# Лабиринт. Том 2. Связанные

Мира Вайс

После побега Виллы Рой впервые сталкивается с тем, что не все можно решить силой, деньгами или контролем. Но времени учиться этому почти не остается — война продолжается, старые враги никуда не исчезли, а цена каждой ошибки становится все выше.

## Глава 1

Вилла стояла на палубе парома, вцепившись побелевшими пальцами в холодные металлические перила. Внизу, под бортом, тяжело ворочалась серая вода реки Мерси. Ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под капюшона, соль оседала на губах. Она смотрела на горизонт, туда, где серое небо сливалось с серой водой в единую бесконечную линию, — и пыталась ни о чем не думать. Паранойя все еще глушила рациональные мысли. Она повторяла про себя, как мантру: «Ты все делаешь правильно. Он бы запер тебя. Он бы забрал ребенка. Он опасен. Ты защищаешь себя. Ты защищаешь своего ребенка». Но под этой мантрой, глубоко внутри, что-то тоскливо ныло. Что-то, что отказывалось верить в ее собственные страхи.

Она закрыла глаза. Вдохнула соленый ветер. И перед внутренним взором тут же возникло его лицо. Не то, каким она видела его вчера, каменное, с ледяной сталью в голосе. Другое. То, как он смотрел на нее по утрам, когда думал, что она спит. То, как он привозил соленые огурцы в три часа ночи и молча ставил банку на тумбочку. То, как его большая ладонь ложилась на ее живот, осторожно, почти благоговейно. То, как уголок его губ дергался вверх, когда она обещала его прикончить. В груди сжалось, тоскливо, больно, невыносимо. Она уже скучала по нему. Скучала так, что дышать было трудно. Скучала по его молчанию, по его теплу, по тому, как он поправлял очки, когда не знал, что сказать. По тому, как Царица мурчала у него на коленях. По тому, как мир становился ровным, когда он был рядом.

По щеке скатилась слеза. Она не вытирала ее. Ветер сам осушил. Она все еще была уверена, что поступает правильно. Должна быть уверена. Иначе весь этот побег, эта ночь без сна, этот билет в один конец, все это было зря. А она не могла позволить себе думать, что все зря. И даже то, что когда она уже сидела в автобусе, прижимая к себе переноску, услышала: «Мисс Ашер?» Вздрогнула, обернулась: мужчина в форме наклонился к ней. На мгновение ей показалось, что это полицейский, что Рой уже нашел ее, что она никогда не сможет уйти и быть в безопасности. Но в следующее мгновение, что форма его была не полицейской, обычной, вокзальной. Он протягивал ее паспорт. «Вы забыли на кассе». Она взяла, пробормотала спасибо. Он ушел. Автобус тронулся. А она еще долго не могла унять сердце и этот ужас испытанный за какую-то секунду, еще больше погружал в уверенность, что Рой Кейн самый опасный для нее человек. Убеждение, которое стоило бы ей рассмотреть с ясной головой и она бы усомнилась. И этого было бы достаточно, чтобы не бросаться в бегство без плана, с маленкой сумкой, бросив всю свою жизнь которую она построила до появления Роя.

Рядом кто-то встал. Она слышала шаги, тяжелые, уверенные, но не открывала глаза. Если она откроет глаза, его образ исчезнет. А она еще не до конца простилась с ним. Еще не сказала ему всего, что хотела сказать. Шаги стихли. Человек остановился совсем близко, она чувствовала тепло его тела, даже не касаясь. И запах. Шерсть. Мыло. Что-то еще, то самое, что она узнала бы из тысячи.

Ее глаза распахнулись. Рой стоял рядом, опираясь руками о перила, и смотрел на горизонт. На нем было темное пальто, шарф, очки на месте. Ветер трепал его волосы, серебрил проседь на висках. Он выглядел так, будто просто вышел на утреннюю прогулку. Не как человек, который только что пересек полстраны, чтобы найти ее. Она инстинктивно схватилась за живот, защищая, и хотела отшатнуться. Но ноги приросли к палубе. Она стояла и смотрела на него в ужасе.

Он не поворачивался. Просто стоял и смотрел на серую воду.

— Ты оставила свою зарядку, — сказал он наконец. Голос был ровным, спокойным. — И чай с мятой. И Царица, наверное, не в восторге от переноски. Она не любит замкнутые пространства.

Вилла молчала. Ее сердце колотилось где-то в горле. Она хотела закричать, хотела бежать, хотела… Она не знала, чего хотела. Он наконец повернул голову и посмотрел на нее. Без осуждения. Без гнева. Просто смотрел.

— Ты не умеешь исчезать, — сказал он. — Билеты куплены на свое имя. Такси вызвано с твоего телефона. Маршрут, Ливерпуль, паром. Найти тебя было несложно.

Она сглотнула. В горле пересохло.

— Ты приехал, чтобы вернуть меня, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, сломанно. — Чтобы запереть. Чтобы…

— Я приехал, потому что ты забыла кое-что важное.

Он сунул руку в карман пальто и достал маленькую коробочку. Не бархатную, простую, деревянную. Открыл. Внутри на темной подкладке лежала ее лунница. Та самая, материнская, которую она носила не снимая. Она даже не заметила, что та осталась на тумбочке в его доме, видимо, сняла перед душем и забыла надеть.

Она смотрела на кулон, и ее глаза наполнились слезами.

— Ты не можешь без нее, — сказал он. — Ты говорила, что это единственное, что осталось от матери. Я подумал, ты захочешь ее вернуть.

Она протянула дрожащую руку. Он вложил лунницу в ее ладонь. Их пальцы соприкоснулись. Тепло. Его тепло. Она сжала кулон в кулаке и прижала к груди.

А потом он сделал шаг назад. Один. Всего один. Но она поняла.

— Ты приехал, чтобы вернуть мне это? — прошептала она.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на серую воду.

— Я не буду тебя запирать, — сказал он. Голос был все таким же ровным, но она слышала в нем что-то еще. Что-то, что он прятал глубоко. — Я не буду забирать ребенка. Я не буду делать ничего из того, что ты себе напридумывала. Ты можешь плыть в Ирландию. Можешь плыть куда угодно. Я не стану тебя держать. Но я хочу, чтобы ты знала: там, куда ты плывешь, меня не будет. И если ты решишь, что так лучше, я приму это. Я не буду преследовать тебя. Не буду искать. Ты сказала, что я тебя душу. Я не хочу душить. Я хочу… — Он запнулся. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. И если для этого тебе нужно быть без меня, пусть так.

Ветер выл между ними. Чайки кричали над головой. Паром качало на волнах. А она стояла, прижимая к груди лунницу, и чувствовала, как внутри что-то рушится. Не страх. Не паранойя. Что-то другое. Стена, которую она выстроила за эту ночь, чтобы убедить себя, что он враг. Он не был врагом. Он никогда не был врагом. Он был человеком, который приехал через полстраны, чтобы вернуть ей материнский кулон.

— Ты идиот, — прошептала она.

— Знаю.

— Ты мог бы просто забрать меня. Заставить.

— Я не хочу заставлять. Я хочу, чтобы ты сама. Или никак.

Она смотрела на него. Слезы текли по щекам, смешиваясь с солью ветра. Она не вытирала их. Просто смотрела.

— Я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что ты однажды уйдешь. Что я стану неудобной. Слишком сложной. Что ты поймешь, что я не стою всего этого.

— Ты стоишь всего, — сказал он. Без пафоса. Без нежности. Как констатируют факт. — Ты стоишь больше, чем все, что у меня есть. Я не уйду. Даже если ты будешь кричать, что я никто. Даже если ты будешь убегать на край света. Я буду ждать. Потому что ты, единственное, что имеет значение.

Она всхлипнула. Сделала шаг к нему. Еще один. Он не двигался, позволяя ей сократить расстояние самой. Она уткнулась лбом в его грудь, вцепилась пальцами в лацканы его пальто.

— Я хочу домой, — прошептала она. — К тебе. Я хочу к тебе.

Он медленно, очень осторожно обнял ее. Она почувствовала, как его руки смыкаются на ее спине, крепко, надежно. Он уткнулся подбородком в ее макушку. Молчал.

Ветер выл между ними. Чайки кричали над головой. Паром качало на волнах.

— Тогда поехали домой, — сказал он.

Они стояли на палубе парома, который вез их в Ирландию, и обнимались под серым небом, под крики чаек, под соленый ветер. А потом, когда паром причалил в ближайшем порту, они сошли на берег и купили билеты обратно до Лондона.

***

Обратная дорога прошла в тишине. Не в той напряженной, что висела между ними последние недели, а в другой, усталой, выдохшейся, почти мирной. Вилла сидела, откинув голову на подголовник, и смотрела на проплывающие за стеклом поля. Царица, выпущенная из переноски, спала у нее на коленях, свернувшись клубком. Рой вёл машину молча, одной рукой держа руль, другой накрыв её ладонь, лежащую на колене. Большим пальцем он медленно поглаживал её костяшки. Она не знала, что будет дальше. Знала только, что едет домой. И что он рядом.

Где-то на середине пути он заговорил. Негромко, глядя на дорогу.

— Я думал, что еду за тобой, чтобы вернуть. А потом понял, что еду совсем за другим.

Она ждала.

— Полдороги я придумывал, что скажу. Как объясню. Как заставлю тебя вернуться. — Он усмехнулся без радости. — А потом перестал.

— Почему?

— Потому что впервые допустил мысль, что ты можешь не захотеть.

Она замерла.

— И что тогда?

— Тогда… я бы отпустил.

— Правда? — тихо спросила она.

Он кивнул.

— Не потому что мне всё равно. Наоборот. Потому что понял одну вещь. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это будет без меня. И если единственный способ твоего счастья — отпустить… значит, я бы отпустил.

Она смотрела на него. На его профиль, на проседь в бороде, на руки, сжимающие руль. Он не смотрел на нее — смотрел на дорогу. Но она чувствовала: каждое слово — правда. Он действительно был готов.

Она сжала его руку крепче.

— Я не хочу без тебя, — сказала она тихо. — Я хочу с тобой. Просто… я боюсь. Боюсь, что ты однажды станешь тем, кого я придумала в своем страхе. Что ты запрёшь меня. Что я исчезну.

— Я не стану. Я не знаю, как доказать это словами. Но я не стану.

— Я знаю, — она прикрыла глаза. — Теперь знаю.

Остаток пути они проехали молча. Но это молчание было другим — не напряженным, не усталым. Спокойным. Как будто что-то между ними наконец встало на место.

В Лондон они прибыли поздно вечером. Он отвез ее к себе, она не спорила. В его доме было тихо, тепло, пахло деревом и им. Она сняла пальто, прошла в гостиную, опустилась на диван. Царица тут же исследовала новое пространство, нашла кресло у камина и с царственным видом улеглась там. Рой принес чай, с мятой для нее, черный для себя. Сел рядом. Они пили молча.

— Я не знаю, что со мной происходит, — сказала она наконец, глядя в свою кружку. — Я как будто не в себе. Я вижу опасность там, где ее нет. Я придумываю сценарии один страшнее другого. Я кричу на тебя, а потом ненавижу себя за это. Я не хочу быть такой. Но я не могу остановиться.

— Это гормоны, — сказал он.

— Я знаю. Но от этого не легче. Я причиняю тебе боль. Я вижу это. И продолжаю. Как будто какая-то часть меня хочет, чтобы ты ушел. Чтобы доказать себе, что я была права, ты уйдешь, все уходят, никому нельзя верить. А другая часть цепляется за тебя и боится отпустить хоть на секунду.

Он поставил кружку, повернулся к ней.

— Я не уйду. Сколько бы ты ни кричала. Сколько бы ни убегала. Я буду здесь. Это не изменится.

— Почему? — она подняла на него глаза. — Почему ты терпишь это? Я бы себя уже убила.

Он помолчал, подбирая слова.

— Потому что ты, это ты. Не та, что кричит и убегает. А та, что ждала меня в темноте с раной в боку. Та, что обещала прикончить, если я не вернусь. Та, что носит моего ребенка. Та, что смотрит на меня так, будто я имею значение. Я не знаю, как это называется. Но я знаю, что без тебя мир становится серым. А с тобой, даже когда ты кричишь, даже когда убегаешь, он цветной.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели.

— Ты сейчас сказал больше слов, чем за все время, что мы знакомы.

— Пришлось. Ты не понимаешь по-другому.

Она фыркнула — почти смех.

— Я понимаю. Просто мне нужно, чтобы ты говорил. Чтобы я слышала. Потому что когда ты молчишь, я додумываю. А додумываю я обычно самое страшное.

— Я буду говорить. Даже если это трудно.

— Хорошо.

Она допила чай, отставила кружку, подвинулась ближе, положила голову ему на плечо.

— Я устала, Рой. Очень устала. От себя. От этого всего. Я хочу просто быть. С тобой. Без войны.

— Будет. Война закончилась.

— Ты так уверен?

— Я не уверен. Я просто решил.

Она закрыла глаза. Его рука легла на ее живот — привычным, собственническим жестом. Она накрыла его ладонь своей.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо. — Я не говорила этого раньше. Боялась. Но это так. Я люблю тебя, Рой Кейн. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда я кричу, что ты никто. Ты для меня — все.

Он молчал. Она чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно. Потом он повернул голову, поцеловал ее в макушку.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Давно. Просто не знал, как сказать.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Ты сказал. Только что. Это считается.

Царица, наблюдавшая за ними из кресла, медленно моргнула и, кажется, одобрительно муркнула.

***

Она проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. В его спальне не было плотных штор — только легкие, пропускающие свет. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась носом в его плечо. Он уже не спал — лежал, глядя в потолок, но не двигался, чтобы не разбудить ее.

— Давно проснулся? — спросила она хрипло.

— Час назад.

— И просто лежал?

— Да.

— Почему не встал?

— Не хотел тебя будить. Ты редко спишь спокойно. Сегодня спала.

Она помолчала, переваривая. Он заметил. Он всегда все замечал. Просто не говорил.

— Мне нужно встать, — сказала она, но не двинулась.

— Вставай.

— Не могу. Ты теплый.

Он хмыкнул. Она чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается под ее щекой. Ровно. Спокойно. Она могла бы лежать так вечно. Но мочевой пузырь напоминал о себе, а ребенок внутри, кажется, решил, что пора делать утреннюю гимнастику.

Она села, поморщилась, прижала ладонь к животу.

— Шевелится, — сказала она. — Сильно. Как будто тренируется в футбол.

Он сел рядом, положил свою ладонь поверх ее. Замер. Через несколько секунд она почувствовала легкий толчок изнутри — и он почувствовал тоже. Его лицо не изменилось, но она видела, как что-то дрогнуло в его глазах.

— Это он, — сказал он.

— Или она. Я не знаю еще. Не хотела узнавать без тебя.

Он посмотрел на нее.

— Хочешь узнать?

— Да. Но только вместе.

— Когда?

— Завтра. У меня запись к врачу. Пойдешь со мной?

— Да.

Она встала, накинула его рубашку и пошла в ванную. Когда она вышла, его уже не было в спальне. Она спустилась вниз и нашла его на кухне. Он стоял у стойки, наливал кофе в одну кружку и заваривал чай с мятой в другой. Царица сидела на подоконнике и наблюдала за ним с видом инспектора.

Вилла села за стол, обхватила кружку ладонями, сделала глоток.

— Мне нужно съездить к себе, — сказала она. — Забрать вещи. Царице нужен ее лоток, ее корм, ее лежанка.

Он посмотрел на нее.

— Ты останешься здесь?

— А ты хочешь?

— Да.

— Тогда я останусь. Но с условием.

— Каким?

— Ты не будешь ходить вокруг меня на цыпочках. Я беременна, а не инвалид. Если я захочу соленых огурцов в три ночи, я сама встану и возьму. Если мне нужна помощь, я попрошу. Но ты не будешь решать за меня, что мне можно, а что нельзя.

— Принято.

— И еще. — Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула та самая усмешка. — Кровать у тебя удобная, но подушки жесткие. Я привезу свои.

— Привози.

— И Царица спит с нами. Она привыкла.

— Я знаю. Она уже заняла мое кресло в гостиной. Видел, как она на него смотрит.

Вилла фыркнула.

— Она быстро осваивается.

— Как и ее хозяйка.

Она покачала головой, но ничего не ответила.

Через два часа они уже были в ее квартире в Блумсбери. Вилла ходила по комнатам, собирая вещи. Рой молча складывал все в коробки. Царица сидела на подоконнике и наблюдала за процессом с царственным спокойствием — ее лежанка и лоток уже были упакованы, и она, кажется, одобряла переезд.

Вилла остановилась у книжного шкафа, провела пальцами по корешкам. Взяла одну — старую, в потрепанной обложке.

— Это моя первая. Мать подарила. «Грозовой перевал». Я читала ее под одеялом с фонариком. Она единственная, что осталась от нее, кроме лунницы.

Он подошел, встал рядом.

— Возьмешь с собой?

— Да. И еще несколько. Остальные пока здесь.

Она положила книгу в коробку, закрыла глаза. Вдохнула запах старой бумаги и пыли.

— Я готова.

Он взял коробки, она взяла переноску с кошкой. Они спустились, загрузили все в машину. Она села на пассажирское сиденье, пристегнулась.

— Поехали домой.

Он завел двигатель. Лондон проплывал за окном — серый, шумный, родной. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то расправляется. Не счастье — до счастья было еще далеко. Но что-то похожее на покой. На правильность. На то, что она там, где должна быть.

Вечером они сидели на диване в его гостиной. Царица устроилась на спинке, свесив лапу. Вилла положила ноги ему на колени, он машинально начал массировать ее ступни — она не просила, он просто сделал.

— Ты боишься? — спросила она.

— Чего?

— Всего этого. Ребенка. Меня. Нас.

Он помолчал.

— Боюсь. Но это не меняет того, что я буду делать.

— А что ты будешь делать?

— Быть рядом. Учиться. Ошибаться. Снова учиться. Защищать. Все, что нужно.

Она посмотрела на него. Он смотрел на ее ступни в своих руках.

— Ты справишься. Мы справимся. Мы оба не умеем в отношения. Значит, будем учиться вместе.

— Как всегда.

Она закрыла глаза. Его руки были теплыми, сильными. Ребенок внутри снова зашевелился — мягко, почти нежно. Царица мурчала. За окном шел дождь. И впервые за долгое время Вилла Ашер почувствовала, что она дома.

Позже, когда она уже почти засыпала в спальне, он сказал:

— В кабинете есть сейф. За книгами. Код — восемь-один-один-девять.

Она открыла глаза.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты теперь здесь живешь. — Пауза. — Там документы. Деньги на случай если нужно срочно уехать. И пистолет.

Она смотрела на него в темноте.

— Ты даешь мне код от сейфа с оружием.

— Я даю тебе возможность защитить себя и ребенка, если меня не будет рядом. — Он помолчал. — Запомнишь?

— Восемь-один-один-девять.

— Да.

Она закрыла глаза. Он снова молчал — тем самым молчанием, которое она научилась читать. Это было не просто молчание. Это было «ты важна». Просто он не умел говорить это иначе.

— Я боюсь, — наконец сказала она в темноту.

— Чего?

— Что я стану как мама. Что растворюсь в тебе. Что перестану быть собой. Что ты однажды уйдешь, а я останусь с пустыми руками и привычкой ждать.

Он повернулся к ней.

— Я не уйду.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Я никогда не уходил от того, что важно. А ты, важна.

— Это сейчас.

Он помолчал.

— Моя мать тоже боялась. Всю жизнь. Сначала отца, потом отчима, потом всех остальных. Она умерла от страха. Не от болезни. Просто однажды перестала хотеть жить.

Вилла замерла.

— Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу, чтобы ты жила. Рядом со мной или без меня, это твой выбор. Но если ты выберешь меня, я сделаю все, чтобы тебе не пришлось ждать.

Она молчала долго.

— Ты странный, Кейн.

— Ты говорила.

Она усмехнулась, придвинулась ближе. Он обнял ее.

— Я попробую, — сказала она. — Не обещаю, что получится. Но попробую.

Тишина была наполнена ими. Казалось между ними наконец наступил мир.


Кэт пришла без предупреждения — как всегда. Рой был в кабинете, разбирал бумаги. Она положила перед ним тонкую папку.

— Твой соперник, — сказала она. — Доминик Блэквуд.

Рой открыл папку. Пробежал глазами. Счета. Фонды. Связь с Морганом — не прямая, но достаточная.

— Он знает? — спросил Рой.

— Вероятно, нет. Он просто пользуется семейными деньгами. Но Тэдди знает о нем. И о том, что Блэквуд очарован твоей женщиной. Тэдди видит в этом рычаг.

Рой закрыл папку.

— Ясно.

— Ты ей скажешь?

Молчание.

— Рой. Ты ей скажешь?

— Нет.

Кэт смотрела на него. Он смотрел в стол.

— Она имеет право знать, — сказала Кэт.

— Она только вернулась. Она была на грани. Ты хочешь, чтобы я сейчас добавил ей еще и это?

— Я хочу, чтобы ты не решал за нее.

Рой поднял голову. Посмотрел на Кэт. Что-то в ее голосе было не просто рабочим несогласием. Что-то личное. Он знал этот тон. Он слышал его раньше.

— Ты про Блэквуда или про себя? — спросил он.

Кэт не ответила. Секунду смотрела на него, потом отвела взгляд.

— Я просто говорю, что правда лучше, чем молчание. По опыту.

Он понял. Отец. Она говорила про отца.

— Кэт...

— Не надо. — Она встала. — Ты мой босс. Ты принял решение. Я его исполню.

Она вышла. Дверь закрылась тихо — она никогда не хлопала дверями. Рой остался в кабинете. Папка лежала на столе. Он открыл ящик, убрал ее туда. Запер.

## Глава 2

Дождь начался с утра, мелкий, серый, тот самый лондонский дождь, который не льет, а висит в воздухе. Флоренс уже сидела у окна, когда Вилла вошла в небольшое кафе неподалеку от агентства в Блумсбери. Перед ней стояли две чашки кофе и три плотные папки, аккуратно сложенные одна на другую.

— Давно ждешь? — спросила Вилла, снимая пальто.

— Ты всегда приходишь раньше, чем обещаешь. Сегодня просто немного задержалась.

Вилла усмехнулась.

— Беременность плохо влияет на мою пунктуальность.

— Пока только на нее.

— Ты уже заказала? — спросила она, кивнув на пустой столик.

— Ждала тебя.

Флоренс подозвала официанта, заказала два чая, себе черный, Вилле с мятой. Официант кивнул и исчез.

— Ты же все еще не пьешь кофе, — сказала Флоренс. Не спросила, констатировала.

— Все еще, — подтвердила Вилла.

Флоренс окинула ее быстрым, профессиональным взглядом, тем самым, которым оценивала площадки, подрядчиков и сметы. Но ничего не сказала. Просто открыла первую папку.

— Июль. Проект, о котором ты говорила с клиентом в прошлом месяце. Три площадки одновременно. Здесь концепция, здесь смета, здесь подрядчики. Мик уже предварительно одобрил, Дэн дал раскладку по декорациям.

Вилла взяла папку. Эскизы, палитры, списки подрядчиков, наброски расстановки света. Она взяла карандаш.

— Здесь лучше заменить ткань. — Она ткнула грифелем в эскиз драпировки у главной лестницы. — Этот оттенок синего будет спорить с витражами. Нужен более глубокий, ближе к индиго.

Флоренс записала.

Вилла перелистнула страницу.

— А здесь убрать две композиции. Будет перегружено. — Она провела карандашом по схеме зала. — Если оставить обе, гости не смогут нормально двигаться между столами. Убери ту, что у колонны. Оставь центральную.

Флоренс снова записала.

Официант принес чай. Вилла обхватила чашку ладонями, но пить не стала, просто грела руки. Несколько минут они говорили только о работе. Вилла просматривала концепции, делала карандашом короткие пометки.

— Здесь слишком тяжело. — Она перевернула страницу. — Эти композиции лучше объединить. Перенеси левую группу к правой стене, освободи центр.

— Лестницу нужно оставить свободнее. Поток гостей снова упрется в центр. — Она нахмурилась, провела линию на схеме. — Если поставить фотозону здесь, а не у входа, гости будут распределяться равномернее. И не будет пробки в первые полчаса.

Флоренс молча записывала. Ей не нужно было переспрашивать, она понимала с полуслова, иногда с полувзгляда.

Вилла закрыла первую папку и потянулась за чаем. Сделала глоток — мята, тепло, привычный вкус.

— Что дальше?

Флоренс открыла вторую.

— Эшфорд. — Она положила перед Виллой лист с заметками. — Звонил лично. Спрашивал про тебя. Хочет, чтобы ты взяла юбилей леди Эшфорд.

— В феврале?

— Да.

Вилла посмотрела на свой живот. Уже заметный, округлившийся. Она машинально положила ладонь.

— Буду в форме.

Флоренс ничего не сказала. Просто сделала пометку в планшете. Это было ее суперсилой, знать, когда слова не нужны. Она не спросила «Ты уверена?», не сказала «Может, не стоит торопиться». Вилла сказала «буду в форме» — значит, так и будет. Остальное не требовало обсуждения.

Они проработали еще полчаса. Третья папка — мелкие заказы, текущие вопросы, сметы на следующий месяц. Когда все было закончено, Флоренс собрала бумаги и встала.

— Июль — твой. Февраль — твой. Я пришлю тайминг по обоим к концу недели.

— Присылай.

Флоренс надела пальто, взяла папки и, не прощаясь, пошла к выходу. У двери обернулась.

— Ты хорошо выглядишь. Для человека, который не спал неделю. Это комплимент.

— Сочту, — усмехнулась Вилла.

Флоренс кивнула и вышла.

Вилла осталась за столиком одна. Допила остывший чай. За окном все так же моросил дождь. Она смотрела на пустую чашку, на мокрое стекло, на серое небо, и думала о том, что едва не разрушила все что строила годами. Липкое ощущение стыда сковало позвоночник на мгновение.

Она посидела еще несколько минут, глядя на дождь. Потом встала, надела пальто и вышла на улицу.

Вечером в доме в Хайгейт было тихо. Вилла возилась на кухне, заваривала чай с мятой, привычно хмурясь, когда чайник закипал слишком громко. Царица сидела на подоконнике и наблюдала за ней с выражением сытого философа. Рой был в кабинете.

Хейл приехал без предупреждения, как всегда. Он не звонил, не писал, просто появлялся, когда считал нужным. Рой давно перестал этому удивляться. Хейл вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и положил на стол тонкую папку. Ничего лишнего. Только бумага, только факты.

— Грей, — сказал он. — Мы нашли еще кое-что.

Рой открыл папку. Пробежал глазами по строчкам. Фотографии. Даты. Координаты. Почерк, который он уже научился узнавать, тот самый, что всплыл в Степни. Тот самый, что Кэт вытащила из архивов.

— Он не просто жив, — продолжил Хейл, не дожидаясь вопроса. — Он активен. Последние четыре года работал через посредников. Нигерийский след, который мы списали на пиратов два года назад, его работа. Степни, его почерк. И еще две точки в Манчестере, о которых мы не знали.

Рой перевернул страницу. Еще фотографии. Еще даты. Все сходилось. Грей не просто выжил, он методично строил что-то, оставаясь в тени. Четыре года. Четыре года они считали его мертвым, а он все это время был здесь, рядом, действовал.

— Кто его наниматель? — спросил Рой, не поднимая глаз.

— Пока не знаю. — Хейл переставил зубочистку из одного угла рта в другой. Этот жест Рой знал слишком хорошо, Хейл злился. Не на обстоятельства, на себя. На то, что не нашел ответ раньше. — Но есть еще кое-что. Коул.

Рой поднял взгляд.

— Что с ним?

— Сменил юридическую структуру. Три компании объединены в одну. Никаких новых активов, никаких новых контрактов. Просто реструктуризация. Все чисто, все по закону. Идеально.

— Зачистка следов.

— Да. — Хейл помолчал. — И я не думаю, что это совпадение. Грей всплывает, Коул зачищает хвосты, одновременно. Слишком аккуратно, чтобы быть случайностью.

Рой откинулся в кресле. За окном темнел Лондон, серый, равнодушный, занятый собой. Где-то на кухне гремела посуда, Вилла, должно быть, уже заканчивала с чаем. Он на секунду прикрыл глаза, прогоняя в голове цепочку: Грей, Коул, Морган, Блэквуд. Все сходилось к одному центру, но центр пока оставался пустым.

— Он готовится к чему-то, — сказал Хейл. Не спросил — констатировал.

— К чему именно?

— Пока не знаю. Но это не оборона. — Хейл кивнул на папку. — При обороне не зачищают следы так тщательно. При обороне оставляют активы, чтобы было чем торговаться. А это… это подготовка к наступлению.

Рой закрыл папку. Положил ладонь сверху, тяжело, как кладут на что-то, что требует немедленного решения.

— Продолжай копать. Мне нужны имена, связи, маршруты. Все, что можно найти. И найди мне Грея.

— Уже ищу.

— Найди быстрее.

Хейл кивнул. Он не сказал «сделаю», он никогда не говорил «сделаю», если не был уверен на сто процентов. Но Рой знал, с этого момента Хейл не будет спать, пока не найдет. Это было их общее правило. Работа не заканчивалась, пока не заканчивалась.

Хейл вышел, так же тихо, как и вошел. Рой еще минуту сидел в кресле, глядя на закрытую папку, потом набрал Артура.

— Грей жив.

Пауза. Артур молчал дольше обычного.

— Тот самый, которого Кэт нашла в архивах?

— Да. Четыре года числился мертвым. Теперь активен. Нигерийский след двухлетней давности, который мы списали на пиратов, его работа. Степни, его почерк. И еще две точки в Манчестере, о которых мы не знали.

— Если спецслужбы списали его как мертвого, а он жив, это не ошибка кадровика, — сказал Артур. — Кто-то помог ему исчезнуть. Такие вещи не делаются в одиночку.

— Знаю.

— И теперь он вернулся. Одновременно с зачисткой Коула.

— Да.

— Слишком аккуратно для совпадения. — Артур помолчал. — Что Кэт говорит о его специализации?

— В спецслужбах он занимался не полевыми операциями. Он их разрабатывал. Планировщик. Разведка, проверка систем, тестирование чужой реакции. Степни, это его тактика. Они не пытались убить. Они проверяли, как быстро мы среагируем.

— И теперь они знают.

— Да.

Артур снова замолчал. Когда он заговорил, голос был тихим, тем самым тоном, который Рой знал слишком хорошо. Тоном, означавшим, что Артур только что просчитал на несколько ходов вперед и результат ему не понравился.

— Если Грей в игре, мы имеем дело не с захватом маршрутов. Это не Морган и не Коул. Эти двое хотели денег и власти. Грей, другое. Его специализация, разведка перед ударом. Если он здесь, значит, кто-то готовит удар. И этот кто-то нанял лучшего планировщика, которого можно найти в тени.

— Я найду его.

— Найди. И когда найдешь, не действуй один. Я хочу знать все, что ты узнаешь, сразу.

— Принято.

Артур отключился. Рой убрал телефон. За стеной слышалось тихое позвякивание, Вилла на кухне, чай, обычный вечер. Два мира в одном доме, разделенные одной дверью. Он посидел еще минуту, глядя на эту дверь, потом встал, закрыл ноутбук и спустился на кухню.

Вилла сидела за столом, обхватив ладонями кружку с мятным чаем. Пар поднимался над чашкой, легкий, почти прозрачный. Она смотрела в одну точку перед собой, не на чай, не в окно, куда-то внутрь. Рой остановился в дверях. Он знал этот взгляд. Так она выглядела, когда что-то прокручивала в голове, и это что-то было не из приятных.

— Что случилось? — спросил он.

Она моргнула, возвращаясь. Перевела взгляд на него.

— Ничего. Просто думаю.

Он сел напротив. Ждал.

— Флоренс принесла новые проекты, — сказала она наконец. — Июльский прием, три площадки, сложная концепция. И в феврале, юбилей леди Эшфорд. Лорд Эшфорд лично просил.

— Ты согласилась?

— Да. — Она сделала глоток. — Я хочу работать. Мне это нужно.

Он помолчал, потом сказал:

— Это не все. Ты думаешь не о работе.

Она подняла глаза. Встретила его взгляд. Отвела. Покрутила кружку в ладонях.

— Я сегодня сидела в кафе после встречи и вдруг поняла, что ведь почти сбежала. Совсем. Еще бы несколько часов, и меня бы здесь не было. Ни меня, ни ребенка. И никто бы не знал. Флоренс бы просто ждала меня на следующую встречу, а я бы не пришла.

Рой молчал.

— Это был самый эгоистичный поступок в моей жизни, — сказала она тихо. — И он не случился только потому, что ты успел. Не потому что я одумалась. Не потому что остановилась. А потому что ты нашел меня.

— Ты была не в себе.

— Это не оправдание. — Она покачала головой. — Я была готова бросить все. Тебя, агентство, команду, жизнь, которую строила годами. И знаешь, что самое страшное? Если бы не лунница, если бы не ты на том пароме, я бы не остановилась. Я бы уплыла.

Она замолчала. Он не говорил ничего, просто ждал.

— Я не знаю, заслуживаю ли всего этого, — сказала она наконец. — Тебя. Дома. Работы. Доверия Флоренс, которая даже не спросила, где я была. Она просто принесла папки и говорила со мной как обычно. Как будто ничего не случилось.

— Потому что для нее ничего не случилось, — сказал Рой. — Она не знает. И не узнает, если ты сама не расскажешь. Это твой выбор. Но ты здесь. Ты вернулась. Это не отменяет того, что ты почти сделала, но это значит, что ты выбрала остаться.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели, не слезы, но близко.

— Я выбрала тебя. Еще там, на палубе. И я не жалею.

Он взял ее руку в свою. Просто взял и держал. Она не отняла. Так они и сидели в тишине кухни, она с чаем, он со своим молчанием. За окном шел дождь. В гостиной Царица спала в кресле у камина. Мир снаружи был полон угроз, Грей, Коул, чужие игры, подготовка к наступлению. Но здесь, сейчас, было просто тихо.

Рой смотрел на их переплетенные пальцы и думал о том, что эта кухня, этот дом, эта женщина с кружкой мятного чая, единственное, ради чего он готов вести любую войну. И единственное, что он не имеет права проиграть

Ночью она проснулась от того, что его не было рядом. Простыня остыла. Она полежала минуту, глядя в потолок, чувствуя, как внутри закипает глухое, знакомое беспокойство, не страх, а что-то другое, то, что всегда просыпалось, когда его не было рядом. Поднялась, накинула шелковый халат с перьями и спустилась вниз.

Он сидел в гостиной, в темноте. Не включал свет, не листал телефон, просто сидел в кресле у холодного камина и смотрел в одну точку. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, резкие тени, жесткая линия челюсти, плечи напряжены. Он не спал. Он ждал. Чего, она не знала, но чувствовала, что-то происходило в его мире, что-то, о чем он не мог ей рассказать. Царица спала на подоконнике, свесив лапу. Когда Вилла вошла, кошка приоткрыла один глаз и тут же закрыла, люди со своими ночными хождениями ее не интересовали.

Вилла ничего не спросила. Она знала этот взгляд. Вместо этого подошла, опустилась на подлокотник его кресла и запустила пальцы в его волосы, жесткие, с проседью. Он медленно, будто просыпаясь, поднял на нее глаза. Без очков. Усталые, темные. Но в глубине, тот самый огонь, который она узнала с первой встречи. Голод, который никуда не делся за все эти месяцы. Он был там всегда, под слоем контроля, под усталостью, под всеми словами, которые они сказали и не сказали друг другу.

Она наклонилась и поцеловала его. Без предисловий, без нежности, без «как ты?». Сразу, глубоко, требовательно, так, как целовала его в подсобке на приеме у Уинтертона, когда они оба забыли, что за дверью люди. Он ответил мгновенно, как будто только и ждал этого. Его пальцы сжались на ее талии не осторожно, крепко, до легкой боли, и от этой боли у нее перехватило дыхание. Она знала этот захват. Он означал, ты моя. Ты здесь. Ты никуда не денешься.

Она пересела к нему на колени. Халат, который была на ней, полетел на пол, она сама стянула его, не прерываясь, не давая ему опомниться. Ей нужны были его руки. Все его руки. Везде. Он провел ладонями по ее спине, от лопаток к бедрам, медленно, с нажимом, и она выгнулась, запрокинув голову. Его губы нашли ее шею, не нежно, не осторожно. Горячо. Жадно. Туда, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, где он знал, она не сможет сдержать стон. Она и не сдержала.

В камине треснуло остывшее полено. Царица, недовольная тем, что ее снова побеспокоили, спрыгнула с подоконника и ушла на кухню.

Они остались вдвоем.

Все, что было между ними в этот раз, было огнем. Не медленным, осторожным теплом выздоровления, а тем самым пожаром, который горел между ними с первой встречи на Парк-лейн. Голод, который никуда не делся, он просто ждал. Ждал, пока спадет усталость, пока уйдет страх, пока она перестанет вздрагивать от его прикосновений. И вот сейчас, в темноте гостиной, он вырвался наружу.

Она двигалась первой, сильно, ритмично, глядя ему в глаза. Он держал ее за бедра, и его пальцы впивались в кожу не больно, но властно, по-хозяйски. Она знала этот ритм. Она скучала по нему. Он дышал тяжело, рвано, и где-то глубоко в груди рождался тот самый низкий, утробный звук, от которого у нее всегда подкашивались колени. Он потянулся к ней, и в этот момент она прикусила его нижнюю губу. Не нежно, зло, требовательно. Он зарычал в ответ, настоящим животным рыком, который прошел сквозь нее как электрический разряд, и прижал ее к себе еще крепче, не давая отстраниться.

Она двигалась, уже не контролируя ритм, отдаваясь ощущениям полностью. Он держал ее, не отпуская ни на секунду. Его ладони скользнули по ее бедрам, прижимая ее все ближе, и она чувствовала, как его дыхание становится рваным, как он теряет контроль, тот самый контроль, который держал годами. И от этого знания, что она может довести его до такого состояния, даже сейчас, с животом, с усталостью, со всем, что между ними было, у нее самой перехватило дыхание.

— Еще, — выдохнула она. — Не останавливайся.

Он и не думал.

Потом она замерла, прижавшись лбом к его лбу, тяжело дыша. Он все еще держал ее крепко, не разжимая рук. Его ладонь легла на ее живот, туда, где рос их ребенок. Она накрыла его руку своей.

— Я скучала по этому, — прошептала она. — По нам. По-настоящему.

Он поцеловал ее в плечо. Не ответил, ему не нужно было. Она и так знала.

Они сидели в тишине. Светало. За окном начинался дождь. Но в доме было тепло. И впервые за долгое время, правильно.

Прошло несколько дней. Вилла жила у Роя. Они пытались строить что-то новое, осторожно, шаг за шагом. Она все еще была хрупкой, он все еще был молчаливым, но что-то изменилось. Они оба учились.

Кэт пришла без предупреждения, как всегда. Роя не было дома. Вилла открыла дверь и увидела ее на пороге, с неизменным термосом и тонкой папкой в руке. Кэт не улыбалась. И в том, как она держала папку, слишком крепко, слишком ровно, было что-то, чего Вилла раньше за ней не замечала. Напряжение. Не страх, Кэт не боялась никого. Но что-то близкое к тому, как человек готовится к разговору, который дался ему нелегко.

— У меня информация, — сказала Кэт. — О Блэквуде. Ты должна знать.

Они сели на кухне. Кэт поставила термос на стол, но открывать не стала. Папку положила перед собой, накрыла ладонью. Медлила, еще один признак, который Вилла отметила краем сознания. Кэт никогда не медлила. Затем подвинула папку к Вилле, та взяла ее и открыла.

— Доминик Блэквуд связан с людьми, которые могут представлять угрозу. Для Роя, для Артура, для всех, кто с ними. Я не знаю наверняка, работают ли они против Синклера прямо сейчас, но связь есть, и она тянется через семейные счета Блэквуда. Тот, кто за ним стоит, знал о его интересе к тебе. И видел в этом рычаг. Блэквуд, вероятно, не понимал, во что ввязался.

Вилла смотрела на документы. В голове складывались кусочки. Пионы. Вопросы о клиентах. О приеме у Синклера.

— Он использовал меня? — спросила она.

— Нет. Он действительно тобой очарован. Это видно по тому, как он о тебе говорит, я проверяла. Но тот, другой, мог использовать его интерес к тебе как рычаг. Блэквуд слаб. Он не боец. Он бы сломался, если бы на него надавили.

— Рой знает?

Кэт помолчала. Мгновение, не достаточно длинное чтобы сомневаться, но достачное чтобы замешкаться.

— Знает. Я доложила ему вскоре после твоего возвращения. Он не сказал тебе.

Вилла закрыла глаза. Открыла.

— Спасибо, Кэт.

— Я не ради благодарности. Ты имеешь право знать.

Вилла закрыла папку. Кэт поднялась, взяла термос, так и не открытый. У двери остановилась, повернула голову, не оборачиваясь полностью.

— Я пошла против Роя. Он велел не говорить тебе. Решил, что так будет лучше. Что ты не готова. Я с ним не согласна. И я здесь не потому, что хочу насолить ему. Он мой брат, и он вытащил меня из такого, из чего не вытаскивают. В нем мое доверие, моя жизнь и моя преданность. Я обязана ему всем. Но именно поэтому я не могу молчать. Я через это прошла, Вилла. Через ложь во спасение. Через «я решаю, что тебе лучше не знать». Это ломает не сразу. Но ломает.

Она вышла. Дверь закрылась тихо, она никогда не хлопала дверями. Вилла осталась на кухне одна. Внутри закипала ярость, не на Кэт, не на Блэквуда. На Роя. Он снова решил за нее. Снова. После всего, через что они прошли, он снова скрыл правду. Она сидела и ждала, когда он вернется. Внутри нее что-то плавилось, менялось, сдвигалось давая место чему-то темному. Каждый выдох был похож на содрогание пробуждающегося вулкана.