Владимир Кожевников
Зов Европы

Глава 1. Ледяной порог

Европа. Орбитальный модуль «Галилей-2», 2099 год.

Тишину командного отсека нарушал лишь басовитый гул гироскопов, поддерживающих ориентацию корабля в гравитационном колодце Юпитера. За панорамным иллюминатором, занимавшим всю носовую стену, висела Европа — белая, испещрённая бурыми разломами, похожая на растрескавшуюся эмаль древней чаши. Командир Елена Королёва стояла у стекла, сцепив руки за спиной, и, казалось, пыталась взглядом проникнуть сквозь ледяную кору вглубь, к океану, который ни один человек ещё не видел. Седина на висках серебрилась в холодном свете далёкого Солнца — крохотного диска, едва различимого на фоне исполинского Юпитера, чьи полосы облаков переливались охристыми и коричневыми тонами.

— Красиво, — выдохнул астробиолог Дэвид Чен, неслышно приблизившись. В отличие от остальных, он почти не ощущал усталости после долгих месяцев перелёта; его подстёгивало предвкушение. — И тревожно. Как иней на могильной плите.

— Иней — это кристаллическая фаза воды, — отозвался Кай Туманский, главный инженер-физик, отрываясь от планшета с расчётами тепловых потоков. Он сдвинул очки дополненной реальности на лоб и ткнул стилусом в сторону спутника. — Температура поверхности — минус сто шестьдесят по Цельсию, теплопроводность льда — примерно полтора ватта на метр-кельвин. Никакой мистики, коллега. Всего лишь физика фазовых переходов, которую мы учили ещё на втором курсе.

Елена обернулась; её серые глаза, всегда сохранявшие выражение спокойной сосредоточенности, сейчас сузились, выдавая внутреннее напряжение. Она указала на голографическую модель Европы, вращавшуюся над центральным пультом. Модель пестрела цветовыми аномалиями — красными и синими областями, обозначавшими отклонения от теоретических предсказаний.

— Обычная физика не объясняет, почему амплитуда радиальных деформаций поверхности Европы на шестьсот метров меньше расчётной для жидкого океана. Лаборатория реактивного движения бьётся над этой загадкой с прошлогоднего сезона затмений. Мы получили новые данные с орбитальных интерферометров за неделю до нашего прибытия. Анализ показывает, что спектр либраций содержит высокочастотные гармоники, не характерные для простой модели «лёд-вода-камень». Если под нами не просто солёная вода, а твёрдое внутреннее ядро с неоднородной плотностью — возможно, с включениями силикатных пород, оставшихся от поздней бомбардировки, — то толщина ледяного щита может достигать пятидесяти километров. И тогда все наши модели плавления окажутся оптимистичной сказкой.

Кай помрачнел; он сам разрабатывал термодинамическую модель «Крио-крота» и знал, что каждая лишняя сотня метров льда увеличивает время спуска на недели, а риск отказа систем растёт экспоненциально.

— Поэтому мы и везём «Крио-крота», — произнёс он с нажимом, пытаясь убедить скорее самого себя. — Зонд с радиоизотопным генератором на плутонии-238. Тепловая мощность — три целых четыре десятых киловатта. По моим расчётам, проверенным на имитаторах в Дюмон-д’Юрвиле, энергия позволит за двести суток пройти до двадцати пяти километров льда при температуре керна около минус двухсот. Дальше — зависит от теплового потока океана. Но ты права: мы проектировали зонд под максимальную толщину в тридцать километров. Пятьдесят — это уже за гранью.

— Помни о конвекции, — возразила Елена. — В земных ледниках даже минимальные примеси солей создают жидкие прослойки. Если в толще встретятся линзы солёной воды с температурой чуть выше эвтектики, зонд может потерять контакт со стенками, перегреться и вывести из строя термоэлектрический модуль. А резервного зонда у нас нет.

Дэвид отошёл к голографическому столу и привычным жестом развернул схему спуска. Посадочная платформа должна была опуститься в хаос Конамара — самую молодую геологическую область, где радарное зондирование с орбиты показывало минимальную толщину льда, всего около пятнадцати километров. Эта зона изобиловала трещинами и хаотическими нагромождениями, но именно там, по мнению планетологов, океан подходил ближе всего к поверхности. «Крио-крот» проплавит вертикальную скважину, одновременно разматывая за собой гибридный кабель: оптическое волокно в нагревательной оплётке и резервную пару проводников. Кабель был спроектирован с запасом длины в двадцать пять километров — ровно столько, сколько требовалось для достижения жидкой воды в самом оптимистичном сценарии.

— Резервный канал — лазерная связь через сеть сейсмоприёмников на поверхности, — добавил Кай, уловив немой вопрос в глазах Елены. — Но кабель надёжнее, как дублирующий контур охлаждения в реакторе. Только бы катушка не замёрзла в первые минуты после развёртывания. Лёд при минус ста шестидесяти схватывается, как эпоксидная смола.

— Ты же лично спроектировал подогреваемую катушку с лидарным датчиком натяжения, — напомнила Елена и жестом погасила голограмму. — Я читала твои спецификации. Всё учтено: углеродные нити обогрева, прецизионный оптический датчик деформации, алгоритм упреждающего натяжения. Перестань накручивать.

Чен увеличил масштаб, и в воздухе повисло изображение анализатора нуклеиновых кислот — прибора, который мог зарегистрировать даже единичные обрывки РНК или их функциональных аналогов в океанской взвеси. Прибор был плодом десятилетних трудов его лаборатории в Калтехе; Дэвид лично участвовал в калибровке каждой линзы и каждого микрофлюидного чипа. Он искал жизнь, не похожую на земную, жизнь, которая могла бы использовать иной генетический алфавит или даже вовсе не иметь нуклеиновых кислот. Но он знал: протокол планетарной защиты требует не допустить загрязнения.

— Если внизу есть хемосинтезирующие сообщества вокруг гидротермальных источников, — произнёс Дэвид, — мы обязаны взять пробы так, чтобы не контаминировать их. Протокол седьмого уровня планетарной защиты. Это значит, что любой образец должен быть изолирован в трёх контурах стерилизации, а все инструменты, контактирующие со средой, — автоклавированы до спуска.

— Именно поэтому, — Кай поднял палец, — система стерилизации на «Крио-кроте» включает импульсный ультрафиолет в азотной атмосфере и перекись водорода в газовой фазе. После погружения зонда скважина оплавляется, и зеркало расплава запечатывается самозалечивающимся полимером на основе полиимида. Мы ещё на Земле протестировали этот протокол на антарктическом озере Восток. Ни одной жизнеспособной споры не просочилось.

Шесть часов до спуска. Елена подошла к иллюминатору и коснулась холодного стекла, за которым безмолвствовала Европа. Она думала о том, что этот ледяной сфинкс хранит тайны не просто инопланетной биологии, но, возможно, и ключи к пониманию происхождения жизни во Вселенной. А может быть, и к чему-то большему. Где-то на Земле, в центре управления полётом, тысячи людей ждали первых данных. Но здесь, на орбите, только трое из них чувствовали всем своим существом ледяное дыхание предстоящего контакта.

Дэвид подошёл ближе, нарушив молчание:

— Знаешь, Лена, я иногда думаю: а что, если мы найдём там не просто бактерии, а нечто… осмысленное? Что, если этот океан миллиарды лет эволюционировал в изоляции?

— Тогда, — тихо ответила Елена, не отрывая взгляда от ледяного шара, — нам придётся пересмотреть не только биологию. Нам придётся пересмотреть наше место в этом мире.

Гул гироскопов стал казаться биением огромного сердца. Модуль «Галилей-2» замер на краю неизведанного.

Глава 2. Посадка в хаосе

Спускаемый аппарат «Арго», район хаоса Конамара, Европа.

Отстыковка от орбитального модуля прошла плавно — лишь короткий толчок пироболтов и затихающий звон металла, быстро поглощённый вакуумом. «Арго» включил двигатели малой тяги и начал медленное снижение; перегрузка в треть стандартного земного веса мягко вдавила экипаж в амортизационные кресла. Елена Королёва следила, как альтиметр чертит кривую приближающейся поверхности: иглы ледяных гряд, провалы, заполненные тенью, хаотические нагромождения глыб, подсвеченные красноватым отблеском Юпитера. Автоматика, обученная на тысячах симуляций, вела корабль к расчётной точке — относительно ровному плато в центре области Конамара, где, по данным орбитального радара, толщина коры составляла не более пятнадцати километров.

— Включаю маршевое торможение, — произнёс Кай Туманский; его пальцы бегали по виртуальным клавишам, корректируя тягу в реальном времени. — Гидразин, каталитический разогрев на иридиевых сетках. Ускорение свободного падения здесь всего ноль сто тридцать четыре g. Посадка без атмосферы напоминает ювелирную стыковку двух магнитов: любая ошибка в импульсе — и мы кувыркнёмся на торосах. Второй попытки не будет.

Двигатели мягкой посадки ударили короткими, точно дозированными импульсами. Корпус аппарата вибрировал, передавая на внутренние датчики характер каждого выхлопа. Радар в деталях обрисовывал поверхность: ледяное крошево, присыпанное красноватой пылью, местами — изломанные уступы, напоминавшие застывшие водопады. Дэвид Чен прошептал, почти не разжимая губ:

— Красный пигмент — сульфаты магния и натрия, изменённые радиолизом, плюс возможные полимерные цепочки, образующиеся под действием магнитосферной радиации Юпитера. Спектральные линии, которые мы получили с орбиты, указывают на присутствие тиоэфиров и ароматических колец. Мы садимся на гигантскую химическую лабораторию, где неорганическая и органическая химия сплетаются в один клубок.

Толчок — и платформа встала. Амортизаторы из сплава с памятью формы сжались, поглотив остаточную кинетическую энергию, и через секунду стабилизировали модуль в строго горизонтальном положении. Елена выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время задерживала дыхание, и немедленно запустила цикл полной телеметрии.

Гравиметр, расположенный в центре посадочной платформы, зафиксировал локальное отклонение: минус семь и две десятых миллигал от предсказанной нормы, рассчитанной по модели однородного ледяного щита. Елена нахмурилась; за её плечом Кай уже выводил на экран карту гравитационных аномалий, совмещённую с данными сейсмического зондирования.

— Отрицательная аномалия Буге, — констатировала она. — Либо под нами пустоты с остаточным давлением, либо линза жидкой воды с иной плотностью, залегающая неглубоко. В любом случае, это значит, что теплообмен в верхних слоях льда идёт не так, как мы предполагали. Возможно, повышенная пористость.

— Линза? — Дэвид подался вперёд; его глаза горели. — Если есть связь с глубинным океаном, это может быть след древнего криовулкана, через который вода выбрасывалась на поверхность. Мы могли сесть прямо над каналом, и тогда в этом льду могут быть вморожены биологические образцы из недр!

Кай уже активировал «Крио-крота» — двухметровый цилиндр с полусферическим нагревательным наконечником из композита на основе карбида кремния и нитрида бора выехал из герметичной шахты посадочного модуля. Внутри его корпуса тихо гудел радиоизотопный генератор; таблетки диоксида плутония, разделённые иридиевыми перегородками, генерировали тепло с постоянной мощностью. Катушка с оптоволоконным кабелем зашуршала, тестируя натяжение: её подогреваемая оплётка уже начала работать, не давая материалу стать хрупким.

Бурение стартовой скважины заняло двадцать минут. Греющий наконечник разогрел лёд до точки сублимации, превращая его в пар, который мгновенно конденсировался на стенах скважины в виде гладкого стекловидного слоя — идеально ровного зеркала, минимизирующего трение. Через полчаса зонд вошёл в лунку, загерметизировал её полимерной диафрагмой с эффектом памяти формы и начал основной спуск. Температура наконечника стабилизировалась на отметке двести десять градусов Цельсия; тепловая мощность, уходящая в лёд, составляла около трёх киловатт — достаточно, чтобы плавить примерно пятнадцать литров льда в минуту. Скорость погружения, контролируемая лидарным датчиком, составляла девяносто сантиметров в час.