Лейла Тырмакова
Дорогами отбившихся

ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК

Бредёшь средь пустынь и кислотных дождей —

Нет больше людей, ни следов, ни теней.

Конец всех эпох, всех веков и времён:

Над миром промчался Армагеддон.

Живое погибло — естественный ход,

Вот только на смену никто не придёт.

Не будет лесов, и лугов, и полей,

И вольных гнедых табунов лошадей.

Построек вершины, все города —

Исчезли отныне и навсегда.

Остался с собой ты один на один

Среди обветшалых, холодных руин.

Тут очень темно, и так сложно дышать —

Извечная ночь, что велит тебе спать.

Забейся в углу, как замученный пёс,

И жалко скули, пряча лапы и хвост.

Не будет спасенья: мертвец не придёт,

Ведь больше на свете никто не живёт.

Последней надежды луч тонкий померк,

И стёрлось то звание — «Человек».

Что можешь ты, слабый и обречённый,

Замёрзший, голодный, судьбой покорённый?

Впредь тщетны мольбы, бесполезны стенания —

Некому слышать твой зов и страдания.

И вспять не вернуть, судьбу не́ побороть,

Когда здесь погиб даже сам твой Господь.

Так если уже твой итог предначертан,

Зачем ты сидишь, дожидаешься смерти?

Ты помнишь, как раньше эта планета

Была так подвластна уму «Человека»?

Как горы ровнялись усильем руки,

Как в жаркой пустыне сажались сады?

Как реки меняли привычный маршрут,

И тропы ведут, куда ноги идут.

Как силы стихии воды и ветров

Шли в дом твой энергией из проводов.

Как дикое пламя на воле зверело,

А в комнате сразу твоей присмирело,

Давая застенчивый свет от свечи

И ласково грея тебя из печи.

Дрожащее тело — ты ранен и слаб,

Безвольный червяк, обстоятельства раб.

Закончилась эра, окончен твой век,

Позоришь ты звание «Человек».

Последним усилием он на ноги встал

И волю в кулак пятипалый собрал.

Прошедший полмира, нашёл он исток —

Земли плодородной последний клочок.

Там воздух тяжёл, всюду смрадная гниль,

Сажает последний росток — Иггдрасиль.

И пал он, прикрыв телом новую жизнь:

«Забудь подвиг мой, никогда не гордись.

Быть может, не завтра и не через год,

Но знаю: воспрянет мой доблестный род.

Пройдя через тьму этих мёртвых времён,

Закончится долгий, ужасный мой сон.

Пусть не остановится времени бег,

Но вечно то звание «человек».

ОБЩЕСТВО

Проносится мимо осенний пейзаж,

Страны моей ширь да просторы.

На поезде старом — трёхдневный вояж,

А за окном — то деревня, то город.

Я ехал на вахту, обычный сюжет

Реалей бездушного мира.

В дырявом кармане деньжат вечно нет,

И быть богачом не сулит перспектива.

Но вдруг открывается дверца купе,

Заходит мужик матёрый.

Уселся так дерзко, как будто к себе,

И говорит: «Здорова!»

И тут развивается наш разговор,

Не то чтобы прямо с ходу.

Узнал я, мужик тот, однако, был вор,

И срок отмотав, получил он свободу.

«Я знаю, как правильно жить эту жизнь:

Берётся — бери, не дают — отбирай.

А если терпила ты, значит, заткнись

И ровным товарищам жить не мешай!

И что, что за это пришлось отсидеть?

Однако деньжат я припас сколько надо.

А что мне прикажешь, сидеть и терпеть?

Зато я теперь заживу шоколадно!»

Слова его били меня как кулак:

«Ну как же так можно, любезный?

Ведь красть у людей и безжалостно так…

Ведь это совсем нечестно!»

На что мне мерзавец тот отвечал:

«Ну а они, как? Правы?

Да я б ни копейки у них бы не взял,

Если б не злой судьбы нравы!

Если бы денег платили вполне,

Если бы женщины, суки,

Нежность, любовь дарили бы мне

И целовали рабочие руки.

Если бы все дружелюбными были,

Старались проблемы мои порешать,

Если бы дома сильнее любили,

Если бы в детстве не бросила мать.

Да я не злодей! И не мразь, понимаешь?