Между двух огней
Элиза М.

© Элиза М., 2026

ISBN 978-5-0070-8089-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ
роман

18+

Все персонажи и события вымышлены. Совпадения случайны.

Содержит сцены эротического характера. Только для лиц старше 18 лет.

Москва. Апрель. Дождь и не та кнопка в лифте.

Алина — редактор, тридцать лет, семь лет с Даниилом. Жизнь понятная и чуть вытянутая — как любимый свитер. Всё меняет случайная встреча с Артёмом Сорокиным: девелопером, который строит дома и смотрит на людей так, будто видит их изнанку. Между ними — взгляд в зеркале лифта, крыша над городом, старая фабрика и вопрос, который Москва задаёт только раз: чего ты хочешь — не что правильно, а чего хочешь?

Роман о выборе между безопасностью и огнём. О трёх мужчинах и одной женщине, которая решается быть честной — с ними и с собой.

СОДЕРЖАНИЕ

Эпилог. Москва. Три часа ночи

Глава первая. Не та кнопка

Глава вторая. Тот, кто приходит вовремя

Глава третья. Гравитация

Глава четвёртая. Точка невозврата

Глава пятая. Нежность и огонь

Глава шестая. Изнанка

Глава седьмая. Утро, которое всё знает

Глава восьмая. Цена честности

Глава девятая. Четырнадцать дней

Глава десятая. День, который решает

Глава одиннадцатая. После

Эпилог. Три часа ночи. Балкон. Москва.

ЭПИЛОГ

Москва. Три часа ночи

Я стояла на краю балкона семнадцатого этажа и смотрела вниз, на город, который никогда не спит. Огни Москвы мерцали в ночном воздухе — красные, белые, жёлтые, — и от этого зрелища у меня перехватывало дыхание так же, как раньше перехватывало от него.

От Артёма.

Позади скрипнула дверь, и я почувствовала его ещё раньше, чем он коснулся моей спины. Тепло его ладоней сквозь тонкий шёлк. Запах — тот самый, от которого у меня до сих пор темнеет в глазах. Сандал, табак, что-то своё, неповторимое, что я не могла бы описать словами, но узнала бы с закрытыми глазами в толпе из тысячи мужчин.

— Ты не спишь, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Нет.

Его руки обхватили меня сзади, и я закрыла глаза. Там, внизу, пульсировал город. Где-то в этом городе спал Даниил. Даниил, которого я любила семь лет. Даниил, чьи вещи ещё висели в нашем шкафу. Даниил, который ничего не знал.

Или знал?

— О чём думаешь? — выдохнул Артём мне в затылок.

Я усмехнулась горько.

— О том, как три месяца назад моя жизнь была совершенно другой.

Он помолчал. Потом медленно развернул меня к себе. В темноте его глаза казались почти чёрными — не серыми, какими были днём, а именно чёрными, бездонными, опасными. Я знала, что надо отступить. Я знала, что за этим взглядом — пропасть. И всё равно не двинулась с места.

— Алина, — сказал он тихо, и моё имя в его устах звучало как приговор.

Он наклонился, его губы почти коснулись моих. Почти.

— Расскажи мне, с чего всё началось.

И я рассказала.

* * *

Хочешь знать, как хорошая девочка превращается в женщину, которая стоит ночью на чужом балконе и не знает, какую жизнь выбрать? Тогда начнём сначала. С того самого дня, когда я вошла в лифт и нажала не ту кнопку.

С того дня, когда Москва показала мне своё второе лицо.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Не та кнопка

Если честно, этот день начался отвратительно.

Я проснулась в шесть утра от того, что Даниил переставлял на кухне кастрюли — он всегда так делал, когда злился, но не хотел говорить об этом вслух. Глухой металлический лязг, потом ещё один. Я лежала и считала удары, глядя в белый потолок нашей квартиры на Сретенке. Пять ударов. Значит, сильно злится.

Мы поссорились накануне вечером — из-за ерунды, как всегда. Я сказала, что устала от его друзей, которые приходят каждую пятницу и занимают всю гостиную до полуночи. Он сказал, что я стала занудой. Я сказала что-то в ответ, уже не помню что. Потом мы оба замолчали и разошлись по разным углам нашей трёхкомнатной квартиры, которая внезапно стала казаться очень маленькой.

Семь лет вместе. Два из них — в этой квартире. Иногда я думала: почему семь лет, а не семнадцать или семьдесят? Что изменилось? И не могла ответить. Просто в какой-то момент мы перестали быть друг для друга новыми. Стали привычными, как любимый свитер — удобными, мягкими, немного вытянутыми на локтях.

Я встала, умылась, выпила кофе стоя у окна — Даниил к тому времени ушёл на пробежку, и квартира снова стала моей. За стеклом просыпалась Сретенка: первые прохожие, первые машины, голуби на карнизе напротив. Москва по утрам всегда немного другая — тише, честнее, без своего обычного столичного снобизма.

Я оделась и поехала на работу.

* * *

Я работаю редактором в небольшом издательстве — не в том громком, которое все знают, а в камерном, которое выпускает хорошие книги небольшими тиражами. Мы сидим в старом особняке в Замоскворечье, где зимой в углах стоит холод, а летом пахнет нагретым деревом и бумагой. Я люблю это место. Наверное, это единственное место в Москве, где я чувствую себя по-настоящему на месте.

В то утро у меня была назначена встреча с автором — Геннадием Павловичем Смирновым, семидесятилетним профессором, который написал мемуары о советском театре. Рукопись была хорошей, но длинной, и мне предстояло объяснить ему, что треть надо сократить. Геннадий Павлович был человеком гордым, и я заранее готовилась к долгому и мучительному разговору.

Встреча прошла именно так, как я и ожидала. Два часа. Чай, который я выпила трижды. Мягкие возражения с моей стороны, негромкое, но твёрдое несогласие с его. В итоге мы пришли к компромиссу — убираем две главы целиком, остальное оставляем. Геннадий Павлович пожал мне руку с видом человека, проигравшего сражение, но не войну, и ушёл.

Я выдохнула. Посмотрела на часы. Половина второго — обед.

Наши ходят обедать в кафе за углом, но я не была в настроении для коллективного похода. Поэтому накинула пальто, взяла сумку и вышла одна — просто пройтись, купить что-нибудь на вынос, подышать.

Апрельская Москва была в тот день особенно красивой. Знаешь, есть такие дни в начале весны, когда солнце уже тёплое, а воздух ещё свежий, и всё вокруг кажется немного нереальным — слишком чистым, слишком ярким? Вот именно такой день. Я шла по Большой Ордынке, подставив лицо солнцу, и думала, что, может быть, жизнь не так уж плоха. Что с Даниилом помиримся. Что всё наладится.

Оптимизм длился ровно до момента, когда пошёл дождь.

Он начался внезапно — без предупреждения, без туч на горизонте, просто из ниоткуда. Сначала редкие капли, потом через минуту — стена воды. Я юркнула под козырёк ближайшего подъезда, прижавшись к двери, которая неожиданно поддалась.

Это оказался бизнес-центр. Не очень большой, но явно дорогой — мрамор в холле, строгий охранник за стойкой, консьерж с нейтральным лицом. Я стояла на пороге, с которого капала вода, и соображала, выгонят меня или нет.

— Можете переждать, — сказал охранник без выражения. Видимо, промокших прохожих он видел не в первый раз.

Я кивнула и отошла в сторону, к высокому зеркалу у стены. Вид у меня был катастрофический. Волосы облепили лицо, тушь поплыла под глазами, пальто потемнело от воды. Я достала платок, вытерла лицо и стала ждать.

Дождь не собирался заканчиваться.

Минут через десять я поняла, что стоять посреди чужого холла и ждать неизвестно чего — не лучший план. Я решила подняться на верхний этаж — там, в таких бизнес-центрах, часто бывают кафе или хотя бы автоматы с кофе. Подошла к лифту, нажала кнопку.

Двери разъехались.

Я шагнула внутрь, и в ту же секунду с другой стороны в лифт стремительно вошёл мужчина.

Мы едва не столкнулись.

— Простите, — сказал он и сделал шаг назад, пропуская меня.

Я подняла глаза.

* * *

Потом я долго думала: что именно меня поразило в ту первую секунду? Его внешность? Возможно. Он был из тех мужчин, которых замечаешь сразу — высокий, темноволосый, с той особой уверенностью в осанке, которую не купишь и не наработаешь в спортзале. Лет тридцать пять, может чуть больше. Пиджак без галстука, закатанные рукава. Взгляд — быстрый, внимательный, серый.

Но дело было не только во внешности.

Дело было в том, как он на меня посмотрел. Не так, как смотрят на случайного человека в лифте — мельком, вежливо, уже забыв через секунду. А как будто увидел что-то интересное. Не меня — промокшую, растрёпанную, с размазанной тушью, — а что-то за этим. И это «что-то» его заинтересовало.

Я почувствовала, что краснею. Господи, мне тридцать лет, я не краснею от взглядов незнакомцев.

— Вы на какой этаж? — спросил он.

Я открыла рот и поняла, что понятия не имею.

— На… — Я посмотрела на панель. Восемь этажей. — На восьмой.

Он нажал восьмой. Потом нажал шестой — для себя.

Двери закрылись.

В лифте было тихо — только лёгкий гул подъёмника и звук дождя, доносившийся откуда-то снаружи. Я уставилась в зеркальную стену напротив. Он стоял чуть сзади и правее. Я видела его отражение, и это было странно — смотреть на него через зеркало, не поворачиваясь. Как будто он существовал в параллельном измерении.

— Вы не здесь работаете, — сказал он. Тоже не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Вы не знали, куда едете.

Я усмехнулась.

— Может, я просто рассеянная.

— Может. — В его голосе была улыбка, хотя в отражении я её не видела. — Или просто спасались от дождя.

Молчание. Лифт полз вверх.

— Алина, — сказала я неожиданно для самой себя.

Пауза.

— Артём.

Лифт остановился на шестом. Двери открылись. Он шагнул вперёд, но на пороге обернулся. Посмотрел на меня — не в зеркало, а прямо, первый раз за всё время.

— Восьмой этаж — это склад, — сказал он спокойно. — Там никого нет. Если вам нужен кофе, лучше на третий.

Прежде чем я успела ответить, двери закрылись.

* * *

На третьем этаже было маленькое кафе для сотрудников — несколько столиков, кофемашина, бутерброды в стеклянной витрине. Девушка за стойкой посмотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Я взяла кофе, села у окна и стала смотреть на дождь.

Думала об Артёме? Конечно, думала. Было бы странно не думать. Но я умею быть честной с собой — по крайней мере, в хорошие дни. И в тот момент я сказала себе: это ничего не значит. Красивый мужчина в лифте. Приятный разговор на двадцать секунд. Москва — город десяти миллионов людей, и большинство из них я не встречу никогда больше.

Я выпила кофе. Дождь кончился. Я оделась и ушла.

Артём Сорокин вошёл в мою жизнь через три недели.

И больше не вышел.

* * *

Вечером того дня мы с Даниилом помирились — легко, почти незаметно, как обычно и бывает после наших ссор. Он пришёл домой с цветами — тремя жёлтыми тюльпанами, которые всегда покупал в ларьке у метро, — и я улыбнулась, потому что знала эти тюльпаны уже семь лет. Знала, что он берёт именно три, а не пять и не десять. Знала, что сейчас он поставит их в высокий стакан — у нас нет нормальной вазы, — и скажет что-нибудь вроде «ну и дождь сегодня был, да?».

Он именно так и сказал.

Я рассмеялась — по-настоящему, не из вежливости — и обняла его. Он пах улицей и своим любимым гелем для душа, и в эту секунду всё было хорошо. Правда хорошо.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Попала под дождь, — ответила я. — Пряталась в каком-то бизнес-центре.

— Бедняга.

— Ничего. Там был хороший кофе.

Я не упомянула про лифт. Не потому что скрывала — просто нечего было скрывать. Мужчина в лифте. Имя. Четыре слова. Это не история.

Тогда я ещё не знала, что это — пролог.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тот, кто приходит вовремя

Есть такая теория — не научная, моя собственная, — что люди появляются в нашей жизни именно тогда, когда мы наиболее уязвимы. Не когда нам хорошо и не когда совсем плохо, а именно в промежутке — когда всё вроде бы нормально, но внутри что-то слабо и тихо болит, как старая ссадина, о которой забываешь днём, но вспоминаешь ночью.

Именно в таком состоянии я находилась, когда в мою жизнь вошёл Михаил.

Произошло это на книжной ярмарке — той самой, которую наше издательство проводит каждую весну в большом выставочном зале у набережной. Три дня, десятки стендов, запах свежей типографской краски и кофе из термосов. Я каждый год работаю на нашем стенде — встречаю авторов, разговариваю с читателями, подписываю договоры. Работа, которую я люблю, хотя к концу третьего дня ноги болят так, что хочется плакать.

Михаил появился во второй половине первого дня.

Я стояла за стойкой и объясняла пожилой женщине разницу между двумя изданиями одной и той же книги — старым и новым, с дополненным предисловием, — когда краем глаза заметила мужчину, остановившегося у нашего стенда. Он рассматривал книги неторопливо, как рассматривают что-то по-настоящему интересное, — не листая бегло, а беря в руки, читая первый абзац, потом последний, потом снова первый.

Я закончила с покупательницей и подошла.

— Если выбираете между этими двумя, — сказала я, кивнув на книги у него в руках, — берите вот эту. — Я указала на тёмно-синюю обложку. — Перевод лучше.

Он поднял глаза.

Первое, что я подумала: у него очень спокойное лицо. Не безразличное — именно спокойное, как будто этот человек давно разобрался с большинством вещей, которые других выводят из равновесия. Лет тридцать восемь, может сорок. Светлые волосы с ранней сединой на висках. Открытый взгляд — карие глаза, тёплые, почти янтарные.

— Вы уверены? — спросил он. — Я слышал, что первый перевод считается каноническим.

— Так говорят люди, которые читали только его. — Я взяла книгу из его рук и открыла на третьей странице. — Вот, смотрите. «Он шёл по улице неторопливо» — это первый перевод. А вот второй: «Он шёл так, будто торопиться было не к кому». Чувствуете разницу?

Он посмотрел. Помолчал.

— Беру синюю, — сказал он.

Я улыбнулась.

Он купил три книги. Потом вернулся через час и купил ещё две. На третий раз я уже смеялась.

— У вас дома всё хорошо? — спросила я. — Вы уверены, что вам не нужна помощь?

Он смотрел на меня с таким видом, как будто я сказала что-то неожиданно точное.

— Меня зовут Михаил, — сказал он. — И у меня есть предложение.

* * *

Предложение оказалось кофе.

Я, в общем-то, не собиралась соглашаться. Не потому что он мне не понравился — как раз наоборот. Просто у меня был Даниил, у меня была работа, у меня была жизнь, в которой я привыкла не делать резких движений. Но он сказал «кофе» так просто, без нажима, без того охотничьего прищура, который я научилась распознавать за годы жизни в Москве, — и я сказала «да» прежде, чем успела придумать причину отказать.

Мы пошли в кафе на первом этаже того же здания. Сели у окна. Он заказал два американо и спросил:

— Вы всегда так разбираетесь в том, что продаёте? Или только в переводах?

— Я редактор, — ответила я. — Я работаю с текстами каждый день. Поневоле начинаешь слышать разницу между «шёл неторопливо» и «шёл, будто торопиться было не к кому».

— Это важно — слышать разницу, — сказал он серьёзно. — Большинство людей не слышат.

Мы проговорили два часа. Про книги сначала, потом про что-то ещё — я уже не помню точно, как один разговор перетёк в другой. Оказалось, что Михаил — архитектор, у него своё небольшое бюро, он проектирует жилые дома и иногда общественные пространства. Из Петербурга, в Москве уже шесть лет. Разведён два года назад, есть сын двенадцати лет, живёт с матерью в Питере, приезжает каждые две недели.

Он рассказывал об этом ровно и без надрыва — не жалея себя и не обвиняя бывшую жену. Просто: так получилось, жизнь сложилась иначе. Мне это понравилось больше всего остального.

— А вы? — спросил он в какой-то момент.

— Что — я?

— Расскажите про себя. Вы слушаете очень хорошо, но сами почти ничего не говорите.

Я подумала.

— Я живу с молодым человеком, — сказала я ровно. — Семь лет.

Короткая пауза.

— Понятно, — сказал Михаил. И голос его не изменился совсем — ни разочарования, ни отступления, просто принял информацию. — Тогда давайте ещё кофе. Просто как два человека, которым есть о чём поговорить.

Я посмотрела на него. На это спокойное лицо, на янтарные глаза, в которых не было ни обиды, ни игры. И почему-то именно это — вот эта абсолютная незатейливая честность — сделала что-то странное с моим сердцем.

— Давайте, — согласилась я.

* * *

Мы обменялись номерами. Я сама не понимала зачем — просто сделала это, как делают что-то, о логике чего не думаешь, пока оно уже не произошло.

Вечером, в метро, я смотрела на его имя в телефоне. Михаил Соловьёв. Архитектор. Две книги про японский минимализм и одна про историю московского конструктивизма. Сын в Петербурге. Кофе без сахара.

И тут я поймала себя на том, что думаю не о нём.

Я думала об Артёме.

О серых глазах в зеркальной стене лифта. О том, как он произнёс моё имя — не вопросительно, а как будто проверял, как оно звучит. О том, что он знал про склад на восьмом этаже. Кто знает про склад на восьмом этаже чужого здания? Человек, который там работает. Значит, тот бизнес-центр — его.

Я тряхнула головой.

Михаил — реальный. Михаил — живой человек, с которым я провела два часа и которого знаю. А Артём — это имя в лифте, двадцать секунд, отражение в зеркале. Этого не существует.

Я убрала телефон и уставилась в тёмное стекло вагона.

Своё отражение я почти не узнала.

* * *

Михаил написал через три дня. Не сразу — через три дня, и это тоже говорило о нём что-то важное.

«Алина, добрый день. Это Михаил с ярмарки. Дочитал синюю книгу. Вы были правы — перевод лучше. Если захотите обсудить, я готов угостить кофе ещё раз. Без обязательств».

«Без обязательств» — две простых слова, которые сняли всё напряжение разом. Я перечитала сообщение дважды, потом написала: «Жду вашего мнения о третьей части. Там есть один момент, который меня всегда смущал».

Он ответил через минуту: смайлик с книгой и дата — следующая среда.

Я улыбнулась. Убрала телефон. И тут же подумала: что я делаю?

Что я делаю.

Ответ был простым и некомфортным: я наслаждалась вниманием. Не потому что Даниил плохой — он не плохой, он хороший, он мой. Просто Даниил давно перестал смотреть на меня так, как смотрел Михаил за столиком того кафе. С интересом. С желанием услышать следующее слово.

Мы с Даниилом разговариваем каждый день — про еду, про работу, про сериалы, которые смотрим вечерами. Это не плохие разговоры. Но они давно не требуют от меня ничего — ни мыслей, ни удивления, ни желания сформулировать что-то точнее обычного.

С Михаилом за два часа я хотела говорить точнее. Это пугало.

* * *

Среда наступила. Мы встретились в небольшом кафе в Замоскворечье — он сам предложил, сказал, что знает место. Место оказалось хорошим: деревянные столы, много света, хозяйка с цветком в волосах. Не модное и не пытающееся быть модным.

Михаил уже сидел, когда я пришла. Встал, когда увидел меня. Не театрально — просто встал, как встают при появлении человека, которого ждали. Я поняла, что давно не видела, чтобы кто-то вставал, когда я входила.

— Вы промокли, — сказал он.

— Снова дождь, — призналась я. — Я, кажется, отношусь к тому типу людей, которых дождь находит всегда.

— Это не так плохо, — ответил он серьёзно. — Дождь выбирает интересных.

Я засмеялась — неожиданно для себя, по-настоящему.

Мы говорили снова долго. О книге — да, но это был повод, не суть. О его работе: он рассказывал о проектировании так, что я слышала за словами что-то живое — как пространство может давить на человека или, наоборот, освобождать его. «Архитектура — это скрытое управление самочувствием», — сказал он в какой-то момент, и я записала это мысленно, потому что хотела запомнить.

О моей работе: он спрашивал про редактуру не формально, а как будто ему правда интересно — как принимать решение, что оставить, а что убрать, где граница между правкой и вмешательством.

— Это как реставрация, — объяснила я. — Ты не создаёшь новое. Ты помогаешь найти то, что уже есть, но скрыто под лишним.

— Именно так, — сказал он тихо. — Именно так.

И посмотрел на меня — не как смотрят, когда хотят произвести впечатление. Как смотрят, когда узнают что-то, что давно искали.

Я опустила глаза в чашку.

Внутри что-то тихо и тревожно сдвинулось.

* * *

Он проводил меня до метро.

Мы шли по вечерней улице, фонари только зажглись, и Москва в этот час была особенно хорошей — не громкой, не суетливой, а такой, какой бывает только для двух человек, которые идут рядом и не спешат.

У входа в метро он остановился.

— Алина, — сказал он. — Я хочу быть честным.

Я почувствовала, как сжалось что-то внутри.

— Вы мне очень нравитесь. — Он говорил спокойно, без спешки, глядя прямо на меня. — Я это понял ещё на ярмарке. И я не собираюсь делать вид, что мне всё равно, или играть в просто-друзей, если мне не всё равно. Но я также понимаю вашу ситуацию. Поэтому — никакого давления. Никаких ожиданий. Если вам хорошо просто разговаривать — я рад разговаривать. Если захотите большего — скажете. Если не захотите никогда — тоже нормально. Я взрослый человек.

Я молчала. Не потому что не знала, что сказать. Потому что горло перехватило от неожиданности — от того, как просто и прямо он это сказал. Без манипуляций, без красивых слов, без расчёта.

— Михаил…

— Не нужно сейчас ничего отвечать, — сказал он мягко. — Это не ультиматум. Просто хотел, чтобы вы знали.

Он кивнул — как прощаются спокойные люди — и повернулся уходить.

— Михаил, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо. За честность.

Он улыбнулся. Первый раз по-настоящему — и улыбка у него была тёплой, немного усталой, очень живой.

— До встречи, Алина.

Я смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

* * *

В метро я стояла у дверей вагона и пыталась разобраться в том, что происходит внутри.

Михаил — хороший человек. Это слово кажется простым, почти банальным, но попробуй найди его в Москве в тридцать лет. Хороший — не в смысле удобный или послушный. Хороший в смысле настоящий. Такой, рядом с которым не нужно следить за каждым словом. Такой, который говорит то, что думает, и не ждёт, что ты угадаешь.

Даниил тоже хороший. Я честно повторила это себе, глядя на свой размытый силуэт в тёмном стекле. Даниил хороший. Мы семь лет. У нас квартира и привычки и совместные воспоминания, которые никуда не денутся.

Тогда почему, спрашивала я себя, сегодня вечером я чувствую себя живее, чем за последние несколько месяцев?

И почему именно сейчас, думая о Михаиле и его янтарных глазах и его честном «вы мне нравитесь», я вдруг вспомнила другие глаза — серые, в зеркале лифта, — и имя, которое не давало мне покоя уже три недели?

Артём.

Я даже не знаю его фамилии.

Я закрыла глаза и почувствовала, что устала. Не физически — глубже. Устала от этого внутреннего шума, от вопросов без ответов, от ощущения, что жизнь — такая, казалось бы, понятная и выстроенная жизнь, — вдруг дала трещину. И через эту трещину сочится что-то беспокойное, тёмное, захватывающее.

Что-то, от чего хочется убежать.

И к чему тянет так сильно, что страшно.

* * *

Дома Даниил жарил картошку. Пах чесноком и звук шипящего масла был таким домашним, таким знакомым, что у меня на секунду защипало глаза.

— Привет. — Он оглянулся. — Долго сегодня.

— Встреча затянулась, — сказала я. Не соврала. Почти.

— Голодная?

— Очень.

Мы поели на кухне — картошка, огурцы, хлеб, — и смотрели какое-то глупое шоу на ноутбуке, и смеялись в одних и тех же местах, потому что семь лет вырабатывают одинаковое чувство юмора. Потом он обнял меня на диване, и я прижалась к нему, и думала: вот, вот оно — это и есть жизнь. Тепло, привычка, безопасность.

Почему же мне было так неспокойно?

Почему в голове крутилось: «он шёл так, будто торопиться было не к кому»?

И почему образ, который никак не отпускал меня, — это не Михаил с его тёплыми глазами и не Даниил с его привычными объятиями, а тёмный силуэт в зеркале лифта и серый взгляд, который успел увидеть во мне что-то прежде, чем закрылись двери?

Я не знала ответа.

Но Москва — город, в котором рано или поздно всё случается.

И Артём Сорокин не заставил себя ждать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Гравитация

Говорят, что в Москве невозможно случайно встретить одного и того же человека дважды. Десять миллионов жителей, бесконечные районы, сотни маршрутов — вероятность повторной встречи с незнакомцем стремится к нулю. Город слишком большой, чтобы возвращать людей.

Москва вернула мне Артёма Сорокина через три недели после лифта. На вечеринке, куда я не собиралась идти.

Всё началось с того, что Даниил заболел. Обычная весенняя простуда — температура, горло, обиженный вид человека, которому не повезло. В пятницу вечером он лежал на диване с пледом и просил купить лимоны и мёд, и я купила, и сидела рядом, и думала, что, наверное, это и есть настоящая близость — быть рядом именно тогда, когда неинтересно и некрасиво.

В субботу утром мне написала Катя — моя подруга, с которой мы дружим с университета, энергичная, громкая, из тех людей, рядом с которыми невозможно скучать и очень сложно отдыхать.

«Алин, сегодня вечером у Димки презентация его нового проекта, будет весело, человек сорок, приходи, Даниил же не придёт с простудой?»

Я написала: «не знаю».

Она прислала три смайлика и адрес.

Я пришла.

* * *

Вечеринка проходила в лофте где-то в районе старых промышленных кварталов — из тех пространств, которые раньше были заводами или складами, а теперь стали местами для людей с MacBook и льняными рубашками. Кирпичные стены, высокие потолки, гирлянды вместо люстр, бар в углу. Народу было много — Катя не соврала про сорок человек, хотя мне показалось, что больше.

Я взяла вино, нашла Катю, поздоровалась с Димкой — невысоким энергичным мужчиной, который запускал какой-то стартап в сфере городской среды и очень хотел, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Он говорил быстро и много, я кивала, думала о своём, отпила вино.

А потом повернулась.

И увидела его.

Артём стоял у дальней стены — один, со стаканом в руке, — и смотрел куда-то поверх голов. Не скучал и не искал компанию. Просто существовал в этом шумном пространстве как-то отдельно от него — как будто лофт со всеми своими гирляндами и разговорами был фоном, а он — нет.

Я остановилась так резко, что Катя налетела на меня сзади.

— Эй, ты чего?

— Ничего, — сказала я. — Споткнулась.

Я смотрела на него секунды три, не больше. Потом отвернулась и решила, что не подойду. Что это нелепо — подходить к мужчине из лифта на чужой вечеринке. Что я замужем — ну, почти замужем, семь лет это почти то же самое. Что у меня есть вино и Катя и вполне себе неплохой вечер.

Я продержалась минут двадцать.

* * *

Он подошёл сам.

Я стояла у окна — смотрела на ночные крыши, пила вино, делала вид, что мне очень интересно то, что рассказывает какой-то знакомый Кати про инвестиции, — и вдруг почувствовала, что кто-то встал рядом. Не вплотную — с расстоянием в полшага. Но я почувствовала.

Повернулась.

Артём смотрел на меня — спокойно, как будто мы расстались час назад, а не три недели.

— Восьмой этаж, — сказал он вместо приветствия.

У меня перехватило дыхание — не от испуга, от чего-то другого, что я не сразу нашла, как назвать.

— Третий, — ответила я. — Кофе был хорошим.