# Шорох

Ирина Паули

«Шорох» — психологический роман с элементами мистики и сюрреализма, исследующий природу творческого кризиса, страх отвержения и хрупкую границу между автором и его текстом.

Главный герой — писатель по прозвищу Пуф — переживает мучительную полосу непризнания: его рукописи отвергаются редакциями, критики выносят разгромные вердикты, а ночами его преследует навязчивый шорох, который постепенно обретает плоть и превращается в призрака. Приведение становится то двойником героя, то его внутренним критиком, то самостоятельной сущностью, питающейся его страхами и кровью.

Кульминация наступает, когда Пуф обнаруживает, что его новый роман похищен знакомым писателем Тютя, мастером литературных подделок. Однако за кражей рукописи проступает более глубокая трагедия: истинный враг героя — не конкретный человек, а материализовавшийся голос критики, обесценивающий каждое его слово.

Пространство романа зыбко и подвижно: стены наклоняются, предметы трансформируются...

Пролог

Что может напугать человека сильнее, чем ночной шорох? Он как горох об стену - рассыпчатый, настойчивый, липкий. Чуть громче, чуть тише. Иногда кажется, что он ползёт по обоям, оставляя невидимые следы, а иногда - что он внутри твоей головы, и ты сам его производишь, сам не зная как. Свет выключен, только уличный фонарь просачивается сквозь щель в шторах, вырисовывая на потолке дрожащий четырёхугольник. И в этом полумраке шорох обретает плоть. Он может стать чьим-то дыханием, шагом, скрипом половицы. А может и вовсе превратиться в призрака - холодного, текучего, как ртуть. Тогда чернота начинает ползти по стенам и холодному полу, собираясь в углах в нечто осязаемое. Ты вздрагиваешь во сне, но не просыпаешься - проваливаешься куда-то глубже, где шорох становится единственным языком, на котором говорит ночь.

Ты привыкаешь к этому языку. Ты начинаешь отвечать.

Глава 1

Я дошёл до того, что начал разговаривать с приведением, слушая его шорох. Не то чтобы я боялся - страх давно выветрился из этой квартиры, оставив только сосущую пустоту. Но этот разговор я вёл. То шёпотом, почти интимным, то вдруг срываясь на крик, пытаясь доказать невидимому собеседнику что-то важное. А что доказывать существу, которому ты по определению непонятен и для которого незначим? Но я доказывал. Каждую ночь.

- Ты кто? - шуршало приведение, и звук этот походил на перебирание сухих страниц.

- Я тень темноты, - отвечал я, и собственный голос казался чужим, искажённым эхом.

Сознание омрачалось, как запотевшее стекло. Сквозь эту пелену ко мне подкрадывалось нечто тревожное, непонятное - то самое, что я называл шуршанием. Оно было повсюду: за батареей, под диваном, в пустом чайнике на кухне. Но именно сегодня оно обрело голос.

- Нет же, - вскрикнул я, и мир дёрнулся.

Провал. Сознание перевернулось, и я увидел себя со стороны - скорчившуюся фигуру в кресле, а рядом с ней уже не просто звук, а очертание. Прозрачное, дрожащее, с размазанными краями. Приведение.

Зашумело. Зашуршало сильнее, настойчивее, как будто кто-то торопился закончить дело до рассвета.

- Как всегда, Пуф поднялся в предрассветный час, - произнёс я, но понял, что это говорит не моим голосом. Приведение проговорило моими губами.

- А что это меняет? - ответил я, чувствуя, как по спине бежит холод. Напуган? Ещё как. Но я давно разучился показывать страх.

Приведение плавно опустилось на стул перед моим писательским столом. Оно было почти осязаемым - как пар над остывшим чаем. На столе всё ещё стояла моя любимая кружка с отколотым краем. Привидение протянуло руку - и кружка опрокинулась. Чай разлился по столу, затекая между бумаг, а кружка упала на пол и разлетелась на осколки. Приведение наклонилось, словно собирая их, но вместо этого провело пальцем по острому краю и лизнуло собственную рану, которая тут же затянулась.