Вдоль рёбер

Памяти моего дорогого отчима

Константина, всем сердцем

любившего меня и верившего в успех

моего

творчества с самых первых моих

строк.

кровь петербуржца

К.

возможно, завтра я создам свой лучший стих

и каждая попытка превзойти его иметь не будет никакого смысла.

возможно, прозы зачерствевшей дробовик

найдя, направлю пулю в лоб себе без задней мысли.

возможно, я уйду в небытие,

не ощущая драмы в том уходе.

спешу сказать о том, что я умру, тебе.

но не сейчас. ведь своего жизнь стоит, вроде.

ну, здравствуй. как дела повыше нас?

нам, если честно, заслонило небо землю

щитом свинцовым, что ни раз не спас,

ну а сейчас ему я тихо внемлю…

ты знаешь, Костя, а теперь ведь я

встаю задолго до холодного восхода,

не потому, что «мудрость бытия»,

а потому, что пролетели годы;

и мне за них, увы, нести ответ,

и улыбаться по утрам на остановке

голубоглазой юности моей, дарящей свет,

хранящей верность мыслей расстановке.

я год-второй, (вот третий уж пойдет),

ищу тебя в прохожих взглядом зверьим;

я будто пью горячий терпкий йод

- ничейный результат, сознание потери.

Москву любила за твоё там нахождение

и окружение твоей души теплом

в словах о странности судьбы, ума нетлении

за то, что сердце клокотало и жило.

трудилось, вырисовывало благо,

по небу собирало журавлей.

а я марала, комкала бумагу,

раз в сотню или несколько сот дней.

я била сердцу милые тарелочки,

осколки собирала, чуть дыша;

себя учила жить не по линеечке,

а только так, как требует душа.

я зимы записала все совместные

хоть в память, - ну а что-то на листах...

ты был таким глубоким и ответственным,

ты есть и будешь, но уже на небесах

и я пишу, прикрывшись анестетиком...

Кость, представляешь? почти каждый день пишу

но то, что кто-то из них - мой контекст и моя конкретика,

я вряд ли однажды кому-то уже скажу;

да, знаешь, может, оно и к лучшему,

мне больше не хочется в горьких страстях дрожать,

я охладела, я равнодушна,

и ты, как никто, меня можешь в этом понять.

Кость, прости. прости меня за то, что не звонила вовремя,

складируя десятки дел,

и всё, что было сказано, - всё соврано!

но наш последний разговор был чист и бел.

я бы хотела позвонить тебе, и, может быть,

узнав твои дела, сказать «пишу.

и выбираю темы не из множества,

и откровенно растворяюсь в жерле чувств»

я поделилась бы с тобой единственным,

поведала б о двух мне близких Верах*,

которые так искренне и так внушительно

рассказывают мне о лжи и вере.

и да, я выгрызаю эту истину,

и раны рубцевала и рубцую,

теперь на жизнь смотрю немного пристальней,

по-прежнему в плечо себя целуя.

Кость, представляешь, я стала взрослее

и избирательней к людям.

меня мало волнуют чужие затеи,

слова из разряда «моложе не будем».

уже мне нестрашно стоять босиком на морозе,

и быть под прицелом людей,

смотреть, кто в меня первым камень бросит,

а кому ещё холодней.

и в меня иногда хотят плюнуть желчью,

но, знаешь, что главное, - я собою ценна

и стремлюсь не размениваться на мелочи

- все выходит так, как ты бы хотел для меня

и я, несомненно, начну издаваться,

наш выпущу сборник в стихах.

и ради всего святого, являйся ко мне во снах,

возможно, тогда я начну высыпаться.