Дмитрий Брусилов
Кабина Райха. Записки из шкафа

Глава

КАБИНА РАЙХА

Истории из шкафа

Дмитрий Брусилов

«Человек человеку шкаф.»

Глава

Часть первая

ПРЕДЫСТОРИЯ

Высадка на Земле

Не отсюда

Самое первое, что я помню, это как я стою у забора детского сада.

Между двумя садиками тянется дорожка, и по ней идут люди. Взрослые, по своим делам. А я стою, держусь за прутья и смотрю на каждого. Не просто смотрю, а будто сканирую. И каждого прохожего чувствую насквозь: что у него внутри, о чем он сейчас думает.

И первое, что я там понял про мир, что он весь какой-то хмурый. Люди идут мимо, никто не меня не смотрит. Никто не радуется и не улыбается. Куда-то спешат, чего-то боятся, что-то несут на себе. Перевожу взгляд на воспитательниц, а с ними то же самое. Они здесь, рядом, но их как будто нет: всё делают на автомате, не глядя, не присутствуя. Маленький человечек в теле ребёнка, который видит вокруг себя зомби. Но ему не страшно, ведь он за забором.

Потому что, и это второе, что я понял, я-то не спал. Я был в этом теле взрослым, проснувшимся, в полном сознании. И смутно, без подробностей, но твёрдо помнил: я не отсюда.

Дома тоже было атмосферно. Каждое утро в шесть, под советский гимн из радио, родители молча натягивали на меня трое штанов и волокли на трескучий мороз. И они, мои хорошие, любимые родители, двигались как заведённые. Одни и те же движения изо дня в день. Утром гимн и сборы, вечером отец у телевизора, мать у плиты готовит на завтра. Будто бы они просто старательные винтики огромной машины, которая сама не знает, куда едет. Отец, кстати, был поживее мамы, потому что иногда выпивал.

И я, стоя у того забора, задал свой самый первый и самый главный вопрос. Что я вообще тут делаю? Как меня сюда занесло? Зачем меня вообще высадили в этом мире, где не видно и проблеска жизни? Я тянулся куда-то вовне, искал хоть кого-то своего, и не находил.

Вот этот вопрос меня, собственно, и привёл. Через все эти годы, через все эти жизни сюда. На эти страницы. К вам.

Потому что я так и не перестал его задавать. Зачем я здесь? Что я ищу? Какой у меня мотив, какая задача? Всего ответа я не знаю до сих пор. Но, кажется, уже совсем близко. И всё, что будет дальше, это я, шаг за шагом, историю за историей, нащупываю его в темноте. И уже чувствую ваше присутствие, знаю, что не один.

Так что давайте искать вместе.

Землянка

В пионерлагерь я попал классе во втором. Пионером ещё не был, ходил в октябрятах, но лагерь был самый что ни на есть пионерский. По утрам нас будили горном, выстраивали на линейку.

Только время было уже не то. Советский Союз уже тихо осыпался, и держалось всё на честном слове. Вожатые за корпусом курили, выпивали и заводили друг с другом свои взрослые истории, и было видно: в идеалы, которые они нам днём диктовали, они не верят ни на грош. Линейка, горн, галстуки, всё это была просто декорация. Картонные стены, за которыми пусто.

А дети пустоту чуют первыми. И звереют. Слабых травили, по ночам устраивали свои забавы, «потолок падает» и прочее. Жестокость как источник смысла: кидаются на того, кто слабее, потому что больше вообще не на что опереться.

И вот стою я посреди всего этого, восьми лет от роду, и понимаю ясно, как тот же мальчик у забора, только теперь среди врагов: если сейчас испугаюсь и покажу слабину, система меня перемелет. Стану тем, кого травят. Поэтому я, как потом вычитал у Кастанеды, включил управляемую глупость. Где надо держал лицо, проявлял твёрдость, никогда не показывал, что мне больно. И меня не трогали. Свой.

Только я им не был свой.

Я смотрел на этот маленький рушащийся ад и думал: что же мне с ним делать? И решил, что буду строить плот. В прямом смысле. Снял лопату с пожарного щита и пошёл в лес рыть землянку. Выкопал себе настоящую пещеру, накрыл ветками, забросал листвой. И после обеда стал туда сбегать: прихвачу горбушку хлеба, огарок свечи, и в укрытие. Зажигал свечу, грыз сухари и читал книжку. Восьмилетний отшельник при свече, в норе посреди пионерлагеря.

И вот там, в землянке, ко мне и пришёл мой первый в жизни инсайт. Спокойный, ясный, как пламя свечи.

Я не жертва этого ада. И не его винтик. Я тайный наблюдатель. Засланный. Что-то вроде тайного покупателя, которого система принимает за своего, не догадываясь, что он всё это время составляет отчёт. Я здесь не для того, чтобы выжить или вписаться. Я здесь, чтобы всё это изучить изнутри, своими глазами, ничего не пропуская.

И от этой мысли мне впервые стало по-настоящему интересно.

Тот мальчик у забора спрашивал: зачем я здесь? Так вот, в лесной норе при свече он впервые услышал краешек ответа. Может, я и правда не отсюда. Может, меня сюда и заслали. Но заслали не просто так, зачем-то. С заданием. И всё, что было дальше, оказалось продолжением того самого отчёта.

Заика

Лет в пять я разучился говорить.

Меня очень сильно напугали, как именно, это отдельная история про одержимую няню из соседнего подъезда. А пока скажу одно: после того испуга я стал заикой. И, как я теперь понимаю, это был идеальный, лучше не придумаешь, инструмент для изучения людей.

Потому что заикание превратило меня в живой фильтр. Стоило открыть рот в любом новом дворе, в школе, в незнакомой компании, и мир мгновенно делился надвое. На тех, кто слушал спокойно, дожидался конца слова, понимал, что мне трудно, и не отводил глаз. И на тех, кто радостно кидался дразнить: за-за-заика. Первых было меньшинство. Вторых обычно было больше.

В обычном мире я был лёгкой добычей. Но был и другой мир: меня отдали в специальный садик, для детей с нарушениями речи. И там все были заики. И знаете что? Заики друг над другом не смеялись. Это было место, где мы все были нормальные. Где никому и в голову не приходило, что с тобой что-то не так.

И вот тут, маленьким заикой, я и сделал своё первое настоящее открытие про этот мир. Главное.

Я ведь до этого думал, что попал в сплошной ад. А теперь выходило, что нет. Оказалось, даже среди девяноста процентов, готовых пнуть упавшего, всегда есть десять. Десять процентов с живым, открытым сердцем. Тех, кто подойдёт, поддержит, прикроет. Тех, кто чувствует тебя без слов, потому что им и не нужны слова, чтобы понять: рядом свой.

И это была даже не мысль, а надежда. Значит, не ад. Значит, есть ради чего тут оставаться.

Сейчас мне кажется, что всю эту роль заики я и взял на себя ровно за этим. Чтобы научиться с одного звука отличать своих от чужих. Чтобы найти тех самых, с открытым сердцем, способных чувствовать другого, чувствовать плечо.

Тот мальчик у забора спрашивал, зачем он здесь. Тайный наблюдатель из землянки уже знал, что у него есть задание. А заика впервые нащупал, в чём это задание, кажется, и состоит.

Найти своих.

Спасибо вам за это, мои первые десять процентов. Вы и не догадывались, что на самом деле вручали мне мой первый ключ.

Секта

Расскажу, как нас с другом Илюхой выпилили из секты.

Обычно ведь как бывает: людей из сект вытаскивают. Родственники, психологи, иногда спецназ. А вот нас попросили на выход сами сектанты.

Класс десятый, зима. Гуляем после школы по центру и видим: в подвальчик заходят люди. Ну, мы за ними, вдруг там что-то интересное. А нам навстречу: заходите, ребята, кофе бесплатный, поговорим. Заходим. Стульчики кружочком, все сидят, душевно разбирают Библию.

Ну и мы включились. Вопросы у нас нашлись. Говорим: вот Иисус, Сын Божий. А кто подтвердил? Отца никто не видел. Отец должен выйти и подтвердить, иначе не считается. Нам отвечают: так в Библии же написано. Мы говорим: ребята, Библию написали люди. А люди могут написать что угодно. Вон Рон Хаббард так и сделал: собрался писатель-фантаст, сел и написал, теперь у него своя религия. Строить веру на том, что кто-то что-то записал, ну так себе фундамент, согласитесь.

Кружочек как-то погрустнел. В перерыве к нам тихонько подходит старший и говорит: ребята, может, вы не хотите постичь Бога?

Мы говорим: очень хотим. Но вы нам не помогаете.

Конфликтовать не стали, кофе допили и ушли. Вежливо выпиленные, в снежную ночь, с непостигнутым Богом под мышкой.

А вывод из того подвальчика я вынес на всю жизнь. Готовых ответов не выдают нигде. Особенно там, где бесплатный кофе. Хочешь разобраться, разбирайся сам: если в тебе живёт здоровая критика, никакой источник за тебя работу не сделает, до всего приходится доходить своим умом.

Тайному наблюдателю, впрочем, так и положено. Всё проверить и составить отчет.

Волшебный шкаф

История шкафа началась с того, что мне позвонил друг Александр.

Друг у меня увлекающийся, всю жизнь ставил на себе психоделические опыты, и каждый раз новые. Сейчас, мне кажется, он уже улетел на край Вселенной на радужном звездолете.

Звонит и говорит: Дима, мы едем в Самару. Там волшебный шкаф.

Я сразу понял, что дело важное.

Оказалось, где-то на Урале одни ребята научились собирать пространство из оргонита, это материал такой, который задерживает эфир, из которого все в этом мире сделано. Не пропускает дальше, держит при себе, аккумулирует. Оргонный аккумулятор. Делали всё строго по заветам Вильгельма Райха.

Про самого Райха я тогда только краем уха слышал, но потом, конечно, почитал. Австрийский психоаналитик из круга Фрейда, который считал, что всё живое пронизано особой энергией жизни, оргоном, и научился её собирать в специальные ящики-аккумуляторы, возвращавшие людям здоровье и силу. Кончилось всё не очень весело: американские власти сочли это надувательством, запретили его ящики, а самого Райха за упрямство отправили в тюрьму, где он в пятьдесят седьмом и умер. Человек, выходит, сел за шкаф. А Википедия аккуратно ставит на всю эту информацию пометку «лженаука». Я прочитал, и сразу проникся к Райху ещё большей симпатией.

Первый образец райховского шкафа заказал один VIP оздоровительный центр в Самаре. Мы с Александром приехали к ним первыми из другого города.

Я готовился к сеансу несколько часов. Медитировал, дышал, настраивался. Потом сел внутрь, закрыл дверцу, и сразу заложило уши. Как в самолёте на снижении. И тут меня просто вынесло.

Я оказался в каком-то мире вроде Атлантиды. Высоченные колонны, до неба. Шёл ритуал, какой, я не понял, но явно важный; меня туда не звали, я оказался там без пропуска, как герой фильма «С широко закрытыми глазами», просто стоял и смотрел. И думал одно: офигеть. Вот это штука, машина перемещения между мирами.

Так я и пришёл к шкафу. Десять лет назад, в начале пути.

Но сейчас я понимаю: дело было не в шкафу. Оргонит, эфир, кабина - это всё антураж. Наверное, можно было с тем же успехом сесть и в обычный шифоньер. Просто мы и так все время переезжаем в новые миры. Сидим где-то, что-то понимаем, встречаем того самого человека, замыкаем контакты, потом у нас закладывает уши, и мы уже в другом мире, осматриваемся, осваиваем другую жизнь. Шкаф был нужен мне только чтобы это заметить.

I. Невидимая служба

Оператор

С Александрой мы познакомились случайно. На площади. Я просто шёл, она просто стояла, и как-то так вышло, что дальше мы пошли вместе.

На полпути она спросила: «А может, ко мне? То есть к тебе?» Я сказал: пойдём.

А дальше начинается то, чего я до сих пор стыжусь и горжусь одновременно. Потому что мы включили какое-то кино и меня почти сразу сморило.

Я засыпаю. Она будит: «А может, ты хочешь меня?» Я говорю: ну да, может быть. И засыпаю снова.

Будит опять. Я уже понимаю, что веду себя не как мужчина мечты, а как человек, которого привезли с ночной смены. Но поделать ничего не могу, глаза закрываются.

И тут она наклоняется и говорит очень уверенно, как диктор по громкой связи: «Я обожаю оральный секс. И сейчас сделаю тебе лучший в твоей жизни».

Вот тут я сразу проснулся.

Подробности опущу. Скажу одно: она не соврала. Это было лучшее в моей жизни, ровно так, как обещала.

А дальше случилось странное. Распробовав новый кайф, мы часто начинаем это искать. Гоняться. А со мной вышло наоборот. Александра задала такую планку, что искать стало нечего. Вершину показали один раз, целиком, и больше я не лез. Не из лени. Просто понял: выше не бывает, а повторять одно и то же, это уже не опыт, это привычка.

Я перестал быть в этом деле наркоманом и стал исследователем. Наркоман гоняется за дозой. Исследователь увидел, и пошёл дальше налегке. Земные удовольствия исчерпаемы, мне было достаточно одного раза. После того случая телесное вообще как-то отпустило, перестало быть главным.

А для закрепления Вселенная сделала вот что. Она оказалась оператором службы такси, которым я пользовался.

Каждый вызов стал рулеткой. Я часто попадал именно на нее. И каждый раз она узнавала меня по голосу: «Дмитрий, это вы?» И каждый раз я на секунду перемещался в то состояние. Вот так я освоил перемещение во времени и пространстве.

Сейчас я понимаю: это и есть та самая магия. И никакого мистицизма, чистая математика. Где-то наверху небесный калькулятор рассчитывает для нас ситуации и начисляет баллы. Прошел урок и поднялся на уровень выше, туда, где уже другие задачи.

За этот ключ, Александра, тебе, огромное спасибо.

Я даже стихотворение тогда по горячим следам написал об этом:

Лучший минет в твоей жизни

Может быть только один

Будь ты кудрявый иль лысый

Или печальный блондин

Когда я умер

Умер я в свою первую командировку. Поехал в Саратов запускать рекламу для филиала Uz Daewoo, они торговали узбекскими машинами. Поставил ролики в эфир, выдохнул, обрадовался, и пошёл праздновать в клуб.

А там вечеринка вся в белом. Девушек тьма, и все красивые: в Саратове, надо сказать, девушки вообще невероятные. И тут ещё все в белом. И я понимаю, что выбирать бессмысленно, мне нравятся вообще все. Поэтому иду напрямик через танцпол, беру за руку первую попавшуюся, смотрю в глаза и говорю: пойдём поговорим. Мы поговорили. На следующий день погуляли. Потом я проводил её до дома, а сам пошёл домой пешком.

Вот это и было ошибкой.

Просыпаюсь я под кустом. Без ботинок, в одних носках, голова раскалывается. Думаю: ну и погулял же я. Только вот что именно было, не помню. Вообще ничего. Ни вечеринки, ни девушки, ни как меня зовут. Держусь за голову, списываю на похмелье. Смотрю в витрину соседнего магазина, а голова-то в крови.

В кармане ключ. От чего - загадка. Голова при этом соображает, говорить я могу, просто память стёрта начисто. Подхожу к прохожему: а что это за место? Он: Саратов. Я: отличные новости. Но раз все по-русски, значит, Россия, уже легче.

В общем, полный «Memento» Нолана, только я без татуировок с подсказками.

И тут в кармане нащупал мятую визитку. Имя, телефон. Звоню. Здравствуйте, говорю, у меня тут ваша визитка, но я, понимаете, не помню ни как меня зовут, ни как мы с вами знакомы. Но я блондин.

Настя, так её звали, не растерялась. Говорит: стой на месте, диктуй номер дома, сейчас приеду. Приезжает. Тебя, говорит, зовут Дима, познакомились позавчера, гуляли, а до дома ты, похоже, не дошёл. Так, говорит, звоню папе. Папа у неё, кстати, оказался большим человеком в городе по медицинской части.

Папа сразу сказал одно слово: к нейрохирургу, срочно.

Везут меня на такси к главному нейрохирургу. Тот глянул: на стол немедленно, у него кровь в мозгу, тромб, может в любой момент умереть. Только, говорит, дай согласие. Предупреждаю: шанс не стопроцентный, один к четырём, что после операции тебя парализует навсегда. Иглу в мозг вводим, можем попасть не туда.

А я лежу и думаю: ну, окей. Умру так умру. И, что удивительно, совсем не страшно. Спокойно. Дал согласие на всё.

Не парализовало. Месяц в больнице, и я живой.

Возвращаюсь домой в Ижевск, там на меня смотрят как на привидение. Слух по городу прошёл, что я погиб. Все уже мысленно простились. Ребята, говорю, спокойно, я тут.

Спасибо, Настя. Без тебя я так и остался бы лежать под тем кустом насовсем.

И вот после таких историй начинаешь верить ещё больше во что-то такое. Потому что ну невозможно же так случайно. Выходишь из той ночи со стертой памятью, ключом и одной визиткой в кармане, и все делаешь правильно. Используешь свой единственный шанс. Главное, я теперь это точно знаю - без паники. Мы в игре. В случае чего, можно и дежурному оператору позвонить. Такой вот квест. В Саратов я теперь часто заезжаю, как на вторую родину.

Один-один

У меня была дикая влюблённость. Из тех, про которые неловко рассказывать, потому что слова всё портят.

Ксюша танцевала в варьете. Лучший секс в моей жизни, хотя, как вы уже заметили, лучшего в моей жизни было подозрительно много, и каждый раз я был совершенно искренен.

И вот на самом пике, когда всё было хорошо как никогда, я вдруг получил команду. Не знаю, от кого. Просто внутри что-то сказало: брось её. И я бросил.

Причём некрасиво. Продолжал гулять с ее подругами, мелькать в той же тесной компании, попадаться на глаза. Зачем, я не понимал ни тогда, ни потом. Она страдала. Я на это смотрел и страдал тоже, но остановиться не мог, будто выполнял чужой приказ и даже не имел права спросить, чей.

Прошли годы. Мы, что удивительно, продолжали общаться. А вопрос остался и тихо меня грыз: почему я тогда так поступил?

И вот я занялся регрессивными медитациями. Специально сел и поставил задачу: покажите, что это было.

Показали. Париж, девятнадцатый век. Она снова в кабаре, представьте себе. Я влюблён, дарю цветы, безумный роман, всё как положено. А в одно утро на столе письмо: прощай, мы больше никогда не увидимся. Просто ушла. И я в том Париже страдал об этом до конца своих дней.

И тут до меня дошло. Никакой я не злодей. И она тогда не злодейка. Просто где-то наверху стоит тот самый небесный калькулятор, и у нас с ней по строчке: она ушла, потом я ушёл. Один-один. Нужен был баланс. Долг закрылся, проводка сошлась, можно дышать.

С тех пор мы общаемся легко, без тяжести. Она работает барменом в Майами. Стоит за стойкой, наливает, слушает. Отражает их же самих такими, какими они ещё сами себя не видят. Люди заходят в один бар, а выходят из другого.

Бармен, диспетчер, танцовщица - это всё одна и та же профессия.

Сонечка

Я встретил её в клубе. Она стояла вся в белом и в том свете казалась не девушкой, а тем, что иногда бывает вместо девушки, когда очень повезёт. Ангел, не ангел, но точно в этом мрачном подземелье ей было не место.

Мы сошлись сразу и накрепко, только без того, на что все вокруг немедленно поставили. Все были уверены, что мы пара. А у нас было что-то другое, чему я до сих пор не подобрал слова. Я просто был счастлив рядом. Ничего не хотел, ничего не доказывал, никуда её не тянул. Редкое, между прочим, состояние для мужчины, быть рядом с красивой женщиной и при этом ничего от нее не хотеть.

Она раздавала любовь, как раздают воздух, не глядя, кому и сколько. У неё этой любви было бесконечно, и она искренне не понимала, зачем бесконечное экономить.

Я долго думал, что она просто такой светлый человек. А потом, спустя годы, один мой приятель ни с того ни с сего говорит: слушай, спасибо тебе. За что, спрашиваю. За то, отвечает, что ты нас когда-то познакомил. Та встреча мне изменила жизнь.

И таких измененных, как выяснилось, было очень много.

Вот тогда я и понял, кто она. Не подруга и не любовь моя. Она была на службе. Есть, оказывается, такая служба, тихая, без вывески: люди, через которых проходит любовь и идёт дальше, к тем, кому её сейчас не хватает. Они не лечат и не учат. Они просто отдают, даром, потому что иначе не умеют, и человек в этот миг незаметно переезжает на другую ветку. Туда, где его наконец любят, и ему самому ничего не остается, кроме как тоже себя полюбить.

Сонечка работала без прикрытия какой-то профессией. Напрямую.

А с годами я заметил странность. Она не менялась. Люди вокруг лысели, клубы закрывались и открывались под новыми именами, а она оставалась ровно такой, как в тот первый вечер в белом.

Время идёт для всех. Но любовь - это не событие во времени. Это состояние, из которого многие выходят. А тот, кто никогда не выходит, останавливает время.

Взгляд

Однажды в раздевалке фитнес-центра на меня пялился мужик.

Я вышел из сауны. Голый, распаренный, довольный жизнью. А он стоит и смотрит. Прямо смотрит, в упор, не моргая. Я подумал: ну, бывают геи. Интересно, конечно, что именно он такого увидел во мне. Но в сауну теперь так просто не походишь.

Вечером мне пишет Вероника. Дима, ты сегодня был в тренажёрке? Был, говорю. Она пишет: мой муж тебя узнал.

И тут надо отмотать на несколько лет назад.

Клуб. Музыка. Я вижу девушку и в первую же минуту понимаю - мы знакомы. Не в этой жизни, но знакомы. И она понимает то же самое. Мы не сказали друг другу ни слова. Я взял её за руку, мы отошли в сторону и начали целоваться. Так встречаются люди, которые просто вспомнили друг друга.

Потом выяснилось, что она пришла с мужем.

Муж, надо отдать ему должное, подошёл не сразу. Видимо, тоже что-то вспоминал. Потом всё-таки взял её за руку и увёл. Но мы успели: я записал телефон, и мы с Вероникой потом иногда встречались.

Про этику меня тогда никто не спросил. Спросили через несколько лет. Взглядом. В сауне.

Какая здесь мораль, я не знаю. Знаю только, что с тех пор в раздевалке я всегда оборачиваюсь.

Ту минуту в клубе запомнили трое. Вероника вспомнила любовь. Я вспомнил Веронику. А её муж вспомнил моё лицо. У каждого своя духовная практика.

Танец

С Машей я познакомился в стриптизе. Хотя там её звали Мари.

Маша - это для мамы и для дневного света. Мари - для сцены. Я давно заметил: у настоящих людей всегда два имени, одно рабочее, одно для души.

Танцевала она как богиня. Я не подбираю слово, я именно это и имею в виду. Бывает танец, на который просто смотришь, а бывает такой, после которого ты выходишь чуть другим человеком. Я поймал её взгляд и понял, что попал.

Пригласил за столик. Потом, уже не вполне себя контролируя, назначил свидание. И всю дорогу домой был уверен, что она не придёт. Такие не приходят к фонтану в одиннадцать утра.

Она пришла. В кроссовочках, одетая как хиппи, без всякой ночной позолоты. Мы гуляли до утра и целовались, и рядом с ней стояло такое состояние, которому я за все годы так и не нашёл названия. В литературе, которую я знаю, аналога нет. А я, поверьте, искал.

Раз в месяц по понедельникам была вечеринка для сотрудников развлекательной сферы. Там Мари танцевала почти без всего. И вот что странно: пошлости не было ни грамма. Ни черноты, ни той липкости, что обычно к такому прилагается. Было ровно то же волшебство, что и в первый вечер. Будто раздевалась не она, а воздух вокруг становился чище.

Маме она говорила, что работает ночной официанткой. Днём училась на художницу, рисовала. А про остальное говорила просто: мне нравится дарить людям этот кайф. Нравится делать мир красивее. И, что характерно, делала.

Однажды она спросила: а куда идут наши отношения?

И я завис. Потому что они никуда не шли. Они с самого начала стояли на пике, а с пика дорога одна, и мне по ней не хотелось. Что ответить человеку, с которым уже и так всё хорошо ровно настолько, насколько бывает? Развивать тут было нечего. Можно было только испортить.

Она подождала ответа, не дождалась и в конце концов вышла замуж. Пошла по нормальному, человеческому сценарию, туда, где у отношений есть «куда».

А я остался на пике. Один. Но не в обиде.

Потому что танец, в котором мы закружились, во мне так и не остановился. Что вообще есть жизнь, если не танец? Маша вышла замуж. А Мари всё танцует.

Розовое сердце

Первая сильная любовь пришла ко мне с сайта знакомств. И сразу, с первой минуты, как родные. Будто знакомая душа, которую просто наконец нашёл. Но я был ещё молодой и совершенно не чувствовал, что готов к чему-то такому большому.

А мы всё равно стали жить вместе. Знаете, бывает такая точка, когда людям честнее было бы разойтись, потому что непонятно, что дальше, а они вместо этого съезжаются. Вот ровно в этой точке я и был. В полном внутреннем хаосе. У меня даже завёлся какой-то комплекс вины: я её не заслуживаю, она слишком хорошая. Она меня любила, готовила, и было это настоящее чудо семьи, полного доверия. А я к этому чуду оказался не готов. Меня от него, если честно, потряхивало.

И однажды я сказал, что пошёл на работу, а сам уехал в Крым. На месяц. Телефон выкинул в море. Стоял на берегу и думал: с этой тяжестью я новую жизнь не начну, а старую не понимаю. И выкинул.

Возвращаюсь домой. Захожу в спальню, а над кроватью нарисовано огромное розовое сердце. И к нему приклеена вся моя обувь. Все мои ботинки. Чтобы я, значит, фигурально ходил по её сердцу. Вот так она это и выразила, без единого слова.

И тут уже моё сердце разорвалось.

Я кинулся её возвращать. Клялся в вечной любви, писал стихи. Она со мной не разговаривала, вообще. Тогда я стал по утрам встречать её у подъезда, молча отвозить на работу и вручать цветок с открыткой, на которой было стихотворение дня. Потом завёл сайт и стал стихи, написанные ей, туда выкладывать. Потом я рассказал о своей беспощадной любви со знакомой журналистке, и про эту историю начали писать газеты. И в конце концов она вернулась.

Так вот, друзья, теперь я знаю точно: так делать нельзя. Когда ты возвращаешь человека не из любви, а из своего страха потери, из собственной непрожитой боли - это уже не то. Возвращается не любовь, а её китайская копия.

В итоге мы всё равно разъехались. В разные стороны, насовсем. Больше так ни разу и не виделись. Я ведь со всеми на связи, со всеми, а она, наверное, так обиделась, что просто стёрла меня отовсюду. И правильно, наверное.

Но лучик её сердца я всё равно чувствую. До сих пор. И понимаю: да, в этот раз мы не справились. Но какой-то ключ мы друг другу уже передали, из рук в руки, по-тихому. И, может, всё главное уже случилось. Осталось только когда-нибудь, в каком-нибудь баре или на какой-нибудь другой планете поймать взгляд и сказать друг другу спасибо.

Спасибо, что я хоть раз пожил внутри такой тёплой, полной, доверчивой любви. Недолго. Не по заслугам. Но достаточно, чтобы понять, какой она бывает, и чтобы хватило сил идти дальше.

На Титанике

На втором курсе приходит ко мне в гости друг Коля и говорит: Дим, есть у меня классная однокурсница, тебе зайдёт. Мы тогда немного выпивали, и Коля был в ударе. Тут же ей звонит: Кать, привет, тут Дима, он в тебя влюблён, поговори с ним. И суёт мне трубку.

Деваться некуда, договорились о свидании. Катя и правда оказалась красивая.

А тут такое совпадение: мне как раз досталась от друга безлимитная контрамарка в кинотеатр «Россия». А в «России» тогда шёл «Титаник».

И вот с первого же свидания всё и закрутилось. Провожаю я её, а она говорит: ну что, целоваться будем? И мы поцеловались. И началась у нас отличная пора: два раза в неделю мы шли на «Титаник», садились на последний ряд, и там целовались и обнимались весь сеанс. «Титаник», между прочим, я так ни разу и не досмотрел до конца. Длинный он, а у меня на последнем ряду были дела поинтереснее. Такие у нас были отношения, тёплые, тактильные, ламповые, без лишних слов.

А потом однажды летом мы просто пошли гулять. Посидели где-то, поговорили, сели в последний троллейбус, доехали до Катиного дома, и разошлись в разные стороны. И больше никогда не виделись. Вот и всё.

Я так и не узнал, чем кончается «Титаник». Но, кажется, и не надо. Потому что про конец большой любви нам с детства рассказывают неправильно. На экране для финала обязательно нужен айсберг: оркестр играет, корабль тонет, все рыдают. А в жизни хорошая, тёплая любовь заканчивается совсем иначе. Вы просто доезжаете на последнем троллейбусе до её дома, выходите, и идёте каждый в свою сторону.

Каждой сказке приходит конец, это правда. Просто не каждой нужно кораблекрушение. Иногда сказка кончается тем, что обоим пора по домам.

Шампанское и апельсины

Эта история чем-то напоминает ошовские практики, только мы дошли до всего сами, а про Ошо тогда ещё не слыхали.

Я тогда близко дружил с одноклассницей Леной. И как-то в разговорах у нас родилась идея: а давай соберём тайный клуб. Маленький, только для своих, для красивых, лёгких, ничего не боящихся людей из самых разных компаний. Я отвечал за парней, Лена за девушек. Набралось нас в итоге шесть человек, три мальчика и три девочки.

Раз в месяц-полтора мы собирались на чьей-нибудь пустой квартире. Правила сложились сами собой, никто их не придумывал. Мы приносили шампанское и апельсины. Ставили музыку. И раздевались. Пили шампанское, ели апельсины, танцевали. Все вместе, без ничего. Такой тайный клуб свободы, можно сказать, нудистский.

И вот что важно: в этом не было ни капли пошлости. Совсем. Никто ни на кого не кидался, ничего такого не происходило. Просто шесть человек, которым друг с другом было настолько легко и хорошо, что отпадала всякая необходимость что-то на себе держать, в том числе и одежду. А днём в универе мы делали вид, что незнакомы, и только украдкой перемигивались. Это была наша общая тайна, и от неё было тепло.

Тогда-то я и нащупал важный ключ. Чтобы чувствовать себя наполненным, чтобы переживать любовь, совершенно не обязательно с кем-то сходиться, заводить пару, кого-то присваивать. Можно просто радоваться себе и окружать себя прекрасными людьми. И этого, оказывается, бывает достаточно с лихвой. Девчонки наши, кстати, после клуба будто расцвели, кто-то вскоре и замуж вышел. Прокачались.

А сломалось всё в один вечер. Один из наших, Вова, вдруг сказал: ребята, я люблю Лену. И теперь она будет только со мной. Больше ни с кем.

И всё. Идиллия рассыпалась на месте. Не от наготы, не от шампанского, а от одной-единственной фразы, от желания удержать, присвоить, обнести высоким забором. Стоило кому-то одному сказать «моё» и общего «нашего» не стало.

Свобода живёт ровно до той минуты, пока кто-нибудь не решит унести её домой. А уносят её всегда из любви. В этом весь фокус: со свободой можно только танцевать. Хранению она не подлежит.

Дядя Коля

В дядю Колю я влюбился с первого взгляда. Сразу оговорюсь, без всякого подтекста. Просто бывает, что встречаешь человека и узнаёшь его энергию, будто знаком сто лет, хотя видишь впервые. Вот так я Колю и узнал.

Это был единственный мужик, которого я в жизни позвал к себе жить. И мы реально жили, вдвоём, в моей однушке. Ходили вместе, знакомились с девчонками, и от нас в те годы, не скромничая скажу, шло какое-то сияние. Люди оборачивались.

Однажды мы пошли на пирс, где девушки загорали топлес. Подошли к самым красивым и сказали ровно то, что чувствовали: пойдёмте с нами, мы вас любим, вы богини. И они пошли. Гуляли вчетвером весь день, а вечером оказались у меня.

И тут девочки говорят: парни, мы прекрасно понимаем, к чему всё идёт. Но давайте сделаем это волшебно. Мы вас сейчас накрасим, оденем в своё, и вы будете как две девушки. Потанцуете, поцелуетесь, а мы потом к вам присоединимся.

Так и вышло. Только у дяди Коли была борода. И он стал прекрасной бородатой женщиной. Мы переглянулись поверх помады и поняли одну важную вещь: назад дороги нет, а вперёд почему-то можно. И это было волшебно. Не пошло и не стыдно, а именно волшебно. Объяснить не берусь.

Прошло много лет. Мы встретились в Москве, накануне его свадьбы. С нами опять были две девушки, и мы ехали в ночном такси, вчетвером, на заднем сиденье. И Коля вдруг говорит: Дима, а я ведь послезавтра женюсь.

Тишина, ночная Москва, мы держимся за руки на заднем сиденье.

Была у Коли особенность. Он врал. Не ради выгоды, просто не мог иначе, как другие не могут не дышать. Однажды на сходке байкеров он заявил, что у него есть мотоцикл BMW. Байкеры, которые его не знали, заинтересовались и быстро поймали его на мелочах. Мне стало невыносимо стыдно, за него, перед чужими людьми. И тогда Коля поднялся, я встал и громко сказал: ребят, извините, это я соврал. Повисла пауза. А потом всё просто продолжилось, будто так и надо.

Как-то я спросил: Коля, ну зачем? Мы же лучшие друзья, мне-то зачем врать? Он опустил глаза и сказал тихо: Дима, я не могу по-другому.

И знаете, я понял. Он не врал. Он просто жил в чуть более красивой версии всего, и звал меня туда. А я шёл. Иногда даже вставал и брал его выдумку на себя, как берут в гардеробе чужое пальто, чтобы человеку было теплее.

Так он и живёт в сердце, бородатый, с несуществующим мотоциклом, в размазанной по щекам помаде. В танце жизни, друзья, иногда вообще не разобрать, что происходит на танцполе.

II. Пелевинщина

Татьяна Аркадьевна

Кем быть, я не знал совершенно. Настолько не знал, что поступил сразу на два факультета, на международные отношения и на юридический. И учился на обоих параллельно: бегал из корпуса в корпус, путал лекции, ничего не успевал и постоянно был на нервах.

А тут как раз приезжает из Москвы мой друг Илья, у него брат работал в рекламном агентстве. На дворе девяносто девятый. И Илья привозит мне почитать Пелевина, «Generation „П“».

Я прочитал, и всё понял. Вот она, работа мечты. Ездить в клубном пиджаке с блокнотиком к серьезным дядькам и снимать рекламные ролики.

Мы с Илюхой увидели по телевизору объявление: требуются творческие люди. Пришли, написали творческое задание, сценарий ролика, и нас тут же взяли. Илюха, правда, потом слился, а я остался.

Но мне показалось мало, и я заодно подрабатывал рекламным агентом. Решил: надо побыть на передовой, понюхать рынок. И вот была одна заказчица, директор крупной фирмы, сеть столовых и кафе. Татьяна Аркадьевна.

Она всё намекала, что заказ реальный, вот-вот. Я приезжал к ней в офис уже два раза, и оба раза без контракта. Зовёт в третий. Я еду уже злой как чёрт и ставлю себе ультиматум: если и сейчас сорвётся, всё, не судьба мне быть рекламным агентом.

А она, оказывается, незадолго до этого вернулась из Индии. Ездила к Саи Бабе. Была вся такая просветлённая и, видимо, что-то такое во мне разглядела.

И вместо контракта предложила возглавить ее рекламный отдел. Так вот сходу стремительно разогналась моя карьера. Но с моими двумя факультетами и общей запаркой я всё это попросту не потянул. Не справился. И пришёл к ней честно сознаваться: Татьяна Аркадьевна, простите, не вышло.

А она посмотрела на меня и говорит спокойно: ну, Дмитрий, хорошо. Главное, пусть у вас всё будет хорошо.

Просто отпустила меня с напутствием.

Вот такие, друзья, бывают чудеса. Я ехал за контрактом, а получил благословение. И, между прочим, за то время прокачался так, что мама не горюй, и окончательно понял: реклама - это точно моё.

Один факультет я потом дотянул до красного диплома. Второй бросил по академу на четвёртом курсе. Так что высшее образование у меня в итоге полуторное. Для человека, живущего сразу в нескольких мирах, согласитесь, самое то.

Мир фото

И вот что ещё невероятно. «Generation „П“» вышел как раз тогда, когда сам Пелевин, видимо, уже отработал копирайтером на самой заре нашей рекламы. Только заря эта занималась в Москве. А я то был в Ижевске, в провинции. И весь тот рекламный бум докатился до нас с задержкой, мы успели застать золотые годы первых напуганных рекламодателей, когда я ходил в клубном пиджаке, с кожаным портфелем и тиснёным ежедневником, и на полном серьёзе записывал туда что-то на встречах с заказчиками.

А заказчики снимали рекламу для чего угодно. Чтобы заснять новую жену. Чтобы понтануться перед партнёрами. Чтобы просто было. Для чего угодно, только не для того, чтобы что-то продать.

Помните тот ролик из Пелевина, про спокойный среди бурь Лефортовский кондитерский комбинат? Такой мрачный, под нарезку апокалиптических кадров из разных фильмов. И я сделал по этому референсу свой. Как и в книге, заказчику сценарий зашёл сходу. Текст я помню дословно до сих пор:

«В детстве человек совершенно свободен. Свобода длится недолго. Всевозможные рамки ограничивают человека. Он приспосабливается. Достигает совершенства. Приходит время диктовать свои условия. Заключи мир в свои рамки. Рамки от магазина „Мир Фото“».

И всё это под нарезку из “Pink Floyd. The Wall”, обломки цивилизаций и крупные планы тревожных лиц. Реклама фоторамок. И вот это реально шло в эфире. Я смотрел на экран и думал: ёлки-палки. Как? Как это вообще получилось и почему мне за это ещё и заплатили?

Бывало, правда, и наоборот: за такой креатив заказчик мог послать прямым текстом. Пережил и это.

Но в целом - это было чудо. Потому что я, провинциальный парень с тиснёным ежедневником, в те годы буквально жил внутри книги. Внутри того самого романа. Я был персонажем «Generation „П“», только с поправкой на часовой пояс.

Пар костей не ламент. И дым Отечества, как ни крути, нам сладок и приятен.

Не цепляет

В продолжение всей этой пелевинской темы расскажу ещё про одно место. Работал я тогда в видеостудии Polygon TV, первой независимой продакшн-студии в Ижевске.

Директором там был Влад. Весь в чёрном, печальный, в больших роговых очках, вылитый уставший вампир, проживший лет двести и слегка от этого заскучавший. Я приходил к нему с очередным сценарием, написанным от руки на каком-нибудь листочке. Мы садились за стол вдвоём. Влад молча, долго читал, шуршал бумажкой со сценарием. А потом поднимал глаза.

И всё решалось в этом взгляде. Если в глазах был свет, значит, оно. Тогда он вообще ничего не говорил, просто кивал: берём. А если света не было, он смотрел на меня устало и ронял одно-единственное слово: «не цепляет». Никаких разборов. Свет в глазах или его отсутствие, вот и вся редактура.

Работал я неровно, но меня терпели, потому что иногда я выдавал ценный креатив. Мог пропасть на неделю. В те годы у меня был такой метод: сажусь с блокнотиком в троллейбус и катаюсь от конечной до конечной, и вот в этом мерном покачивании всё само и пишется. А если не шло совсем, студия была на десятом этаже, я не спеша медитативно плёлся наверх пешком с тем же блокнотиком, и где-то между пятым и шестым этажом меня накрывало. Я влетал в зал, плюхался за компьютер и отстукивал сценарий на одном дыхании.