран перестал уговаривать.

За дверью время от времени слышался голос повитухи, потом Божены. Каждый раз Тихон вскидывал голову и замирал, пока снова не становилось тихо.

Зоран слышал больше.

Сердце Божены билось тяжело и быстро. Рядом существовал ещё один ритм — слабее, мельче, почти терявшийся среди остальных звуков.

Он старался не прислушиваться слишком пристально.

Это не помогало.

Тихон остановился возле него.

— Всё нормально?

Зоран понял, что вопрос адресован ему именно потому, что он слышит то, чего не слышит Тихон.

— Сердца бьются.

— Оба?

— Оба.

Тихон выдохнул и опять пошёл.

Через некоторое время Зоран поднялся.

— Я на охоту.

Тихон остановился.

— Сейчас?

— Ты от моей головы дыру в полу протрёшь.

— Будто тебе мешает.

Мешало не это.

Зорану не нравилось стоять за дверью и слушать два сердца, не имея возможности сделать ничего полезного. Ожидание слишком напоминало те минуты, когда он знал: исход решит не меч, не сила и не его приказ.

Он надел плащ и ушёл.

Вернулся через несколько часов с оленем. Во дворе уже темнело. Зоран оставил тушу под навесом, снял окровавленный плащ и вошёл в главную палату.

Тихон всё ещё ходил.

— Ты вообще садился?

— Садился.

— Когда?

— Не помню.

Ответить Зоран не успел.

Из-за двери раздался крик.

Тихон застыл.

Первый звук был коротким. Второй — громче, требовательнее.

Детским.

Тихон медленно сел на лавку, словно ноги внезапно перестали его держать, и закрыл лицо руками.

Несколько мгновений из-под ладоней не доносилось ни звука.

Потом:

— Жива.

Зоран слышал третий крик.

— Слышно.

Тихон опустил руки. На лице было выражение, которого Зоран у него раньше не видел.

Он отвернулся раньше, чем поймал себя на слишком долгом разглядывании.

Через некоторое время дверь открылась. Повитуха выглянула в палату.

— Отец, заходи.

Тихон поднялся не сразу.

На пороге оглянулся на Зорана, но ничего не сказал и исчез за дверью.

Зоран остался у окна. Ему там было место. Он видел достаточно рождений, чужих семей и домов, чтобы понимать, что не всякая дверь должна открываться перед ним.

— И ты иди, — донёсся слабый голос Божены. — Чего там встал? В дверях постоишь.

Зоран обернулся.

Повитуха придерживала дверь.

Пришлось войти.

Божена лежала на постели бледная, уставшая, с влажными волосами у висков. На руках у неё ворочался маленький свёрток. Тихон сидел рядом так осторожно, словно одно неловкое движение могло что-нибудь нарушить.

— Вера, — сказала Божена. — Так назовём.

Имя Зоран запомнил сразу.

Тихон протянул руку и едва коснулся пальцем тёмного пушка на детской голове.

Зоран остался у порога.

Девочка перестала кричать. Лицо повернулось в его сторону, глаза приоткрылись.

Она ещё ничего не могла различить. Зоран это знал.

И всё равно не двинулся.

— Подойди, — сказала Божена.

— Я отсюда вижу.

— Вижу, что видишь. Подойди.

Он остался на месте.

Божена устало прикрыла глаза.

— Зоран, она не укусит.

Тихон тихо рассмеялся.

— Очень смешно, — сказал Зоран, но всё-таки подошёл.

Вблизи ребёнок оказался ещё меньше, чем казался от двери. Красная, сморщенная, недовольная всем вокруг. Из пелёнок выбралась крошечная ладонь, пальцы сжимались и разжимались в воздухе.

Зоран смотрел на неё и никак не мог понять, зачем Божена заставила его подойти.

Потом подставил палец.

Ладонь сомкнулась вокруг него.

Хватка была слабой. Зоран мог освободиться, даже не шевельнув рукой как следует.

Но остался.

Тихон что-то сказал Божене вполголоса. Она ответила, повитуха поправила пелёнки. За окном метель продолжала бить снегом в стены.

Зоран почти не слышал их разговора.

Крошечные пальцы держали его.

Он не двигался, пока Вера не уснула.

## Г