Эми Лэй
Правило трёх секунд

Посвящение

Этой книгой я говорю «спасибо» той, кто когда-то была моей сестрой. Ты видела свет там, где я сомневалась, и никогда не говорила «это глупо» — только «это интересно, расскажи ещё». Где бы ты ни была — часть этой истории твоя.

Пролог

Я не знал, что заблудился, пока не услышал азан.

Он звучал иначе, чем в Ницце. Здесь он был не просто голосом с минарета — он был самим городом, его дыханием, его пульсом. Он разливался по узким улочкам, проникал сквозь щели между ставнями, оседал на нагретых камнях. Я стоял посреди переулка, вымощенного старой брусчаткой, и не понимал, как сюда попал. Телефон был мёртв уже больше часа. Кошелёк, кажется, остался в такси, которое довезло меня до отеля. Я усмехнулся собственной глупости. Капитан баскетбольной команды, который никогда не теряет мяч, только что потерял самого себя.

Жара стояла липкая. Футболка прилипла к спине. Я провёл рукой по лицу — пальцы стали мокрыми. Где-то рядом пахло хлебом, шафраном и мятой. Я сделал шаг, потом ещё один. Улочки извивались, как змеи, и мне казалось, что я хожу по одному и тому же месту. Те же двери, те же ставни, тот же орнамент на стенах. Марокко красивое. Марокко душит.

Я услышал шаги. Лёгкие, быстрые. Девушка вышла из-за угла с пакетом в руках, остановилась, увидела меня и чуть наклонила голову. Бирюзовый платок, карие глаза, руки, сжимающие пакет с хлебом и зеленью. Она была примерно моего возраста, но смотрела так, будто видела таких потерянных туристов каждый день.

— Потерялся? — спросила она по-французски, без акцента.

— Похоже на то, — сказал я.

— Что, телефон сдох?

— И кошелёк, кажется, тоже.

Она смотрела на меня с лёгкой усмешкой, но не снисходительной. Скорее — оценивающей.

— Ты не похож на того, кто теряет кошельки.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, — сказала она. — Просто наблюдение.

Она прошла мимо меня, даже не сбавив шага, но на полпути остановилась и обернулась.

— Ты вообще знаешь, где ты?

— В Марокко.

— Умный. Я спрашиваю — в каком районе?

Я оглянулся. Белые стены, синие ставни, горшки с геранью на подоконниках. Всё выглядело одинаково.

— Понятия не имею.

Она закатила глаза. В этом жесте не было злости — только лёгкое раздражение человека, который привык всё решать за других.

— Иди за мной, — сказала она, уже поворачиваясь. — Только быстро. У меня хлеб остывает.

Я пошёл за ней. Она не смотрела на меня, не проверяла, иду ли я. Она просто знала, что я иду.

— Ты первый раз в Марокко? — спросила она, не оборачиваясь.

— Второй.

— И каждый раз теряешься?

— Только в этот.

Она фыркнула — не то чтобы усмехнулась, но что-то близкое.

Мы прошли мимо мечети, мимо старого рынка, мимо лавки, где продавали сладости. Она шла уверенно, как будто каждый камень здесь был частью её дома. Я смотрел на её затылок, на платок, и думал о том, что она не спросила, откуда я. Не спросила, как меня зовут. Не предложила помощь. Она просто взяла и повела.

— Твой отель через три дома, — сказала она, остановившись на краю небольшой площади. — Вон там, видишь?

Я посмотрел в ту сторону и узнал вывеску. Я был в двух минутах ходьбы.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответила она и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, — окликнул я. — Как тебя зовут?

Она остановилась, обернулась через плечо. Глаза сверкнули в свете уходящего солнца.

— Неважно, — сказала она. — Ты же всё равно меня не запомнишь.

И она ушла. Я стоял на площади и смотрел, как она исчезает за углом. Слышал её шаги, потом они стихли.

Я не знаю, сколько я простоял там. Минуту. Пять. Может быть, больше. Солнце уже начало садиться за крыши, окрашивая небо в оранжевый и золотой. Я смотрел в ту сторону, где она скрылась, и чувствовал странную пустоту внутри. Как будто она забрала с собой что-то важное, чего я не мог назвать. Я не знал её имени. Не знал, где она живёт, кем работает, почему оказалась здесь в этот час. Я знал только цвет её платка. И её глаза, которые смотрели на меня с холодным спокойствием, без интереса, без любопытства — просто как на часть пейзажа.

Я повернулся и пошёл к отелю.

Город вокруг меня оживал. Зажглись фонари. Где-то играла музыка. Где-то смеялись дети. Марокко жило своей ночной жизнью, но я шёл мимо, не замечая ничего. В голове застрял её образ — бирюзовый платок, тёмная одежда, лёгкая походка, которая не оставляла следов на брусчатке. Она была странной. Тихой. Почти нереальной. Она не дала мне ничего — ни улыбки, ни имени, ни взгляда дольше секунды. Но она оставила после себя тишину. Плотную, густую, как воздух в этом городе.

В номере я сел на кровать и уставился в стену. Я не мог объяснить себе, что чувствую. Это не было влюблённостью. Это было что-то другое — более глубокое и странное. Чувство, что я столкнулся с чем-то настоящим в мире, где всё было фальшивым. С человеком, которому не нужно было моё имя. Который не искал моего внимания. Который просто прошёл мимо и исчез.

Я так и не узнал её имени.

Через месяц я почти забыл её лицо. Через два — не мог вспомнить, как звучал её голос. Но я запомнил её глаза. И то, как она ушла, не обернувшись. Я запомнил, что она была единственной, кто не смотрел на меня.

Два года спустя я увижу её снова.

В Ницце, в Université Lumière, в зале, где я буду стоять со своей командой. Я подойду к ней при всех, чтобы сказать что-то важное. Она поднимет на меня глаза, и в них не будет узнавания.

Она снова посмотрит на меня так, как будто я — часть пейзажа. И сделает что-то, что заставит меня понять — она не изменилась.

Всё та же тихая, спокойная, почти нереальная.

И всё такая же недосягаемая.

А пока я стоял на площади в Касабланке, под жарким марокканским солнцем, и смотрел в пустоту. Слушал, как стихают её шаги. Дышал воздухом, который она оставила после себя.

Я не знал тогда, что это было начало. Что через два года я увижу её снова. Что она станет той, кого я не смогу забыть. Что её тишина окажется громче любых слов. Что она изменит мою жизнь — и даже не заметит этого.

Я не знал, что она — единственная, кто не смотрит на меня.

И что это станет главным правилом нашей игры.

Глава 1. Дана. Утро, которое пахнет корицей

Я открываю глаза, и первое, что я чувствую — запах.

Он просачивается сквозь щель между ставнями, смешивается с утренним светом, который золотыми полосами ложится на пол. Корица. Горячее молоко. Свежий хлеб из пекарни за углом. Запах, который я знала с рождения. Запах дома.

Я лежу на спине, смотрю в белый потолок с лёгкой трещиной у люстры, и мне кажется, что я могу лежать здесь вечность. Но я знаю — это не обычное утро. Я чувствую это по тому, как тихо за окном, как будто даже птицы притихли. Я чувствую это по тому, как тяжело в груди.

Я не скоро проснусь на этой кровати. Я не спущусь вниз, к маме, которая уже наверняка стоит у плиты и поправляет платок. Я не увижу папу с Кораном¹ в руках, когда он будет читать перед сном. Я больше не дам подзатыльник Адаму за то, что он вечно суёт свой мяч мне под ноги, когда я прохожу мимо. Я не обниму двух маленьких карапузов, которые каждое утро влетают в мою комнату, чтобы разбудить меня своим смехом.

Я сажусь на кровати. Комната залита мягким светом. На стенах — платки, которые я вешала с детства. На полке — книги, которые я прочитала. В углу — огромный чемодан. Тёмно-синий, раскрытый, пустой. Он смотрит на меня, как бездонная пасть, готовая проглотить всё моё прошлое.

Я встаю. Подхожу к чемодану. Сажусь на корточки и смотрю внутрь.

Что я могу взять с собой? Льняные рубашки — светлые, дышащие, которые мама купила мне на рынке прошлым летом. Широкие юбки, которые я люблю за их лёгкость и свободу. Платки — бежевый, серый, тёмно-синий, и ещё один — белый с вышивкой по краю, который бабушка привезла из Мекки. Фотографию, где мы все сидим на крыше, и солнце садится за минареты. Маленький Коран¹ в зелёном переплёте, который бабушка подарила маме, а мама — мне.

И ещё одну вещь. Свой мяч. Старый, потёртый, но всё ещё идеально лежащий в руке. Я кладу его в чемодан рядом с вещами. Потому что он — часть меня. Он — память о каждой тренировке, о каждом матче, о каждой победе и поражении. Я играю в школьной женской сборной уже три года, и я горжусь этим.

Я кладу вещи одну за другой, и каждое движение отдаётся в груди. Я не плачу. Я не позволяю себе плакать. Ещё нет.

В комнату пулей влетает Адам. Я даже не слышу, как открывается дверь — просто чувствую ветер. Он проносится мимо меня, как ураган, и в уже набитый чемодан суёт что-то яркое — большую глянцевую фотографию.

— АДАМ! — рявкаю я так громко, что он подпрыгивает. — Ты что творишь?!

Он оборачивается, и в его глазах — смесь страха и довольства. Как будто он только что провернул гениальную операцию.

— Это тебе, — говорит он, запыхавшись.

— Я вижу, что это мне! Но зачем?!

— Чтобы ты не забывала, кто здесь главный баскетболист, — он ухмыляется и показывает на фотографию. Я смотрю. На ней — трое парней в баскетбольной форме Université Lumière², с мячами в руках. Я узнаю их мгновенно. Адриан Дюбуа в центре, седьмой номер, с этим его вечным хладнокровным лицом. Рядом — Лука Бланшар, спокойный, с синими глазами. И Этьен Леблан — рыжий, быстрый, как молния.

— Это фотка легендарной тройки, — говорит Адам, будто я сама не вижу. — Я специально достал её для тебя.

— Адам, я вижу эту тройку каждый день на твоих постерах. Я знаю, кто это. Я смотрела с тобой их матчи. Ты забыл?

Он смущается, но быстро берёт себя в руки.

— Тогда ты знаешь, что они — лучшие! — говорит он, тыкая пальцем в фотографию. — Ты будешь учиться в их университете! Ты должна...

— Я должна учиться, — перебиваю я. — А не собирать автографы.

В комнату вваливаются два маленьких карапуза.

Асад и Саад. Трёхлетние близнецы, с пухлыми щёчками и глазами, в которых светится всё счастье мира. Они почти не умеют ходить — они скорее переваливаются, как утята, но каждое их движение вызывает у меня улыбку.

Асад тянет ко мне маленькие ручки. Я подхватываю его на руки. Он пахнет детским кремом и солнечным светом. Саад лезет за ним, пытается обхватить меня за шею, но я не выдерживаю — мы все трое падаем на кровать, смеясь.

— Вы что, решили меня задавить? — кричу я сквозь смех.

— Да! — кричит Асад.

— Да! — вторит Саад.

И мы лежим втроём, смеясь, дыша друг другом. В этот момент я забываю, что должна уехать. В этот момент я просто здесь. С ними.

Следом в комнату заходят папа и мама. Они стоят в дверях, глядя на нас с улыбкой. Комната, которая всегда казалась мне просторной, теперь кажется крошечной. Места нет. Но есть любовь. Её хватает на всех.

Сзади, мяукая, забегают две кошки — Бейба и Зейна. Они запрыгивают на кровать, сворачиваются клубочками у моих ног. А за ними, медленно, с достоинством, входит бабушка. В одной руке она держит трость, в другой — клетку с попугаем.

— Ну, — говорит она на своём мягком французском³, — вы устроили здесь цирк?

— Бабушка, это ты принесла попугая! — смеюсь я.

— Это он принёс меня, — отвечает она с серьёзным лицом. — Он решил, что должен попрощаться.

Попугай, будто понимая, что речь о нём, громко кричит: «Bonjour, ma belle!» — и все взрываются смехом.

Мы сидим на кровати — все вместе. Папа, мама, бабушка, Адам, близнецы, кошки и попугай. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.

Мама сегодня в бирюзовом платке. Широкое белое платье. Она светится. Её глаза — такие же, как у меня: карие, с крапинками, как у человека, который много времени проводит на солнце. Веснушки на переносице. Тёплая улыбка. Я знаю, что я пошла в неё.

Папа и мальчишки — русые, голубоглазые, веснушчатые. Они загорелые, солнечные, словно всё детство провели на пляже. А я — истинная арабка. Тёмные брови, янтарные глаза, пухлые губы и прямой нос. Я смотрю на себя в зеркало и вижу маму. Вижу бабушку. Вижу всех женщин нашей семьи.

— Ну что, — говорит папа, поднимая Асада на руки, — мы готовы?

— Мы готовы, — отвечаю я.

Мама берёт Саада. Бабушка берёт под руку Адама и меня. Кошки идут сзади. Попугай не отстаёт. Мы выходим из комнаты и спускаемся вниз.

Наш дом — милый, просторный, в марокканском стиле. Белые стены, синие ставни, мозаика на полу. Я люблю этот дом. Я люблю каждую его трещину, каждый звук, каждый запах. И я знаю, что буду скучать по нему больше, чем по чему-либо.

Внизу, на столе, уже стоит завтрак.

Манная каша с корицей. Свежий хлеб. Финики. Мятный чай в глиняных стаканах. Всё как всегда. Но мы все чувствуем — это не как всегда.

Мы садимся за стол. Папа во главе, мама рядом, бабушка напротив. Я между Адамом и близнецами. Мы берём ложки, и я смотрю на них, на их лица, на их руки. Я пытаюсь запомнить каждую секунду.

— Ну, — говорит папа, — расскажи нам, что ты будешь изучать.

Я кладу ложку. Глубоко вдыхаю. Я думаю о том университете, который выбрала. О том, как я впервые увидела его сайт, как прочитала о его программах, как поняла — это то место, где я должна быть.

— Я выбрала международное право и образование, — говорю я. — Специализация — права человека. Я хочу работать с детьми-мигрантами. С теми, кто приезжает во Францию и теряет себя, потому что не знает языка.

Я рассказываю им о Université Lumière². О том, что он был основан в XVII веке как монастырь. О том, что его перестроили в университет в XIX веке, когда Ницца стала частью Франции. О том, что там сохранились старые фрески и сады, которые проектировал ученик Ленотра. О том, что он считается одним из лучших университетов Европы по праву и социальным наукам. О том, что там учатся студенты со всего мира, что там сильные программы и мощные традиции.

— Я знаю, что это звучит как мечта, — говорю я. — Но я хочу не просто учиться. Я хочу сделать что-то реальное. Я хочу открыть школы для детей-мигрантов. Чтобы они могли учиться, не теряя своей культуры. Чтобы они могли говорить на двух языках и не чувствовать себя чужими.

Мама смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах блестят слёзы.

— Ты всегда хотела помогать, — говорит она тихо.

— Ты научила меня этому, — говорю я маме. — Ты преподавала французский детям мигрантов. Ты отдавала им своё сердце. Я хочу быть как ты.

Бабушка кладёт руку на мою.

— Ma petite étoile, — говорит она по-французски³. — Ты будет светить. Ты — свет нашей семьи.

Папа обнимает меня за плечи.

— Мы гордимся тобой, — говорит он. — Всегда.

Мы читаем дуа после трапезы. Все вместе. Огромной семьёй. Я закрываю глаза и шепчу слова, которые знаю с детства. Я благодарю за этот дом, за этих людей, за эту любовь.

Адам снова начинает.

— Ты знаешь, кто самый сильный игрок в той команде, куда ты едешь? — говорит он, наклоняясь ко мне.

— Адам, я слышала это уже тысячу раз, — вздыхаю я.

— Ты не понимаешь! — он чуть не подпрыгивает. — Это же Адриан Дюбуа. Капитан, седьмой номер. Он лучший бомбардир лиги. Он забивает с трёхочковой так, что мяч сам знает, куда лететь. А Лука Бланшар — его пасы решают исход матчей, даже когда это не видно на табло. И Этьен Леблан — самый быстрый игрок в чемпионате. Если он идёт в отрыв — его не догнать.

— Я знаю, Адам, — говорю я. — Ты мне уже рассказывал.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, какие они крутые!

— Я знаю, что они крутые, — говорю я. — Но я не собираюсь брать у них автографы.

Адам смотрит на меня. В его глазах — тот самый взгляд. Хитрый, уверенный, с прищуром.

— А если они сами подойдут к тебе?

— Адам, это смешно.

— Ты не знаешь! Вдруг им понравится твой платок!

— Тогда я скажу, что он от тебя.

Мы смеёмся. Я глажу его по голове.

Мы садимся в большую машину. Все вместе. Папа за рулём, мама рядом, бабушка с попугаем, Адам, близнецы, я. Мы поём нашиды — мягкие, красивые песни о доме и вере. Голоса смешиваются. Я смотрю на Адама, который поёт громче всех, на близнецов, которые хлопают в ладоши, на маму, которая улыбается сквозь слёзы. Я запоминаю это.

В аэропорту мы прощаемся. Долго. Я обнимаю каждого по несколько раз. Адам просит не забывать его. Бабушка крестит меня и шепчет молитву. Мама не отпускает мои руки. Папа молчит, но я вижу, что он сдерживает слёзы.

Когда подходит время проходить контроль, Асад вдруг вырывается из рук мамы и бежит ко мне. Маленький, смешной, с мокрыми от слёз глазами. Он не говорит ни слова, просто прижимается ко мне, и я чувствую его маленькие пальцы, сжимающие мою рубашку. Я подхватываю его на руки, обнимаю, целую в макушку. Он пахнет детством. Он пахнет домом.

— Я вернусь, — шепчу я ему в самое ухо. — Я вернусь. Обещаю.

Саад тянет ко мне ручки, но его держит папа. Я глажу его по щеке и улыбаюсь. Адам стоит чуть поодаль и смотрит в пол, потому что если он поднимет глаза, то заплачет. Бабушка сжимает мою руку и говорит:

— Ma petite étoile, помни: ты всегда часть нас. Где бы ты ни была.

Мама обнимает меня последней. Крепко. Шёпотом я произношу:

— Я люблю тебя, мам.

— Я знаю, — отвечает она. — Я тоже.

Я разворачиваюсь. Иду к пункту досмотра. Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь — я не уйду.

В самолёте я сижу у окна. Я смотрю в иллюминатор, на Марокко, которое уходит вниз. Красные крыши, золотые пески, минареты. Всё, что я люблю. Всё, что я оставляю.

Я прижимаю к груди Коран¹, который дала мама. И улыбаюсь, вытирая слёзы.

Впереди — Ницца. Впереди — университет, о котором я мечтала. Впереди — всё, чего я хочу.

И я готова.

---

Примечания автора:

¹ Коран — священная книга мусульман, текст которой, по убеждению последователей ислама, был ниспослан пророку Мухаммеду через ангела Джибриля. Является основным источником религиозного и правового учения в исламе.

² Université Lumière — вымышленное название частного университета в Ницце (Франция), используемое в рамках художественного произведения. Название не имеет отношения к реально существующим учебным заведениям.

³ Французский язык — один из официальных языков Франции. В тексте используется для передачи культурного контекста и атмосферы.

«Bonjour, ma belle!» — с французского: «Здравствуй, моя красавица!». Фраза попугая в сцене прощания.

«Ma petite étoile» — с французского: «Моя маленькая звезда». Ласковое обращение бабушки к внучке.

Дуа — в исламе личная мольба верующего к Богу, неформальная молитва, в отличие от обязательной молитвы (намаза). Может произноситься на любом языке в любое время.

Нашиды — исламские духовные песнопения, исполняемые без музыкальных инструментов. Часто содержат религиозные и нравственные наставления.

Глава 2. Дана. Два мира. Один мяч. Три секунды

Самолёт идёт на посадку, и я смотрю в иллюминатор. Подо мной — Ницца. Бирюзовое море, жёлтые крыши, зелень пальм вдоль набережной. Солнце заливает всё вокруг, и мне кажется, что даже воздух здесь светится по-особенному. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и улыбаюсь.

Я здесь.

Марокко осталось позади. Мама, папа, бабушка, Адам, близнецы — они там, за тысячи километров отсюда. Я сжимаю в руке Коран в зелёном переплёте и чувствую, как от него исходит тепло. Я не боюсь. Я просто чувствую, что это начало.

Самолёт касается посадочной полосы. Лёгкий толчок, шум колёс, и мы катимся к терминалу. Я встаю, беру рюкзак, поправляю платок и выхожу в проход.

Внутри аэропорта прохладно, пахнет кофе и дорогой. Голоса вокруг звучат на французском — красивом, певучем, том самом, который я знала с детства. Я достаю телефон и набираю Софи.

Она отвечает после первого же гудка.

— Ты где?! — орёт она в трубку так, что я отодвигаю телефон от уха.

— Выхожу, — смеюсь я.

Мы с Софи знакомы уже пять лет. Это целая жизнь, если считать по-человечески. Мы познакомились на дурацком форуме для подростков, которые готовились к поступлению за границу. Я тогда сидела в Касабланке, злая на весь мир, потому что мама сказала, что я слишком много времени провожу за компьютером. Софи сидела в Париже, в своей комнате с обоями в цветочек, и, как она потом призналась, искала единомышленников, потому что в её школе все девочки думали только о мальчиках и о том, какой лак для ногтей сейчас в тренде.

Мы сцепились в комментариях под постом о том, можно ли считать домашних животных членами семьи. Я написала, что кошка — это не член семьи, это отдельный человек, который живёт с тобой по своему усмотрению. Софи ответила: «Ты явно никогда не любила кошку по-настоящему». Я ответила: «Ты явно никогда не видела, как кошка смотрит на тебя, когда ты не даёшь ей свой ужин». Она засмеялась в голос, хотя мы были по разные стороны экрана. Она сказала: «Ты странная. Мне это нравится».

С тех пор мы не расставались. Мы переписывались каждый день, созванивались по ночам, поддерживали друг друга в самые тёмные моменты. Когда у меня умерла бабушка, Софи звонила мне каждый день в течение месяца и просто молчала в трубку, потому что знала — я не хочу говорить, но мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Когда её родители чуть не развелись, я сидела до четырёх утра с телефоном в руках, слушая её слёзы и пытаясь придумать слова утешения. Мы знали друг о друге всё — и одновременно ничего. И вот теперь я здесь, в её городе, и мы наконец встретимся.

Я поднимаю голову и вижу её. Маленькая, с копной русых волос, растрёпанных и блестящих на свету. В джинсах с дырками на коленях, в клетчатой рубашке, завязанной узлом на талии, в кроссовках, которые на пару размеров больше. В руках у неё телефон, на плече — сумка с кошачьей мордой. Она выглядит так, будто её выдул ветер.

Я делаю шаг вперёд — и она бежит ко мне. Бежит через весь зал прилёта, перепрыгивая через чужие чемоданы и сумки, и я не выдерживаю — я тоже бегу.

Мы сталкиваемся посередине. Она обхватывает меня за шею, я обнимаю её за плечи, и мы просто стоим. Смеёмся. Дышим друг другом. Телефон выпадает у меня из руки. Её сумка падает на пол. Мой чемодан откатывается куда-то в сторону. Нам плевать.

— Боже, ты здесь, — говорит она в моё плечо.

— Я здесь, — отвечаю я.

Она отстраняется, смотрит на меня с головы до ног, улыбается во весь рот. Глаза блестят. Она пахнет ванилью и цветами.

— Ты такая же, как на видео, — говорю я.

— Я на видео круче, — заявляет она, поднимая вверх указательный палец.

Она подхватывает мой чемодан и тянет меня к выходу.

— Я сняла нам отель, — говорит она. — Самый милый в центре. Маленький, с балконом и цветами. Как из французского кино. Я всё спланировала.

— Конечно, ты всё спланировала, — говорю я.

— А ты что думала? — она улыбается. — У нас был план, Дана. С самого начала.

Она права. У нас был план. Мы выбрали этот университет ещё в старшей школе, когда только начали говорить о поступлении. Это был не просто выбор — это была мечта, которая стала целью.

Она тянет меня к такси. Я сажусь, и мы выезжаем на набережную. Я смотрю в окно, и ветер касается моего лица.

— Ты помнишь, как мы решили поступать сюда? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит она. — Ты сидела у себя в Касабланке, я — в Париже. Ты сказала: «Софи, я нашла его». И прислала ссылку.

— Я не говорила «я нашла его», — смеюсь я.

— Говорила, — настаивает она. — Ты сказала: «Это он. Это наш университет».

— Это был единственный вариант, — говорю я. — Я тогда сразу поняла.

Я вспоминаю тот день. Как я сидела за столом, открыла сайт Université Lumière и поняла, что это то самое место. Не потому что он был красивым. А потому что он предлагал то, что нам было нужно: сильную программу по международному праву и образованию, лучший арт-дизайн в регионе, историю, атмосферу, престиж. Это был университет, который выиграл несколько премий в области архитектуры и устойчивого развития. О нём писали в журналах. Там учились студенты со всей Европы. Он был мощным, сильным, настоящим.

— Он лучший, — говорю я. — Я тогда сразу поняла.

— Ты всегда знаешь, что лучше, — говорит Софи. — Ты такая.

Мы подъезжаем к отелю. Маленькому, белому, с зелёными ставнями и геранью на подоконниках. Он пахнет старым деревом и цветами.

— Ну как? — спрашивает Софи.

— Идеально, — говорю я.

Мы заселяемся. Номер на третьем этаже, с высокими окнами и балконом. Я открываю ставни, и в комнату врывается воздух — солёный, свежий, пахнущий морем. За окном — крыши Ниццы, старые и уютные, а за ними — синева.

— Красиво, — шепчу я.

— Я же говорила, — улыбается Софи.

Мы сидим на балконе до самого вечера. Солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Слышно, как где-то вдалеке кричат чайки, как шумит море. Воздух тёплый, влажный, он пахнет солью и цветами.

Софи говорит о Париже, о дизайне, о том, как она выбирала специальность. Она рассказывает, как рисовала эскизы в старой тетради, как вдохновлялась работами Кристиана Диора и Коко Шанель. Как хотела создавать одежду, которая будет говорить.

— Для меня это не просто одежда, — говорит она. — Это язык.

— Я знаю, — говорю я.

Я рассказываю о себе. О том, что я хочу помогать детям-мигрантам. Чтобы они не теряли себя, когда учат чужой язык. Чтобы они не чувствовали себя чужими. О том, что я хочу открыть школы, где они будут учиться и не забывать свои корни. О том, что это был путь, который я выбрала не случайно.

— Ты всегда была такой, — говорит она. — Ты помогаешь. С самого начала.

— Я не знаю, как иначе, — говорю я.

Мы говорим до утра. Она засыпает первой. Я встаю, расстилаю коврик, читаю намаз. Шёпотом. Для себя.

Я просыпаюсь от солнца.

Оно заливает комнату, проникая сквозь щели в ставнях. Я открываю глаза и вижу балкон, а за ним — море. Синее, бесконечное, мерцающее. Я встаю, подхожу к окну и смотрю на него.

Софи ещё спит. Её волосы разметались по подушке, одеяло сползло на пол. Она выглядит как маленькая девочка. Я улыбаюсь.

Я звоню маме по видео. Она отвечает сразу.

— Дана! — её лицо засветилось на экране. — Ты как? Добралась? Ты ела?

— Всё хорошо, мам, — улыбаюсь я. — Посмотри.

Я поворачиваю телефон к балкону. Мама ахает.

— Боже, это красота. Ты в раю.

— Почти, — говорю я.

Адам пролезает в кадр. Растрёпанный, сонный, но глаза уже горят.

— Ты там?! — кричит он.

— Я здесь, — говорю я.

— Ты видела их?! — кричит он. — Ты видела Адриана? Луку? Этьена?

— Адам, я только приехала, — вздыхаю я.

— Ты увидишь их! И ты возьмёшь у них автограф!

— Я попробую, — говорю я.

— Ты не попробуешь, ты сделаешь! — кричит он. — У Адриана Дюбуа лучший трёхочковый в лиге, он выиграл чемпионат Франции в прошлом году! Седьмой номер!

— Я знаю, — говорю я.

— Ты знаешь, кто такой Лука Бланшар?

— Разыгрывающий, лучший по передачам.

— А Этьен Леблан?

— Форвард, самый быстрый, его называют «молнией».

— Ты запомнила! — кричит он.

— Я запомнила, потому что ты повторяешь это каждый день, — говорю я.

Мама смеётся. Адам сжимает кулак.

— Я жду автограф! — говорит он.

Софи просыпается от моего смеха. Она подходит к экрану, зевает и машет рукой.

— Привет, Адам!

— Привет, Софи! Ты помнишь про автограф?

— Я помню, — смеётся она. — Ты говорил.

— Ты знаешь, что он лучший?

— Знаю, — говорит она. — Ты говорил сто раз.

— А Дана тоже круто играет! — неожиданно добавляет Адам. — Ты знаешь, что она забила три трёхи подряд на прошлом матче?

— Адам! — рычу я.

— Что? — он улыбается. — Это правда.

— Я в курсе, — говорит Софи с довольным видом. — Мы уже обсудили.

Я закатываю глаза, но внутри мне приятно.

— Ладно, — говорю я. — Пока, мам. Я позвоню вечером.

— Береги себя, дочка, — говорит мама.

— И не забудь про автограф! — кричит Адам.

Мы прощаемся. Мама машет рукой. Адам сжимает кулак. Я кладу трубку.

Мы собираемся. Софи открывает свои чемоданы. Комната превращается в филиал парижского бутика. Везде — платья, штаны, шарфы, туфли. Она крутится перед зеркалом, перебирает, примеряет.

— Ты уверена, что это всё влезет? — смеюсь я.

— Влезет, — говорит она. — Это моя жизнь.

Она выбирает жёлтый асимметричный пиджак, строгие коричневые штаны, каблуки, золотые серьги. Она выглядит как с обложки. Я выбираю широкое бордовое кимоно, чёрный платок на голову и балетки. Всё просто. Аккуратно.

— Ты красивая, — говорит она.

— Ты тоже, — говорю я.

Перед выходом Софи смотрит на меня.

— Ты прочитала обеденную молитву?

— Да, — говорю я.

— Хорошо, — говорит она. — Я просто напомнила.

— Я знаю, — улыбаюсь я. — Спасибо.

Мы выходим из отеля. Нам пришло письмо — в общежитии ждут к 14:00. Мы не успели поесть, поэтому забегаем в кондитерскую, хватаем круассаны и бежим ловить такси.

Кампус общежития находится в десяти минутах от университета. Мы подъезжаем к высокому зданию с белыми колоннами. Внутри — просторный холл с мраморным полом, кожаными диванами и картинами на стенах. Пахнет деревом и дорогим парфюмом.

Нас встречает мужчина. Ему лет пятьдесят, но выглядит он на сорок. Подтянутый, в фиолетовом жакете с золотыми пуговицами, в белой рубашке и тёмных брюках. На груди — нашивка с логотипом университета. В очках. С добрыми глазами.

— Добро пожаловать в Université Lumière, — говорит он. — Меня зовут месье Бертран. Я ваш куратор.

— Здравствуйте, — отвечаем мы.

— Вы доехали без проблем?

— Да, спасибо, — говорю я.

— Отлично, — говорит он. — Тогда я покажу вам ваш новый дом.

Он ведёт нас по кампусу. Здание светлое, с высокими потолками, панорамными окнами. На стенах — картины с видами старой Ниццы. Он показывает нам библиотеку — старые книги, высокие стеллажи, запах бумаги и тишины. Столовую — светлую, просторную. Прачечную. Общую гостиную с мягкими диванами.

— Ваша комната, — говорит он, поднимая нас на третий этаж.

Он открывает дверь, и я замираю. Две большие кровати, шкафы, столы. Высокое окно. Вид на море. Бесконечная синева.

— Это невероятно, — выдыхаю я.

— Это Ницца, — улыбается он.

— Скажите, месье Бертран, — спрашиваю я. — Почему этот университет считается одним из лучших?

Он улыбается.

— Хороший вопрос. Université Lumière — это не просто здания и программы. Это история, которую мы храним уже почти четыре века. Здесь учились люди, которые стали министрами, архитекторами, олимпийскими чемпионами. У нас сильнейшие программы в области права, искусств и спорта. Наш кампус — это архитектурный памятник. Сады проектировал ученик Ленотра. Фрески в библиотеке реставрируют уже десять лет, и это только часть.

— Спорт? — переспрашиваю я.

— Да, — говорит он. — Спорт — это наша отдельная гордость. У нас есть команды по футболу, теннису, плаванию. Но главное — баскетбол. Наша мужская команда трижды выигрывала национальный чемпионат. И в этом году они снова фавориты.

— Мы слышали, — говорит Софи.

— Вы интересуетесь баскетболом? — спрашивает он.

Софи смотрит на меня с хитрой улыбкой. Я чувствую, как краснею.

— Мой брат — фанат, — быстро говорю я. — Он просто помешан на этой команде.

— А вы сами? — не унимается месье Бертран. — Играете?

Я опускаю взгляд. Мне неловко говорить об этом. Это моя личная вещь, моя тихая страсть, о которой я не люблю распространяться.

— Немного, — говорю я тихо. — В школе.

— Дана очень стесняется этого, — внезапно говорит Софи, и я бросаю на неё уничтожающий взгляд. — Но она играет в школьной сборной. И, по словам её брата, у неё отличный бросок с трёхочковой.

Месье Бертран улыбается шире.

— Это замечательно! У нас есть женская команда. Если захотите, можете попробовать себя.

— Я подумаю, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мне хочется провалиться сквозь землю. Но внутри я чувствую лёгкое тепло оттого, что он не стал давить.

— Тогда вы должны знать, — говорит он, — что сейчас в мужской команде играет одна из лучших троек в истории университета. Лука Бланшар — разыгрывающий, лучший по передачам в лиге. Этьен Леблан — форвард, его называют «молнией» за скорость. И капитан — Адриан Дюбуа. Седьмой номер. Тот, у кого лучший трёхочковый бросок в стране.

— Мы знаем, — говорю я.

— Ваш брат будет счастлив, — улыбается он.

— Он уже счастлив, — говорю я. — Он просил взять у них автограф.

Месье Бертран смеётся.

— Тогда вам стоит прийти на матч. В следующую субботу они играют дома.

Он провожает нас до лифта и говорит:

— Завтра в 9:00 я жду вас у главного входа университета. Мы пройдём по кампусу, я покажу вам аудитории, лаборатории, спортивные площадки. Это будет насыщенный день.

— Спасибо, — говорю я.

Он улыбается и уходит.

Софи смотрит на меня.

— Следующая суббота? — спрашивает она. — Мы идём?

Я пожимаю плечами.

— Я ещё не решила.

— Ты пойдёшь, — говорит она. — Я знаю тебя.

— Софи, — говорю я, — я не хочу быть одной из тех, кто бегает за ними.

— Ты не будешь бегать, — говорит она. — Ты просто посмотришь. Ради Адама. И ради себя.

Я молчу.

— Ты же знаешь, что хочешь посмотреть на их игру, — говорит она. — Не на них. На игру. На мяч. На то, как они двигаются. Потому что ты понимаешь это лучше, чем кто-либо из тех, кто сидит на трибунах.

Она права. Я знаю, что она права. Но я ещё не знаю, что этот матч изменит всё. Что я увижу его не на постере, а вживую.

А пока я просто стою у окна, смотрю на море и слушаю, как Софи что-то напевает про кошек. И внутри меня тихо, но уверенно растёт чувство: я на правильном пути.

Глава 3. Дана. Креветочный детектив

Мы заселились в кампус несколько часов назад, и я до сих пор не могу поверить, что это происходит на самом деле. Комната оказывается даже лучше, чем мы представляли: высокие потолки с лепниной, белые стены, которые отражают свет, и огромное окно, из которого видно море. Я стою у подоконника и смотрю на бесконечную синеву, и внутри что-то замирает от осознания — я здесь. Я действительно здесь.

Две кровати с мягкими матрасами, шкафы, письменные столы, и даже маленький балкончик, где можно сидеть с чашкой чая и смотреть, как солнце тонет в воде. Мы обустроились быстро — развесили плакаты, поставили книги, положили на подоконник маленький кактус, который Софи привезла из Парижа.

— Он будет напоминать нам о доме, — сказала она, водружая горшок на самое солнечное место.

— Или о том, что мы забыли его полить, — усмехнулась я. — Тогда он будет напоминать о нас самих.

Софи рассмеялась и запустила в меня подушкой.

Мы уже познакомились с соседками по этажу — этаж девичий, как и договаривались. На первом живут парни, на втором — мы, и это создаёт ощущение порядка и спокойствия, хотя, честно сказать, порядок здесь относительный. Каждая дверь приоткрыта, из каждой доносится музыка, голоса, смех. Мы киваем, улыбаемся, запоминаем лица. Я стараюсь запомнить каждого: вот девушка с рыжими волосами и веснушками, она играет на гитаре, и по вечерам из её комнаты доносятся аккорды; вот парень с книгой в руках, который читает в коридоре, прислонившись к стене, и не замечает никого вокруг; вот близняшки, которые ходят в одинаковых футболках, только у одной красная, у другой синяя, и они всё время спорят, кто из них старше на семь минут; вот парень с собакой, хотя в правилах написано, что животных держать запрещено, но он ходит с таким видом, будто эта собака — официальное разрешение.

— Ты видела того парня с собакой? — шепчет Софи, когда мы проходим мимо.

— Видела, — отвечаю я. — Похоже, он тут главный.

— Или просто наглый.

— Это одно и то же в этом кампусе, — смеюсь я.

Я смотрю на них, и внутри разливается что-то тёплое. Они все такие разные — с разными историями, разными мечтами, разными причинами быть здесь. Но все они здесь. И я — тоже.

Вечером, когда солнце уже начинает садиться за море, подсвечивая горизонт оранжевым и розовым, мы решаем приготовить пасту с креветками. Это наш ритуал: мы всегда готовим её в дни, когда нужно отпраздновать что-то важное. Но сегодня-особенный день. Мы готовим её не на расстоянии, а вместе,на одной кухне. И еще мы официально стали студентками Université Lumière.

— Итальянская ночь в Ницце, — провозглашает Софи, взбираясь на стул с пакетом продуктов в руках. — Это звучит как название фильма.

— Фильм закончится тем, что мы сожжём кухню, — отвечаю я. — Так что давай без драмы.

— Драма — это моё второе имя, — говорит она, спрыгивая на пол.

Мы спускаемся на кухню.

Она расположена на первом этаже и выглядит как что-то из журнала про дизайн интерьеров. Длинная мраморная столешница, огромная плита с шестью конфорками, два холодильника, которые жужжат в унисон, высокие шкафы с матовыми фасадами и деревянные полки, на которых аккуратно расставлены банки со специями и бутылки оливкового масла. На стенах висят медные кастрюли и сковородки — как в дорогом ресторане, только без официантов. В углу стоит мягкий диванчик, обитый серым велюром, где можно сидеть с чашкой кофе и смотреть на закат через панорамное окно. Пахнет деревом, мятой и чем-то уютным, домашним.

— Это лучшая кухня в мире, — говорю я, оглядываясь по сторонам.

— Это лучшая кухня в мире, — подтверждает Софи, ставя пакет на столешницу.

Мы раскладываем продукты: паста, чеснок, оливковое масло, сливки, зелень, специи. Софи достаёт пакет с креветками и с торжественным видом ставит его на стол.

— И главный ингредиент, — говорит она. — Барабанная дробь...

— Ты уже собралась делать из этого шоу? — смеюсь я.

— Это не шоу, — возражает она, — это ритуал.

Я открываю пакет. Пусто. Заглядываю внутрь. Переворачиваю. Ничего.

— Софи, — говорю я медленно, — ты купила креветки?

— Конечно, — отвечает она, не оборачиваясь и раскладывая специи в ряд по размеру. — Они в пакете.

— Там пусто.

— Что значит «пусто»?

— Это значит, что там нет креветок.

Она оборачивается и смотрит на меня. Потом на пакет. Потом снова на меня. Её глаза расширяются.

— Они там были, — говорит она, но голос уже дрожит от смеха. — Я их видела.

— Ты видела их в магазине или в пакете?

— В пакете, — говорит она с деланной уверенностью. — Я точно помню.

— Софи, — я поднимаю пакет и встряхиваю его для убедительности, — там. Пусто.

Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Тишина длится секунду, не больше. Потом мы обе начинаем смеяться. Мы стоим посреди кухни в полосатых пижамах — я в чёрно-белую полоску, она в розовую, Софи— с распущенными волосами, а я —с черным повязанным платком и дурацкими улыбками, и ржём так, что у меня начинает болеть живот, а слёзы текут по щекам.

— Кто-то украл наши креветки! — выдавливаю я сквозь смех.

— Это не смешно, — пытается сказать она серьёзно, но её голос срывается на хохот. — Мы потратили на них последние деньги!

— Какой идиот будет воровать креветки? — я сгибаюсь пополам.

— Тот, у кого нет денег на ужин! — Софи машет руками, и пакет летит в стену. — Кто-то здесь — преступник!

— Это преступление века[1], — говорю я трагическим голосом, прижимая руку к груди. — Кража креветок в кампусе Университета Люмьер!

— Мы должны найти вора! — она поднимает палец вверх, как героиня детективного сериала.

— Мы должны найти вора, — повторяю я, подхватывая её пафос. — Сегодня справедливость восторжествует!

---

Мы начинаем стучаться в соседние двери.

Сначала стучим к Эстель. Она живёт через две комнаты от нас, и мы уже успели с ней познакомиться. Она оказывается высокой, с длинными тёмными волосами, в очках с толстой оправой и с доброй, чуть застенчивой улыбкой. Она учится на медицинском и носит с собой блокнот, в который записывает всё, что видит. Забавно, но мы запомнили её именно по этому блокноту — она везде ходит с ним, и иногда ворчит на себя, если что-то забывает записать.

— Эстель! — я звонко стучу в дверь. — Открывай! У нас чрезвычайное происшествие!

Дверь открывается через несколько секунд. Эстель стоит на пороге, протирает глаза, поправляет очки на носу. Её тёмные волосы растрёпаны, а на плече накинут плед.

— Какое? — спрашивает она сонно, и зевает так, что я вижу её коренные зубы.

— У нас украли креветки! — Софи выпаливает это с таким серьёзным лицом, будто речь идёт о краже государственных секретов.

Эстель моргает. Смотрит на нас. Потом ещё раз.

— Креветки? — переспрашивает она, и в голосе просыпается смех. — Вы разбудили меня в десять вечера, чтобы сказать, что у вас украли креветки?

— Это не просто креветки, — я прижимаю руки к груди, — это креветки для нашей традиционной пасты. Мы их купили, положили в пакет, а теперь их нет!

— И вы думаете, что я их украла? — она приподнимает бровь, и уголки её губ начинают подрагивать.

— Нет, но ты могла видеть вора! — подхватывает Софи. — Ты сидишь здесь, в своей комнате, с блокнотом. Ты всё замечаешь!

Эстель выдерживает паузу, а потом начинает смеяться — так, что очки съезжают на нос. Она смеётся звонко и громко, прикрывая рот ладонью.

— Я не видела ваших креветок, — говорит она, отдышавшись. — Но я хочу быть частью расследования! Сейчас переоденусь и пойду с вами.

Через пять минут она появляется в дверях в обычных джинсах и футболке. Мы идём дальше. Стучимся в каждую дверь.

Из каждой комнаты доносится что-то своё: у кого-то играет музыка, где-то слышен смех, кто-то уже готовится ко сну, а кто-то явно только начинает вечер. Мы заглядываем к девушке с гитарой, которая сидит с подругами на полу, обложенная подушками, и кто-то из них пьёт чай, причмокивая.

— Эй! — я заглядываю в комнату. — Вы не видели случайно пачку креветок?

— Какую пачку? — удивлённо спрашивает гитаристка, перестав настраивать струны.

— Обычную, в прозрачном пакете, — объясняет Софи.

— Зачем они вам? — смеётся её подруга.

— Мы хотим приготовить пасту, — говорю я.

— И вы думаете, я украла ваши креветки? — девушка с гитарой смотрит на меня с издевательским прищуром.

— Я не думаю, я спрашиваю!

— Нет, не крала, — она улыбается. — Но если найду — отдам.

— Спасибо, ты лучшая! — я показываю ей большой палец, и мы движемся дальше по коридору.

Мы проходим мимо комнаты, где играет музыка — что-то ритмичное, танцевальное. Там сидят три девушки, которые смеются и болтают, одна из них жуёт чипсы и роняет крошки на кровать. Я заглядываю.

— Извините, — начинаю я, и они все поворачивают головы, — вы случайно не видели пачку креветок? Мы купили, положили в пакет на кухне, а они исчезли.

— Креветки? — девушка с чипсами удивлённо замирает, даже не донеся очередную порцию до рта.

— Обычные, — подхватывает Софи, — в прозрачной упаковке.

Девушка с чипсами смотрит на подруг. Подруги смотрят на неё. Они переглядываются. А потом все трое начинают хохотать так, что чипсы разлетаются по комнате.

— Вы серьёзно? — сквозь смех говорит она. — Вы ищете креветки? В одиннадцать вечера?

— Это очень серьёзное дело, — с достоинством говорю я. — Паста без креветок — не паста.

— Мы не видели ваши креветки, — говорит одна из подруг. — Но удачи вам в поисках. Это легендарно.

— Спасибо, — киваю я, и мы выходим.

— Легендарно, — бормочет Софи, шагая по коридору. — Мы становимся местной легендой из-за креветок. Отлично.

Мы идём дальше. Коридоры всё ещё полны людей. Кто-то уже ходит в пижамах, кто-то ещё в дневной одежде. Все выглядят расслабленными, сонными, улыбчивыми. Я замечаю, как парень с книгой поднимает голову и провожает нас взглядом.

— Это они? — шепчет он своей соседке.

— Похоже на то, — отвечает она, ухмыляясь.

— Что «они»? — спрашивает Софи, подозрительно сужая глаза.

— Вы те, кто ищет креветки? — парень уже улыбается, не скрывая этого.

— Вы уже знаете? — я удивлённо вскидываю брови.

— Весь этаж знает, — пожимает плечами парень. — Это самое смешное, что случилось здесь за два года моего обучения.

— Вы их не видели? — спрашивает Софи.

— Креветок не видел, — он давится смехом. — Но могу посмотреть у себя в тумбочке, если хотите.

— Не надо, — я останавливаю его. — Мы найдём их сами.

Мы останавливаемся у лестницы.

— Это безнадёжно, — говорит Софи, опираясь на перила.

— Нет, — я качаю головой. — Мы найдём их.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Они где-то здесь. Я знаю это.

Софи смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Ты как детектив в дешёвом фильме.

— Я как детектив в крутом фильме. И я всегда раскрываю дело.

Мы спускаемся на первый этаж.

Коридор здесь шире, пахнет мужским парфюмом и спортивным залом. На стенах висят постеры с баскетболистами, а в конце коридора стоит турник. Софи поднимает бровь, но ничего не говорит.

Мы стучим в первую дверь. Молчание. Стучим ещё раз.

Дверь открывается. На пороге стоит парень — высокий, кудрявый, широко улыбается. На нём футболка мадридского «Реала»[2] и спортивные штаны. В руках он держит телефон, похоже, он смотрел видео и его прервали. Но он не выглядит раздражённым — скорее, заинтригованным.

— О, девушки с креветками, — говорит он, расплываясь в улыбке. — Весь этаж гудит. Вы теперь звёзды.

— Правда? — я удивлённо смотрю на Софи.

— Слухи распространяются быстрее креветок, — пожимает он плечами. — Так что случилось?

— Мы ищем пачку креветок, — говорит Софи, сразу же переходя к делу. — Мы купили их, положили в пакет на кухне, а они исчезли.

— И вы думаете, я их украл? — он притворно хмурится.

— Нет, — я качаю головой. — Но вдруг ты что-то видел?

— Я ничего не видел, — он смотрит на меня, потом на Софи. — Но я могу помочь вам их найти.

Он выходит в коридор, обходит нас и направляется к кухне. Мы идём за ним, переглядываясь с сомнением. Парень заходит на кухню, оглядывается, наклоняется за холодильник — и через секунду выпрямляется с пачкой креветок в руках.

Он улыбается, протягивая её нам.

— Она упала, — говорит он. — Похоже, ты её уронила, когда проходила мимо. Или кто-то случайно смахнул на пол. Но она здесь.

Я застываю. Софи застывает. Мы смотрим на пачку, как на священный артефакт.

— Это они, — выдыхаю я.

— Это они, — выдыхает Софи.

Парень в футболке мадридского «Реала» улыбается и поднимает брови:

— Ну что, паста спасена?

— Спасена, — говорю я и беру пачку, как трофей.

— Слушай, — вдруг говорит Софи, повернувшись к парню, — я поняла. Ты только что вписал себя в историю. Ты спас креветки. Это подвиг.

— Подвиг в моём понимании — это забить гол на последней минуте матча, — усмехается он. — Но спасение креветок, наверное, тоже считается. Сделаем так: вы не должны мне ничего, но если паста будет вкусной, поделитесь.

— Мы можем пригласить тебя, — говорю я, глядя на Софи. — И всех, кто искал. Мы же столько народу разбудили, пусть теперь попробуют результат.

— Всех? — переспрашивает парень с сомнением. — Там полтора этажа.

— Значит, будет много пасты, — усмехается Софи.

Через пять минут на кухне уже собирается целая толпа.

Я стою у плиты, шипит масло, пахнет чесноком и сливками. Софи помешивает соус, напевая что-то себе под нос. Эстель раскладывает тарелки, одна из соседок режет хлеб, кто-то достаёт из холодильника сыр, парень в футболке мадридского «Реала» находит в шкафу ещё одну пачку креветок (запасную, как он сам говорит, «на случай чрезвычайной ситуации»).

Все смеются, болтают, перебивают друг друга. Кто-то рассказывает, как в первый день облился кофе в столовой, кто-то объясняет свои идеи о том, почему жизнь в кампусе похожа на реалити-шоу. Все перекрикиваются, и я не могу разобрать слов, но чувствую, как этот шум наполняет меня теплом.

— Ты не представляешь, — говорит одна из девушек, которую мы разбудили первой, — я думала, что вы устроили обыск из-за того, что произошло что-то серьёзное. А вы искали креветки!

— Мы разбудили половину этажа, — добавляет другая, — а вы нашли их за холодильником!

— Это был самый смешной вечер в моей жизни, — говорит кто-то из парней.

Я улыбаюсь, помешивая пасту. Внутри тепло — не от плиты. От людей. От того, что мы нашли друг друга. От того, что все эти незнакомые лица, которые ещё час назад были просто соседями, сейчас сидят за одним столом и смеются над глупой историей про креветки.

— Как вы вообще додумались искать их за холодильником? — смеётся одна из девушек, передавая мне тарелку с зеленью.

— Я просто предположил, — пожимает плечами парень в футболке мадридского «Реала». — У меня дома кот вечно закатывает всё под шкаф. Креветки — не исключение.

— Спасибо, что не нашёл там дохлую мышь, — говорю я, и все снова заливаются смехом.

— Если бы я нашёл мышь, вы бы сейчас ели пасту с мышью, — усмехается он, и все уже начинают утирать слёзы.

— Ты нас подкалываешь, — говорит Софи, закатывая глаза. — А потом говоришь, что ты серьёзный.

— Я серьёзный, — отвечает он с невозмутимым лицом. — Просто у меня такое чувство юмора.

— Такое же, как у моей бабушки, — фыркает Софи, и мы все снова начинаем смеяться.

Когда паста готова, мы садимся за длинный стол. Все вместе. Тарелки передаются по кругу, вилки стучат, кто-то пытается налить яблочный сок в пластиковые стаканчики, и одна из девушек смеётся, проливая его на скатерть. Пахнет вкусной едой, смехом и чем-то неуловимым — дружбой, которая только начинается.

— Ты не представляешь, — говорит Эстель — как я рада, что мы встретили вас. Вы невероятные.

— Мы тоже рады, — улыбается Софи. — Правда, Дана?

— Правда, — говорю я и смотрю на неё. — Только в следующий раз проверяйте, что креветки не падают за холодильник. Я не собираюсь проводить каждый вечер в поисках пропавших продуктов.

— Обещаю, — говорит Софи, поднимая руку, как будто даёт клятву. — Следующий раз будет спокойным.

— Ты это говорила перед тем, как мы устроили пожар на кухне, — смеюсь я.

— Это была не я, это был тот парень из параллельной группы, — пытается оправдаться она, но мы все уже смеёмся.

Все заливаются смехом. Я смотрю на Софи, на Эстель, на всех этих людей, которые ещё час назад были незнакомцами, и чувствую внутри что-то новое. Тёплое. Не страх. Не тоску. Что-то, чему я пока не могу найти название.

Может быть, счастье.

Мы едим, болтаем, смеёмся до полуночи. Кто-то уходит первым — ему завтра рано вставать на первую пару. Кто-то остаётся до самого конца — перебирает стулья, помогает мыть тарелки, говорит, что «помнит этот вечер до самой старости». Парень в футболке мадридского «Реала» предлагает устроить кулинарный батл в следующий раз, и все подхватывают эту идею с восторгом.

— Только без креветок! — кричу я ему вслед, когда он уходит, и он оборачивается, улыбаясь.

— Без креветок — неинтересно! — отвечает он и скрывается в коридоре.

Я стою у окна, смотрю на море, которое уже сливается с ночным небом. Внутри всё ещё тепло. И я понимаю, что это только начало. Что будет ещё много таких вечеров — безумных, шумных, полных смеха и нелепых приключений.

— Дана! — кричит Софи. — Иди к нам, мы будем убираться!

— Иду, — говорю я, отворачиваясь от окна, и в груди разливается то самое чувство.

Дом не всегда там, где ты родился. Иногда он там, где тебя находят.

---

Примечания автора:

[1] «Преступление века» — ироничное выражение, которое используется для описания чего-то незначительного, но поданного с пафосом, как будто это событие мирового масштаба.

[2] «Реал» (Мадридский «Реал») — испанский футбольный клуб из Мадрида, один из самых титулованных и популярных клубов в мире. Футболка с его символикой — частый элемент гардероба среди поклонников футбола и спортивного стиля.

[3] Кампус — территория университета, включающая учебные корпуса, общежития, столовые, спортивные сооружения и другие здания, предназначенные для проживания и обучения студентов. В контексте главы — место, где живут и учатся герои.