Дмитрий Коровников
Адмирал Империи - 69

Глава 1

Обшивку «Новороссийску» мы снимали слоями, как кожуру с апельсина, и никаких угрызений совести я при этом не испытывал.

— Носовые башни — по третьей батарейной палубе! — скомандовал я. — Кормовые — работать по уцелевшим зенитным гнёздам левого борта. И если кто-нибудь хотя бы поцарапает шаттл — лично перепишу виновному аттестацию. В худшую сторону.

— Шаттл в безопасном коридоре, господин контр-адмирал, — отозвалась офицер связи, минутой раньше продиктовавшая этому самому шаттлу маршрут отхода.

— Вот и держите его в этом коридоре. Сегодня он — главная драгоценность сектора.

— Господин контр-адмирал, «Новороссийск» разворачивает кормовые башни, — доложили с поста слежения.

— Пусть разворачивает. К тому моменту, как довернёт, нас на этой директрисе уже не будет. Штурман — смена плоскости.

Маленькая отметка с транспондером «Новороссийска» уползала по краю тактической карты всё дальше от своего формального владельца, и я позволил себе полсекунды удовольствия. Полсекунды в бою — это много: за такое время успевают гибнуть корабли. Я успел всего лишь улыбнуться и вернулся к работе.

А работы хватало. «2525» вёл огонь на четыре стороны сразу: главный калибр обстоятельно разбирал борт флагмана Суровцева, средний не давал поднять головы трём кораблям противника, стоявшим вокруг «Елизаветы Первой», а зенитные расчёты провожали всё, что осмеливалось отделяться от чужих корпусов. Для лёгкого крейсера подобная нагрузка считается запредельной. Мы это знали и вежливо делали вид, что не считается.

«Новороссийск», надо отдать ему должное, отвечал со всей серьёзностью, на какую способен оскорблённый флагман: уцелевшие башни его правого борта пытались нащупать нас всем, что ещё вращалось и стреляло, и корпус «2525» то и дело вздрагивал от близких разрывов. Щиты держали, но держали уже с той натугой, о которой инженеры докладывают начальству, старательно подбирая слова. Мы отвечали манёвром: крейсер скользил вдоль чужого борта, меняя плоскости и курсы, и всякий раз оказывался чуть в стороне от того места, куда било. Назвать это пилотажем было нельзя. Это была наглость, возведённая в методику.

Долго такой танец продолжаться не мог, и все на мостике это понимали. Противник приходил в себя: доклады поста слежения делались короче, интервалы между чужими залпами — тоже, а число батарей, вспоминавших о нашем существовании, росло с каждой минутой. Часы работали против нас, и часы об этом знали.

Если бы в академии курсантам предложили задачу: «Лёгкий крейсер в одиночку атакует флагман противника при трёх вымпелах поддержки; оцените решение командира», — правильным ответом было бы короткое слово, которое здесь произносить не будем. Я и сам поставил бы за такое решение «неуд», причём с занесением. Но академия была далеко, а Настасья Николаевна Зимина — близко, и это обстоятельство решительно меняло всю систему оценок...

Вокруг нас тем временем умирала эскадра. Корабли Суровцева, притянувшие к себе магнитными тросами остатки вымпелов Зиминой, висели в пространстве единой тяжёлой гроздью; снаружи эта гроздь выглядела почти безмятежно — ни залпов, ни манёвров, ни ходовых огней, — но за её бронёй, в коридорах и переходах, уже дрались абордажные команды, а там, где ещё не дрались, экипажи стояли у заваренных переборок и слушали, как с той стороны режут металл.

Эти корабли было уже не спасти — ни фортам, ни мне, ни всем резервам флота, вместе взятым: момент, когда спасать поздно, всегда наступает раньше, чем в него соглашаются поверить. А вот саму Настасью Николаевну спасти было можно. А мне так и вовсе нужно. Разницу между «можно» и «нужно» я расшифровывать не стану: кто понимает, тот уже всё понял, а кому непонятно — тому в жизни повезло больше моего.

Именно поэтому лёгкий крейсер «2525» и находился сейчас в самой середине чужого пиршества, огрызаясь всеми калибрами и старательно не думая о том, сколько это может продолжаться. Со стороны наша атака выглядела дерзостью на грани безумия. Изнутри, честно говоря, тоже. Но чтобы стало понятно, как мы вообще здесь оказались и почему я при этом ни секунды не волновался за императора, которого весь флот считал запертым на линкоре Зиминой, придётся отмотать примерно на полчаса назад...

Итак, получасом ранее «2525» стоял в строю фортов на противоположной стороне планеты и занимался самым тяжёлым из всех флотских дел — ждал.

По моим расчётам, именно на моём участке обороны из тоннелей «тумана войны» должны были выйти свежие эскадры противника. Под эту встречу я выстроил всё: развернул форты, распределил сектора огня, отрепетировал с командирами порядок залпов — и приготовился принимать заслуженные поздравления. Противник имел наглость с моими расчётами не согласиться. Тоннели оказались пустыми. Перепроверили показания зондов трижды и трижды доложили одно и то же: в каждом по одному единственном кораблю, больше активности нет, эскадр противника нет.

Разочаровываться в собственном гении — занятие болезненное, но доступное немногим: большинство людей расстаётся с гением ещё в юности. Я стоял над тактической картой, пережёвывал это редкое чувство и следил не за своими пустыми тоннелями, а за чужим сектором, где эскадра контр-адмирал Зиминой доживала последние минуты. Отметки её кораблей одна за другой сходились с отметками противника вплотную — так близко корабли сближаются только при швартовке, но на швартовку происходящее не походило никак. Потом вычислитель услужливо подписал то, что я понял и без него: «Елизавета Первая» обездвижена.

Тросы означали абордаж. Абордаж означал, что бой за сектор проигран и началась делёжка трофеев. Пустота моих тоннелей означало, что здесь, у фортов, меня больше ничто не держит.

— Капитан, Пападакис, — сказал я, не отрывая глаз от карты, — снимаемся с позиции. Курс — сектор сражения. Самый полный.

Айк вздохнул с выражением человека, которому эту правку предстоит исполнять, и занялся курсом. «2525» покинул строй фортов и начал разгон.

А спустя несколько минут меня вызвал император.

Вызов пришёл по каналу высшего приоритета, и я принял его на личный экран — после чего на несколько секунд забыл, что нахожусь на разгоняющемся боевом корабле.

На меня смотрел мальчик. Он сидел в кресле в глубине комнаты, которая никак не могла быть каютой или боевой рубкой линкора — слишком спокойным был свет, слишком мирной была тишина за его спиной; он держал руки на подлокотниках так, как учат держать для официальных портретов, и смотрел на меня серьёзно и терпеливо, а серьёзность и терпение на детском лице пугают сильнее любой сирены боевой тревоги.

Судя по обстановке, это была его резиденция. Судя по лицу — Иван Константинович, собственной персоной. А если император сидел в резиденции, то на «Елизавете Первой», рядом с Зиминой, всё это время находился кто-то другой. Кто именно — об этом стоило думать медленно и в спокойной обстановке; ни того ни другого у меня не имелось.

— Господин контр-адмирал, — произнёс мальчик, — слушайте внимательно, времени у нас немного.

— Ваше Величество… — только и сказал я. Вопросов накопилось на час разговора, и все их пришлось проглотить одним глотком.

— Как вы уже поняли, на линкоре контр-адмирала Зиминой был не я. Там находилась моя искусственная копия. Подробности сейчас значения не имеют; главное — за меня можете не волноваться. — Он выдержал короткую паузу. — Волнуйтесь за другого человека. Контр-адмирал Зимина сумела покинуть захваченный корабль. Она одна, в шаттле, посреди сектора сражения. Её нужно подобрать. Приказываю: оставьте строй фортов и следуйте в координаты боя.

— Уже следую, Ваше Величество.

Эта пауза вышла длиннее предыдущей. Императоры умеют держать лицо; мальчики — не всегда. Несколько мгновений на экране шла борьба между первым и вторым, и я из деликатности сделал вид, что ничего не замечаю.

— Поясните, — велел наконец император.

— Я увидел на карте, что «Елизавета Первая» взята на тросы, и понял: начался абордаж. Противник на моём участке из тоннелей так и не вышел, держать крейсер у фортов стало бессмысленно, и я приказал идти к месту боя. Так что считайте, Ваше Величество, что мы с вами отдали один и тот же приказ.

— Часто с вами такое — читать мысли императора?

— Впервые, Ваше Величество. Постараюсь не злоупотреблять.

Мальчик на экране позволил себе улыбку — короткую, самым краем губ — и тут же убрал её, как убирают в ящик вещь, которой пока рано пользоваться.

— Спасите её, Александр Иванович.

Императоры не говорят «пожалуйста» — не положено по должности. Но иногда это слово отлично слышно и без произнесения.

— Спасу, Ваше Величество. Обещаю.

Экран погас, оставив меня наедине с разгоняющимся крейсером и свежим, ещё тёплым обещанием.

Обещание — удобнейшая вещь: даётся за секунду, а исполняется всей оставшейся жизнью, какой бы короткой она ни оказалась. Теперь предстояло сообразить, как именно его исполнять, потому что подойти к сектору сражения было значительно труднее, чем пообещать туда подойти.

Картина в секторе к этому времени сложилась следующая. Противник, разгромив эскадру Зиминой, распорядился ею с отвратительной рациональностью: а именно — стянул уцелевшие корпуса к себе тросами и укрылся за ними, как за щитом. Расчёт был подлым и безошибочным: любой залп, посланный в эту кучу малу, с равной вероятностью находил чужой борт и наш. Артиллеристам фортов оставалось стричь края этого клубка, не решаясь бить вглубь, и противник, судя по неторопливости, которую он себе позволял, отлично понимал, насколько удобно устроился. Форты второй «линии» обороны давно развернулись к месту побоища и исправно накрывали всякого, кто высовывался из общей свалки, — но по самой свалке не стреляли. Запрет наложил я сам, пятнадцатью минутами раньше: несколько накрытий уже пришлись по своим, и повторять этот опыт я канонирам не позволил. Стрельба сквозь противника по собственным кораблям — тактика, у которой нет будущего; у её автора, как правило, тоже.

Был и второй слой проблемы, поганее первого. Вокруг самих фортов, зайдя им в «тыл» ещё в первые минуты сражения, ходили корабли Суровцева — полтора десятка вымпелов, которые методично, без спешки и героизма, выбивали фортам силовые установки и орудийные башни. Форт — сооружение величественное и по-своему несчастное: он слишком медлителен. Вся его жизнь состоит в том, чтобы стоять, где поставили, и надеяться, что противник окажет любезность и зайдёт с той стороны, куда смотрят стволы. Противник любезности не оказал.

Мой первоначальный план был прост, как строевой устав: идти к сектору сражения вдоль линии фортов, прижимаясь к их корпусам, — под таким зонтом «2525» не достала бы ни одна эскадра в галактике. Оставалась сущая мелочь: сначала отогнать от фортов тех, кто резвился у них за спиной.

— Разрешите вопрос, господин контр-адмирал? — Пападакис возник над картой рядом со мной. Голос у него был подчёркнуто ровный — тот особый ровный голос, которым командиры кораблей сообщают начальству, что считают его план самоубийством, но субординация им дороже жизни. Впрочем, поправлюсь: жизнь Айку Пападакису тоже была дорога, и он никогда этого не скрывал.

— Разрешаю, капитан.

— Чем именно мы собираемся отгонять от фортов полтора десятка вымпелов? У нас один крейсер. Лёгкий. Я не математик, но пропорция меня смущает.

— Ты командир крейсера, Айк. Это почти математик.

— Как командир крейсера, — Пападакис аккуратно принял подачу, — я обязан напомнить: я люблю этот корабль, дорожу экипажем и питаю определённую слабость к собственной персоне. Ни с одним из троих расставаться не планирую.

— Похвальная честность.

— Тогда позвольте рассчитывать на ответную, Александр Иванович. Признайтесь прямо: одному крейсеру их не отогнать.

— Одному — нет, — легко согласился я.

Пападакис выразительно обвёл взглядом тактическую карту, на которой в радиусе досягаемости не значилось ни одного свободного корабля под нашим флагом, затем оглядел мостик, словно подкрепление могло прятаться за пультами, и снова повернулся ко мне.

— Тогда кто, позвольте узнать, этим займётся?

— Господин контр-адмирал, — не дождавшись ответа, Пападакис понизил голос до того уровня, на котором докладывают о пожаре в трюме, — если это очередная импровизация…

— Обижаешь. Импровизирую я исключительно от бедности.

Я посмотрел на хронометр. Время подходило.

— Не переживайте, капитан, — я загадочно улыбнулся. — Работают профессионалы.

Глава 2

Союзников во второй фазе сражения у меня было четыре сотни, и ни один из них об этом пока не догадывался.

Справедливости ради, я и сам узнал об их существовании в новом качестве минуты полторы назад — с той секунды, когда посмотрел на карту и понял: резервов у меня нет, времени на их создание нет тоже, а значит, резервы придётся брать из подручных средств. Флотская наука называет это изысканием внутренних ресурсов. Я называю честнее: посмотреть по сторонам с достаточной степенью отчаяния.

Тактическая карта разворачивала сектор передо мной во всей его неприглядности. Форты второй «линии», те самые, под прикрытием которых я собирался подойти к месту побоища, переживали трудные времена: действующих в цепи оставалось не больше сотни, и число это медленно, но исправно уменьшалось. Беда была в их невысокой подвижности. Крепость разворачивается медленно и торжественно; пока комендант доворачивал батарею на обидчика, обидчик успевал описать ленивую дугу и снова пристроиться ему за спину. Корабли Суровцева крутили вокруг фортов свою карусель с уверенностью пассажиров, выучивших расписание: заход, залп по силовой установке, отход, разворот, новый заход. Фортам в этой схеме отводилась роль мишеней, которым из вежливости разрешили отстреливаться.

Мою дорогу к сектору сражения эта карусель перекрывала надёжнее любого минного поля. Соваться в неё на одном лёгком крейсере означало пополнить собой статистику, а у меня на сегодня имелись другие планы.

Где-то внутри этого пока закрытого для меня сектора скитался маленький трофейный шаттл с единственным пассажиром на борту, и каждая минута, потраченная мной на поиски дороги, могла стоить его пассажиру жизни. Об этом я разрешал себе думать ровно столько, сколько полезно для скорости решений, и ни секундой дольше: страх за конкретного человека — плохой штурман, он всегда прокладывает курс по прямой.

Я повёл изображение выше, к внешним границам сектора, — туда, куда последние полчаса старался не смотреть, потому что смотреть туда было обидно. Там стояла первая «линия» обороны: четыре сотни фортов, сквозь строй которых эскадра Суровцева в самом начале сражения прошла на полном ходу, не удостоив их ни залпом, ни манёвром уклонения, ни выстрелом из главного калибра; сотни вооружённых до зубов сооружений, где расчёты стояли по боевому расписанию, реакторы держали полную мощность, орудия были заряжены и наведены в пустоту, а вся их роль в решающем сражении за Сураж-4 свелась к роли зрителей, которым забыли раздать программки.

Оскорбительно? Безусловно. Но у всякого оскорбления есть полезное свойство: оскорблённый человек рвётся доказать, что его списали зря.

— Лейтенант Завадовская, — позвал я.

Анфиса Сергеевна обернулась от пульта раньше, чем я закончил произносить её фамилию. Лейтенант Завадовская принадлежала к той редкой породе офицеров, для которых чужой приказ — вопрос личной чести.

— Общий канал на первую «линию». Все коменданты разом, как тогда — со второй.

— Все четыреста, господин контр-адмирал? — уточнила она тоном хозяйки, которой сообщили, что гостей будет четыреста, и которая прикидывает, хватит ли стульев.

— Вам жалко для меня собеседников, лейтенант?

— Напротив. Канал будет через сорок секунд.

Ни вопроса «зачем», ни поднятой брови. Подозреваю, прикажи я соединить меня с генеральным штабом противника — лейтенант уточнила бы только формат протокола.

Она уложилась в тридцать пять — подозреваю, исключительно из профессиональной гордости. Четыре сотни отметок на карте одна за другой мигнули готовностью приёма, и я взял слово.

— Говорит контр-адмирал Васильков. — Я произнёс это буднично: торжественность хороша на парадах, а в бою она съедает время. — Коменданты первой «линии», слушайте приказ. Разорвать магнитные тросы построения, общий контур поля погасить. Разворот на маневровых двигателях, курс — координаты сражения. Идёте на помощь фортам второй «линии» и кораблям эскадры императора. Огонь по кораблям противника открывать по готовности, с предельной дистанции, сближения не ждать. Подтверждение — исполнением.

Я отпустил клавишу передачи и приготовился к самой унылой части дистанционного командования — к объяснениям. Кто я такой, почему распоряжаюсь чужим соединением, где санкция штаба и отчего приказ выглядит так, будто его сочинили в горячке. Опыт подсказывал, что на такие разговоры уходит от пяти минут до бесконечности, и бесконечность в списке моих ресурсов не значилась.

Объяснять, к счастью, не пришлось. Ни одного раза, ни одному человеку.

Коменданты первой «линии» не проводили это время с закрытыми глазами. Они видели на своих картах, как вторая «линия» по моему приказу разбила общее построение и развернулась; они слышали в эфире мой голос, когда я отдавал те же самые распоряжения, и наблюдали, чем всё закончилось, — развернувшиеся крепости ударили из орудий по эскадре Суровцева и выбили из неё часть кораблей, а другую часть заставили прижаться к нами кораблям, чтобы не быть уничтоженными.

Убеждать этих людей не требовалось: они всё сражение простояли у заряженных орудий и ждали, когда о них вспомнят. Люди в крепостях не были ни трусами, ни растерявшимися новичками — они были дисциплинированным войском, которого лишили управления, а дисциплинированное войско без управления страшно только самому себе. Им не хватало двух вещей: приказа сверху и единого командования. Обе эти вещи я только что выдал им одним сеансом связи, бесплатно и оптом.

Подтверждения пошли потоком. Короткие, сухие, без единого вопроса и без единой лишней секунды между ними; эфир, который только что был кладбищем чужих докладов, за минуту наполнился деловым многоголосьем четырёх сотен экипажей, дорвавшихся наконец до собственной войны. Кто-то из комендантов, не удержавшись, добавил к подтверждению короткое «давно пора» — без позывного, чтобы не отвечать за лирику. Я сделал вид, что не расслышал: устав в такие минуты рекомендует лёгкую глухоту.

Завадовская вела этот хор, как дирижёр, которому впервые в жизни выдали полный состав оркестра: сортировала подтверждения, глушила наложения, выстраивала очерёдность каналов — и на моих глазах четыре сотни разрозненных гарнизонов за считанные минуты превратились в одно соединение с одним командиром. Со мной.

А вскоре первая «линия» и вовсе перестала быть линией.

Магнитные тросы лопались по всей длине построения; общий контур поля погас разом — на карте это выглядело так, словно кто-то выключил за ненадобностью длинную праздничную гирлянду. Крепости, освободившись друг от друга, тяжело и вразнобой поворачивались на маневровых двигателях, и в самой этой неуклюжести читалось особое, медленное достоинство: так поворачивается к насмешнику человек, которого слишком долго считали мебелью.

Первые залпы легли по вымпелам противника с предельной дистанции — с такой, с которой обычно не стреляют, а вежливо обозначают намерения. Карусель вокруг фортов второй «линии» споткнулась на полном ходу. Крейсер противника, чересчур увлёкшийся очередным заходом в чужой «тыл», поймал корпусом сразу несколько плазменных зарядов, вспыхнул изнутри и развалился, не завершив манёвра; эсминец, шедший у него в кильватере, попытался выскользнуть из-под очередного залпа и вместо этого встретил его носом. Ещё пять кораблей получили повреждения разной степени убедительности — и этого хватило. Уцелевшие бросили своё занятие, разом забыли о фортах и нырнули под защиту основной эскадры Суровцева, а та по-прежнему жалась к связанным кораблям Зиминой, прикрываясь их корпусами от чужого огня и продолжая зачищать их изнутри, отсек за отсеком.

Для меня в этом бегстве была двойная выгода. Во-первых, дорога вдоль второй «линии» очистилась. Во-вторых — и это нравилось мне куда больше — противник стянулся в одну точку, компактно и удобно. Тот, кто прячется за щитом, редко задумывается, что щит заодно закрывает ему обзор и связывает манёвр; эскадра Суровцева собственными руками заперла себя в координатах, вокруг которых я уже начинал возводить стены.

— Дорога свободна, господин контр-адмирал, — доложила Завадовская, хотя карта и без неё говорила то же самое.

Пападакис выдохнул. По-настоящему, всей грудью — кажется, впервые с того момента, как мы снялись с позиции.

— Вот, что вы имели в виду, Александр Иванович, — он кивнул на форты, — когда сказали, что «работают профессионалы».

— Вообще-то я имел в виду себя.

— Ааааа. Тогда, разрешите спросить, «что дальше» — кивнул Пападакис, заранее опасаясь ответа.

Ответ у меня был готов, и опасаться его следовало не Пападакису.

— Лейтенант Завадовская, общий канал ещё раз.

— На связи, господин контр-адмирал.

— Коменданты, дополнение к приказу. К координатам сражения в лоб не подходить. Расходитесь по обводной и берите район в кольцо: ваш рубеж — внешняя сфера. Обволакивайте сектор. Ни один корабль противника не должен покинуть этот район без вашей, так сказать, письменной визы. Исполнять.

Я отпустил клавишу, и сотни отметок на карте начали медленно, почти неощутимо расползаться веером, охватывая сектор сражения по окружности.

Медленно — ключевое слово. Ходовая скорость крепости — четыре единицы; для боевого корабля это не скорость, а направление мысли. Но у кольца из четырёх сотен фортов есть качество, которого нет ни у одной эскадры в галактике: его нельзя отогнать, продавить или переиграть манёвром. Оно не догоняет — оно наступает, как прилив по расписанию, и всякий, кто останется внутри к моменту смыкания, будет объясняться уже не со мной, а с четырьмястами очень обиженными комендантами.

Рано или поздно моему дружку — Валериану Суровцеву придётся уходить. Абордажи не длятся вечно; трофеи нужно уводить, повреждённые корабли — спасать. И вот тогда обнаружится любопытная деталь: двери, через которую вице-адмирал сюда входил, больше не существует. Существует сплошная стена, у которой нет ни флангов, ни тыла, ни настроения торговаться.

Пападакис, к слову, оценил замысел раньше всех: я видел, как он смотрит на расползающийся веер отметок, беззвучно шевеля губами, — считал, через сколько кольцо станет сплошным. Судя по лицу, арифметика ему нравилась.

«2525» тем временем дошёл до второй «линии» и скользнул под прикрытие её уцелевших крепостей. Впереди, в минуте хода, лежал центр сектора — сцепка мёртвых и полумёртвых кораблей, за которой пряталась эскадра Суровцева.

— Капитан, — сказал я, — ныряем внутрь. Курс — на связанные корабли, сближение до дистанции кинжального огня.

Айк, который только-только позволил своим плечам опуститься на сантиметр, вернул их на прежнее место.

— Господин контр-адмирал. — Он выдержал паузу, подбирая формулировку, и я великодушно не торопил. — Сегодня вы уже ставили меня в известность, что мы атакуем превосходящего противника. Я смирился. Затем вы подняли четыреста фортов, и я успел поверить, что дальше будет легче. Беру эту веру обратно: теперь вы предлагаете броситься в самую гущу кораблей противника. Это называется лезть в пасть ко льву, и у меня от этого снова портится настроение.

— У вас удивительно точный организм, капитан Папада