Сергей Насоновский, Сергей Щербатых
Абиссинец 1889. Том 5

Глава 1. Операция "Бамбук"

Илька дышал сам.

Плохо, с хрипом, короткими судорожными вдохами, но дышал. Время от времени из нее с тихим шипением выходили пузырьки, и грудь побратима приподнималась чуть свободнее.

Семен сидел рядом на корточках и смотрел то на Ильку, то на мои руки, перепачканные кровью.

— Андрюха… Ты где такому научился?

— Видел однажды, как военный лекарь это делал, — ответил я привычной полуправдой. — Вот сейчас вспомнил.

Рыжий хотел спросить еще что-то, но лишь покачал головой.

Радоваться было рано. Трубка лишь выиграла нам время. В груди снова могли скопиться воздух и кровь, рана могла загноиться, а сама трубка — сместиться. Без доктора Илька все еще мог погибнуть.

— Ждать здесь нельзя, — сказал я. — Неизвестно, когда придет катер. Даже если люди дядьки выйдут к нам, без лекаря они ничем не помогут. Пешком с волокушей до Козловской добираться слишком долго, а по реке — часа три.

Илька приоткрыл глаза.

— В протоках… лодки есть.

— Какие лодки?

— Гольдские, обычно промысловики прячут. На берег вытащат, камышом накроют… Возле старицы искать надо.

Семен поднялся.

— Где тут старица?

Илька едва заметно повел глазами вверх по течению.

— За косой… потом будет протока. Там гляди.

— Андрюха, ты за ним следи, — сказал Рыжий, подхватывая винчестер. — А я лодку сыщу.

И Семен исчез в тальнике.

Потянулось ожидание. Я сидел возле Ильки, придерживал трубку и считал его вдохи. Иногда побратим надолго затихал. Я тянулся проверить пульс, но грудь снова подымалась.

Прошел уже около часа, а Семена все не было.

Вдруг со стороны берега донесся треск камыша. Вдоль мелководья показалась узкая длинная лодка. Рыжий стоял в ней, упирался шестом в дно и пытался удержать посудину возле берега.

— Твою ж налево! — донеслось с воды. — Да стой ты, зараза!

Течение разворачивало лодку носом к стремнине. Семен навалился на жердь всем весом и кое-как направил ее к нам.

Я подошел и ухватился за нос.

— Нашел-таки?

— Две там было, — выдохнул Рыжий. — Камышом укрыты, как Илька и говорил. Вторая совсем махонькая, а эта вроде нас выдержать должна.

— Управляться умеешь?

— На Кубани доводилось по плавням на похожих ходить. Только там вода поспокойнее да лодки пошире. Ничего, осилим, братка.

Мы втащили лодку на галечник и застелили дно промасленной парусиной. Потом осторожно перенесли Ильку на разложенный лапник, стараясь не задеть трубку.

Из схрона достали свою справу. Семен сменил изодранную одежду и перевязал порезанное предплечье. Я тоже быстро переоделся, остатки куртки и шаровары сунул в ранец. В лодку сложили и наши трофеи.

Мы уже собирались сталкивать лодку в воду, когда Илька едва слышно произнес:

— Люди.

Я схватился за винтовку.

В тальнике хрустнула ветка. Потом еще одна. Сразу с нескольких сторон послышались осторожные шаги.

— Свои! — раздался знакомый голос. — Не пальните с перепугу!

Из кустов вышел дядя Аркадий. Следом показались шестеро его людей, мокрые, грязные и вымотанные не меньше нашего.

Дядька увидел меня, выдохнул и перекрестился.

— Фух, слава Богу, живы! Мы ваш след раза три теряли. Думали, все, сгинули.

Он подошел ближе и быстро оглядел нас.

— От места взрыва мы были верстах в десяти. Пока добрались, там уже все закончилось. Кого из бандитов догнали, положили. Потом пошли по следу. Видели убитых хунхузов и варнаков, каменный завал. На камнях след потеряли, разошлись веером и только у воды снова его взяли.

Дядя перевел взгляд на лодку и замолчал.

Илька лежал бледный, губы опять отливали синевой. Из-под повязки торчала тонкая бамбуковая трубка.

— Пуля в грудь, — коротко объяснил я. — Легкое сдавило. Воздух выпустил, но без лекаря долго не протянет.

Дядька раздумывать не стал.

— Тогда не мешкаем. До Козловской по воде часа три. Если течение поможет, дойдем быстрее.

Он повернулся к своим:

— Вы остаетесь здесь, ждите катер. Если кто-нибудь из наших выйдет, передайте, куда мы пошли.

— Аркадий Игнатьевич, а вы? — спросил один из его людей.

— Я с ними.

Дядька забрался в лодку и устроился возле Ильки, придерживая его за плечи. Семен взялся за длинную жердь, а я столкнул нос с гальки.

Течение подхватило нас.

— Ну что, братцы, — выдохнул Рыжий, наваливаясь на шест. — В этот раз домой.

Семен стоял на корме, отталкивался шестом от дна и держал лодку ближе к берегу. Дядька следил, чтобы Илька лежал неподвижно, трубка не сместилась.

— Теперь докладывай, — сказал Аркадий Игнатьевич.

Я рассказал все по порядку: про гасян Ульма, ушедших вверх по протоке гольдов, оружейный склад с динамитом, взрыв и погоню.

— Блейка я застрелил, — закончил я. — Домбровского Семен задушил. Савва Руднев устроил засаду у реки, ранил Ильку и ушел через протоку.

Дядька посмотрел на Рыжего.

— Домбровский точно того?

— Точнее не бывает на этот раз, — ответил Семен. — Пока совсем дух не испустил, я его не отпускал.

Впереди начался мелкий спокойный участок. Семен достал из-за пазухи завернутый в промасленную ткань сверток, который я отдал ему перед погрузкой.

— А это при англичанине нашли.

В руки дядьки легли записная книжка Блейка, сложенная карта, телеграфный бланк и листок с перерисованными условными обозначениями. Аркадий Игнатьевич пробежал глазами несколько страниц и развернул карту на коленях. Карандашные линии тянулись от Уссури к Хуньчуню, Владивостоку и дальше на юг. Возле рек и селений стояли цифры и знакомые знаки.

— Тут не один караван, — произнес он. — И Ульма не единственный склад. Переправы, связные, места выгрузки… Сеть куда шире, чем мы думали.

Дядька сложил бумаги и убрал за пазуху.

— Руднев вас видел?

— Всех троих, — ответил я.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на лежавшего без сознания Ильку.

— Плохо. Блейк действовал по приказу, сам понимаешь, откуда. Домбровского гнала ненависть к империи, а Савва служит только себе, то бишь деньгам. Он знает русских, китайцев, хунхузов, контрабандистов и пути по обе стороны границы. Вы лишили его большой выгоды. Он захочет вернуть потерянное и расплатиться с вами.

— Найдем, — сказал Семен.

— Теперь найти его будет труднее. После сегодняшнего он станет куда осторожнее.

Впереди показалась знакомая излучина, за которой начинались козловские земли. Аркадий Игнатьевич еще раз проверил состояние Ильки и повернулся к нам:

— До пристани меньше часа. Теперь запоминайте, что станете говорить.

Официальную версию дядька изложил медленно и заставил нас повторить каждую деталь.

Мы высадились на берег по открытому поручению торгово-изыскательской партии: осматривали возможные стоянки и промеряли протоки. В лесу на нас напала шайка примерно из шести хунхузов и беглых каторжан.

В перестрелке Илька получил пулю в грудь. Мы отбились, отошли к берегу и нашли спрятанную в камыше лодку. Сколько противников убито или ранено, неизвестно. Уже после нашего отхода в глубине тайги прогремел сильный взрыв.

— Никакой Ульмы, склада, Блейка, Домбровского и Руднева, — закончил дядька. — Про бумаги тоже молчок. Доклад Петру Петровичу Эпову я сделаю сам.

Семен повторил легенду почти слово в слово, и я следом за ним.

— Почему нельзя рассказать? — спросил я. — Угроза ведь не миновала. Руднев ушел, сеть осталась.

— Именно потому и нельзя. Раскроем работу наших групп. В Лончаково и Козловской начнут гадать, кто и зачем ходил к Ульме. Потом разговоры дойдут до торговцев, приказчиков и китайского берега. К тому же где-то среди своих сидит человек, который передает сведения врагу.

— Думаете, в Лончаково? — спросил Рыжий.

— Не знаю. Он может быть в Козловской, Хабаровке, среди изыскателей или на пароходе. Пока не выясним, официально вас к Ульме не посылали. Вы по-прежнему казаки, которых взяли в помощники изыскательской партии.

— Надо «Сунгачу» как-то проверить. Они хотели ее взорвать, и вроде на пароходе есть их человек.

— Хорошо, — кивнул дядя.

Из-за поворота показалась козловская пристань. Семен направил лодку вдоль берега, несколькими толчками погасил скорость и осторожно подвел нос к сходням.

Нас заметили. На берегу закричали, к пристани побежали казаки. Один, разглядев лежавшего на дне Ильку, сразу бросился к правлению.

— За лекарем побежал, — сказал дядька. — Семен, не дай течению нас развернуть.

Рыжий упер шест в дно. Нос лодки стукнулся о край пристани. Подбежавшие казаки ухватились за борт и подтянули нас к сходням.

Вскоре появился доктор Алексей Юрьевич Балохин с саквояжем. За ним спешили двое санитаров с носилками.

Алексей Юрьевич заглянул в лодку и замер, увидев трубку.

— Это кто сделал?

— Я, — ответил я. — Воздух сдавил легкое. Он уже перестал дышать.

Ильку вытащили на берег и уложили на носилки. Балохин быстро проверил пульс и приложил ухо к груди.

— Разговоры после. Поднимать осторожно. Трубку не трогать!

Ильку понесли в станичный лазарет. Я шел рядом, придерживая повязку. У самого подъема его веки дрогнули.

— Домой… пришли? — едва слышно спросил он.

— Почти, Илька. Теперь доктор тебя поставит на ноги.

У лазарета Балохин остановил меня.

— Ступайте, молодой человек. Вы свою работу сделали, дальше мы сами.

Дверь закрылась перед самым моим носом. Изнутри сразу донеслись отрывистые распоряжения Балохина:

— Воду кипятить! Карболовый раствор сюда. Корпию, чистое белье, дренажную трубку и бутыль с водой приготовить. Живо!

Мы с Семеном остались на крыльце. Рыжий сел на ступеньку, положил винчестер между коленями, поднял руки к лицу и посмотрел на запекшуюся кровь Ильки.

— А ежели не вытянет? — спросил он.

— Вытянет.

Говорил я больше для себя. Мы довезли побратима живым, но теперь от нас ничего не зависело.

Аркадий Игнатьевич долго сидеть не позволил.

— К Эпову идем.

В окружном правлении нас приняли без промедления. Петр Петрович сидел за столом в расстегнутом чекмене. Перед ним лежали какие-то бумаги.

— Садитесь, — велел он. — Мне доложили, что Морозов тяжело ранен. Что произошло?

Говорил в основном дядька. Он повторил согласованную версию, а мы с Семеном подтверждали его слова и отвечали только на прямые вопросы.

— А про взрыв вам что-нибудь известно? — спросил Эпов. — Его слышали даже на дальних заимках.

— Прогремел уже после нашего отхода, — ответил Аркадий Игнатьевич. — В глубине тайги, северо-восточнее места высадки. Точное расстояние определить трудно. Судя по звуку, верстах в десяти от нас это было.

Эпов пристально посмотрел на меня.

— Что там могло взорваться?

— Не знаю, Петр Петрович. Возможно, порох или динамит. Возвращаться и проверять мы не стали: Морозов уже задыхался.

— Правильно сделали.

Он задал еще несколько вопросов. Мы держались согласованной версии.

Эпов выслушал, немного подумал и придвинул к себе чистый лист.

— Пока примем так. Но произошедшее без внимания не оставлю.

Он набросал распоряжение, позвал писаря и продиктовал начисто. Овсянникову предписывалось усилить надзор на границе, увеличить число конных разъездов, проверить береговые стоянки и скрытые протоки.

Петр Петрович поставил подпись и приложил печать.

— Доставите Овсянникову лично, пакет не вскрывать. Вам выделят двух лошадей, по приезду сдадите их в Лончаковскую конюшню.

Он перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.

— А вы?

— Я останусь в Козловской. Дождусь проходящего катера и все-таки доберусь до Турьего Рога.

На обратном пути к лазарету мы молчали. Солнце уже поднялось, по улицам двигались подводы, возле лавок начиналась торговая суета.

Пока ждали, один из казаков принес хлеб, холодное мясо и чай. Я поел, почти не замечая вкуса, и только тогда понял, насколько вымотался.

Балохин вышел через несколько часов. Рукава рубахи были закатаны, на переднике темнели пятна крови и карболового раствора. Выглядел доктор усталым.

Мы разом поднялись.

— Жить будет, — сказал он.

— Точно? — спросил Рыжий.

— В медицине ничего не бывает точно. Легкое повреждено, но сердце у него крепкое, дай Бог каждому. Ближайшие сутки будут тяжелыми. Постараемся не допустить осложнений.

— Пулю удалось достать. Ваш разрез пришлось немного расширить, — продолжил доктор, глядя на меня. — Через него поставили новый дренаж, а трубку опустили в бутыль с водой. Края раны обработали и частично сшили. Ввели камфору, дали обезболивающее. Теперь ему нужны покой и постоянное наблюдение.

У правления для нас уже подготовили транспорт. Дядька еще раз заставил повторить легенду и напомнил: никаких подробностей ни в дороге, ни в Лончаково.

Семен кивнул, а потом спросил:

— Аркадий Игнатьевич, вы как-то говорили, что за особо опасное поручение полагается дополнительная выплата.

Дядька медленно повернул к нему голову.

— Товарищ между жизнью и смертью лежит, а ты уже деньги считаешь?

— Так Ильке тоже доля положена. Ему сейчас лечение потребуется, потом еще восстанавливаться.

Аркадий Игнатьевич смягчился.

— Все будет, Семен. За такое дело вас без награды не оставим.

Он посмотрел на нас и добавил:

— Сработали вы смело, пожалуй, даже слишком отчаянно.

— У нас другого выхода не было, — сказал я.

— Знаю. Потому и не ругаю.

Дядька проводил нас до выезда из Козловской. Мы пустили меринов в намет.

До Лончаково добрались быстро. На въезде в карауле стоял Моренченко. Он уже открыл рот для очередной шутки, но разглядел наши лица, молча проверил бумаги и пропустил.

У правления было немноголюдно, на крыльце курил Парамон. Завидев нас, он громко спросил:

— Где Морозов?

— В Козловской. Тяжело ранен, но жив. Овсянников у себя?

— У себя.

Атаман принял нас сразу. Увидев на пороге, удивленно привстал из-за стола.

— Вы? Вас ждали через десять дней! Прошло только трое суток. — Атаман окинул нас быстрым взглядом и нахмурился. — Где Илларион? И что, черт возьми, произошло?

— Морозов тяжело ранен при нападении, господин атаман. Оставлен в Козловском лазарете.

— При каком нападении? Кто напал? Где Аркадий Игнатьевич?

— Разрешите сначала передать распоряжение Петра Петровича Эпова.

Я положил перед ним запечатанный пакет и маршрутный журнал. Овсянников сорвал печать и быстро прочитал послание. По мере чтения раздражение на его лице сменялось настороженностью.

— Хорошо. Теперь докладывайте по порядку. Где высадились, кто на вас напал и что за взрыв был в тайге?

Мы повторили ту же версию, что и в Козловской. Овсянников больше не перебивал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.

— В какой стороне прогремел взрыв?

— К северо-востоку от места высадки. Уже после того, как мы оторвались от нападавших.

— Что именно взорвалось, видели?

— Нет, господин атаман. Морозов задыхался, поэтому возвращаться и проверять мы не стали.

Овсянников еще раз взглянул на письмо Эпова.

— Аркадий Игнатьевич где?

— Остался в Козловской. Сказал, что хочет все-таки добраться до Турьего Рога. Козловские обещали выделить сопровождение.

Атаман задержал взгляд на перевязанной руке Семена и моем простреленном рукаве.

— Добре. Коней сдайте дежурному под расписку, трофейное оружие по описи в оружейку. С ним позже разберемся. Потом отправляйтесь спать. Завтра жду в правлении.

Мы вышли из кабинета.

Семен попытался поправить сползшую повязку, сквозь ткань проступила кровь.

— Тебе к Юдинцеву, — сказал я.

— Знаю. Только сначала с конями давай разберемся.

С дежурным мы управились быстро. Он осмотрел меринов, проверил сбрую и выдал расписку. Трофейное оружие сдали по описи.

От правления направились к дому Юдинцева. Возле часовни нам навстречу попалась Анна Григорьевна с корзиной, в которой лежали головки сыра.

Сначала она посмотрела на мой простреленный рукав, потом на окровавленную повязку Семена, и ее обычная насмешливость разом исчезла.

— Господи… Что с вами случилось?

Нюрка подошла к Семену и потянулась к его руке.

— Покажи.

Рыжий чуть отступил.

— Не извольте беспокоиться, Анна Григорьевна. Царапина пустяковая.

— Я сама посмотрю, пустяковая она или нет.

— Роман Васильевич посмотрит. Ему по службе положено.

Семен говорил вежливо, ни улыбки, ни привычного поклона, ни единой шуточки. Видно, продолжал играть безразличие.

Нюрка прищурилась.

— Ишь ты, какой неприступный стал. Раньше зубы скалил, а теперь, значит, так…

— Не хотел вас утруждать, Анна Григорьевна.

— Ах, он не хотел? Тогда и впредь не утруждай. Гуляй, Семен Трофимович. И к моему куреню больше не наведывайся.

Она подхватила корзину и пошла в сторону торговой лавки.

Рыжий проводил ее взглядом.

— Кажись, тактика сработала.

— Сработала, — согласился я. — Только не так, как ты рассчитывал.

— Ничего ты, Андрюха, в женщинах не понимаешь.

— Это ты сейчас с окровавленной рукой стоишь и гадаешь, пустит ли тебя Нюрка когда-нибудь на баз, али нет?

— Пустит, — уверенно произнес Семен. — Куда денется?

— Смотри, как бы оглоблей не перетянула.

У дома Юдинцева мы разделились. Семен пошел показывать порезанное предплечье, а я повернул к куреню бабы Серафимы.

О моем возвращении уже успели разнестись слухи. Едва я подошел к калитке, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Саша.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, словно не веря, что я действительно стою перед ней.

— Андрей…

— Здорово была, Саша.

Она быстро пересекла двор и обняла меня. Я прижал ее к себе, чувствуя, как дрожат ее плечи.

— Заходил Парамон Сидорович и сказал, что вы вдвоем вернулись.

Саша отстранилась и сразу посмотрела на простреленный рукав.

— Тебя ранили?

— Нет, пуля только рукав задела.

Она ощупала мою руку, потом заметила засохшую кровь на манжете.

— Чья кровь?

— Ильки.

— Что с ним?

— Пуля пробила легкое и застряла под лопаткой. Балохин ее вытащил. Сказал, что Илька крепкий и должен выкарабкаться.

Саша перекрестилась.

— Господи, помоги ему.

Из куреня вышла баба Серафима, окинула меня взглядом и заголосила на весь двор:

— Да что же вы все стоите? Он с дороги, небось голодный. Саша, веди его в дом.

— В этот раз, пожалуй, не откажусь.

Саша взяла меня за руку и повела в горницу. Там усадила возле печи, поставила чай и принялась метать на стол.

— Ты хоть что-нибудь ел сегодня?

— В Козловской поел.

— Когда?

Я задумался.

— Утром, наверное.

— Значит, ничего и не ел толком.

Она отрезала хлеба, положила рядом кусок вареного мяса и налила полную кружку горячего чая.

— Ешь, сейчас еще щи погреются.

Саша села напротив и некоторое время молча смотрела на меня.

— Ты расскажешь, что произошло на самом деле?

— Я рассказал все, что мог.

— Ясно. — В ее голосе не было обиды.

— Саша…

— Не надо. Я не стану расспрашивать, мне и так все понятно, — вздохнула она.

Саша протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.

— Главное, что ты вернулся, а остальное переживем.

Домой я добрался только к вечеру. Крестный расспрашивал недолго, будто понимал, что большего все равно не добьется. После ужина я лег и проспал до позднего утра, не слыша ни голосов, ни возни домашних.

На следующий день я снова пришел в правление разбирать маршрутный журнал. Крестный уже сидел в кабинете, когда дежурный казак принес пакет из Козловской.

Овсянников вскрыл его, пробежал глазами первые строки и нахмурился.

— Вот, значит, что там рвануло. Тот самый взрыв, который слышали вы и о котором доложила команда катера.

Он начал читать вслух.

Пограничный разъезд и промысловики, привлеченные взрывом, обнаружили в глубине тайги разоренный гасян и полностью уничтоженный лагерь. Среди обломков нашли остатки ящиков из-под динамита, чугунные гранаты, взрыватели, часовые механизмы и принадлежности для установки зарядов.

Погибло несколько десятков человек: хунхузы и наши варнаки. Часть тел разметало взрывом, остальные были убиты в начавшейся перестрелке.

Обнаружены иностранные винтовочные патроны, схематические изображения телеграфной линии и планы мостов. Нашлись и наброски маршрута парохода «Сунгача».

Овсянников оторвался от бумаги.

— Думаю эти деятели готовили весь это арсенал не спроста.

Я узнавал каждую подробность. Лагерь, динамит, патроны, убитые хунхузы и варнаки — все это было нашей работой. Но я сделал вид, будто слышу о том впервые.

Крестный бросил на меня внимательный взгляд, кажись, что-то понял, но при Овсянникове промолчал.

Атаман дочитал заключительную часть донесения:

— «По предварительному заключению, взрыв произошел вследствие неосторожного обращения с динамитом при сборке взрывных устройств либо внутреннего конфликта в банде. Последующая стрельба подтверждает вторую версию».

Он положил бумагу на стол.

— Сами себя погубили. Теперь придется выяснять, остались ли у этой шайки сообщники.

Когда мы вышли из правления, Степан Анисимович не спешил спускаться с крыльца.

— Значит, сами взорвались?

— Угу. — Я пожал плечами. — Написано же.

— Бумага многое стерпит, — хмыкнул крестный.

Мы уже собирались спуститься с крыльца, когда из гостевого дома выбежал Валентин Мурашкин, помощник Брежнева.

— Глеб Маркелович здесь?

— В кабинете, — ответил крестный. — Что случилось?

— Михаил Юрьевич пропал.

Степан Анисимович обернулся ко мне.

— Андрей, позови Глеба Маркеловича.

Через минуту я вернулся вместе с Овсянниковым.

— Что такое? — спросил атаман.

— Брежнев пропал, господин атаман. Вчера вечером вышел из гостевого дома и не вернулся. Постель не тронута.

— Куда он собирался?

— Не сказал. Мы думали, в правление пошел.

— Намеревался выезжать из станицы?

— Нет. После последних событий Михаил Юрьевич без сопровождения на маршрут ни за что бы не пошел.

— Кто-нибудь заходил в его комнату?

— Только я. Ничего не трогал.

Овсянников распахнул дверь правления.

— Парамон! Албазова и Гордеева ко мне.

Помощник замялся.

— Это еще не все, господин атаман.

Овсянников остановился.

— Что еще?

— Пропали маршрутные журналы, промеры и карты окрестностей Лончаково за последние два месяца.

Глава 2. Потерявшийся инженер

Овсянников на миг замер, глядя на помощника инженера.

— Все бумаги? — переспросил он.

— Все, Глеб Маркелович. Маршрутные журналы, промеры, черновые карты. Михаил Юрьевич держал их в дорожном саквояже. Теперь и саквояжа того нет.

— А личные вещи?

— Вроде на месте. Одежда, чемодан — ничего не тронуто.

Глеб Маркелович заложил руки за спину и прошелся по крыльцу.

— Ступайте в гостевой дом. В комнату Брежнева никого не пускать. Будем осматривать.

Валентин кивнул и побежал исполнять распоряжение. Почти сразу в правление явились Денис Павлович Албазов и урядник Гордеев.

Овсянников пересказал услышанное и развернул на столе карту окрестностей Лончаково.

— Брежнева последний раз видели вчера вечером. Из станицы выезжать не собирался, коня не брал. Вместе с ним исчезли все изыскательские бумаги за два месяца.

Он ткнул пальцем в дорогу на Козловскую.

— Денис Палыч, возьмешь четверых. Проверите тракт до первой почтовой станции, все съезды и заимки. Поговорите с проезжими.

— Сделаем, — кивнул Албазов.

— Семен Афанасьевич, на тебе берег. Осмотри пристань, лодочные навесы, старую протоку и все оморочки. Узнай, не видал ли кто ночью лодку на реке. Особливо проверь китайских работников и торговцев, которые еще не ушли за Уссури.

Гордеев нахмурился:

— Думаете, его на тот берег увезли?

— Пока я ничего не думаю. Это лишь один из вариантов.

Овсянников повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, возьми пару кубанцев и пройди крайние выселки.

Потом поднял взгляд на меня.

— Громов, раз уж здесь, бери Бирюкова и Мельникова. Втроем прочешете Гнилой лог до ключа. Проверите промоины, дальнюю тропу и старую гать.

— Так точно, господин атаман.

— Брежнев мог попасть под рухнувшее дерево, свалиться в овраг или провалиться в промоину. Мог нарваться на беглых каторжан либо хунхузов. Но если ушел по своей воле, зачем забрал все карты?

Никто не ответил. Именно бумаги делали исчезновение инженера тревожным. После всего, что творилось вокруг изыскателей, случайностью тут и не пахло.

Овсянников обвел нас взглядом.

— Если найдете след, оставайтесь на месте, а одного отправляйте сюда.

Возле правления уже собирались казаки, поднятые на поиски. Седлали лошадей, проверяли подпруги и оружие. С утра приморозило: лужи затянуло льдом, колеи затвердели, на траве и палой листве серебрился иней.

Я побежал домой, заседлал Беркута, проверил винтовку и прихватил ранец.

Семена и Прохора встретил у правления.

— Выходим на Гнилой лог, — сказал я. — Инженера ищем.

— Слыхали уже, — ответил Семен. — Странное дело, Андрюха. Ежели Брежнев сам из станицы ушел, куда же без коня-то подался?

— Вот и выясним.

Через несколько минут мы миновали крайние дворы и добрались до Гнилого лога. Коней оставили наверху, привязав к молодым лиственницам. Дальше пошли пешком, держась шагах в двадцати друг от друга.

Лог встретил нас привычной сыростью, шумом ручья и скользкими камнями. В глубоких промоинах под тонкой коркой льда еще стояла вода.

Следы боя с хунхузами попадались на каждом шагу. На стволах темнели старые пулевые отметины. Изредка встречались гильзы, возле корней я заметил торчащий из земли истлевший клочок синей китайской куртки.

Я держал берданку наготове. Разумом понимал, что лог сейчас пуст, но память о недавнем бое не давала расслабиться. За каждым валуном все равно чудилась засада.

Рыжий шел первым, по всем правилам. Осматривал землю под выворотнями, заглядывал в промоины, ощупывал надломленные ветки и время от времени опускался на корточки возле очередного следа.

У ручья он поднял ладонь.

— Тут двое проходили.

На влажной земле виднелись отпечатки мягких торбазов.

— Давно? — спросил Прохор.

Семен провел пальцем по краю следа.

— Дня три, не меньше. След оставили после оттепели, потом его морозом прихватило. Скорее всего, гольды-промысловики.

Чуть дальше попался след сапога. На первый взгляд свежий, но Рыжий быстро разобрался и с ним.

— Старый. Гляди, внутри хвоя смерзлась.

Прохор двинулся вдоль ручья к дальней тропе. Мы с Семеном взялись за правый склон: заглядывали под рухнувшие деревья, обходили ямы и овражки. В одной промоине нашли лисьи следы, возле старой гати — обрывок бечевки и затоптанное кострище.

Семен разворошил угли палкой.

— Неделя, а то и больше. Костер дождем заливало, потом морозом схватило. Явно не Брежнев.

Прохор вернулся через полчаса.

— Дальнюю тропу до ельника прошел. Пусто. Один кабан наследил, больше никого.

Мы спустились к самому ключу и прошли лог еще раз, двигаясь навстречу друг другу. Семен даже залез под нависший берег, где ручей вымыл глубокую нишу. Внутри оказались только старые звериные кости.

К полудню немного потеплело. С неба посыпалась снежная крупа, быстро сменившаяся мокрыми хлопьями. Они ложились на мох и тут же таяли.

Следов Михаила Юрьевича Брежнева в Гнилом логу не было.

В станицу мы вернулись промокшие. У правления уже теснились лошади поисковых групп, но по лицам казаков было ясно: никто ничего путного не нашел.

Овсянников встретил нас в кабинете. Перед ним лежала раскрытая карта с новыми карандашными отметками.

— Докладывайте.

Прохор вытянулся.

— Гнилой лог прошли до самого ключа. Проверили оба склона, дальнюю тропу, промоины и старую гать. Ни свежей стоянки, ни человеческих следов.

— Точно проверили?

— Дважды, — ответил Семен, снимая промокшую папаху. — Ежели Брежнев там и был, след его снегом съело.

Овсянников взял карандаш и перечеркнул на карте лог.

— Значит, ищем дальше.

Он еще не успел отложить карандаш, как в сенях загрохотали сапоги. Дверь распахнулась, и в горницу влетел Богорош. Папаха сбилась на затылок, полы чекменя были забрызганы грязью.

— Господин атаман, след нашли!

Глеб Маркелович выпрямился.

— Где?

— На западной окраине, за огородами Найденовых. Один человек шел от станицы прямиком к лесу. Судя по отпечаткам, в городских сапогах. Мы с Митькой Медведовским взяли след и прошли с полверсты.

— Куда он вывел?

Богорош стянул папаху и провел ладонью по мокрым волосам.

— Никуда. За осинником начинается каменная грива. Землю морозом схватило, сверху щебень да валуны. След там оборвался. Дальше только несколько сломанных веток, но не разобрать, сегодня ли. Ночью ветер знатный был, мог и он наломать.

— Конский след рядом есть? — спросил Овсянников.

— Никак нет. Ни колес, ни копыт. Пешком тот человек шел.

Атаман придвинул карту.

— Показывай точнее.

Богорош склонился над столом. Прохор встал рядом, и они отметили путь. Выслушав их, Овсянников повернулся к нам с Рыжим:

— Ступайте к западному выезду.

Он перевел взгляд на Прохора:

— Мельников, ты останься. Покажешь, где именно вы прошли в Гнилом логу. Надо решить, какие участки еще не проверены.

— Так точно.

— Евгений, возвращайся к своим. Возьми еще четверых и продолжайте поиск до сумерек. На камнях пройдите цепью, осмотрите обе стороны. Коли Брежнев там проходил, где-нибудь снова должен был наследить.

Овсянников снова склонился над картой.

— Чего встали? Шевелитесь, братцы. Светлого времени осталось с гулькин нос.

Мы с Семеном выбрались на крыльцо. После тепла правления холодный воздух обжег лицо. Мокрый снег почти перестал идти, только редкие хлопья еще кружились над площадью.

— Один след, говоришь, — задумчиво произнес Рыжий, застегивая ворот чекменя. — А ежели это и вправду Брежнев, куда он делся на камнях?

— Может, там его кто-то ждал.

— Без лошади?

— Мог уйти по камням, чтобы запутать след. Если в лесу его уже ждали лошади.

Семен покосился на меня.

— Тогда дело и вправду худое, ежели так.

Мы двинулись по станичной улице. К полудню колеи немного отпустило, ледяная корка под копытами ломалась с хрустом. Почти из всех труб тянулся дымок.

Не проехали мы и полусотни шагов, как из-за двора навстречу вылетел мальчишка лет десяти. Бежал, глядя не под ноги, а на какую-то штуковину в ладони. Несколько раз чуть не навернулся на скользких колеях, но всякий раз удерживался и снова принимался вертеть находку перед глазами.

На миг в его руке блеснула латунь.

Я остановил Беркута и спешился.

Небольшая круглая коробочка, откидная крышка, треснувшее по краю стекло. Стрелка внутри металась из стороны в сторону.

Компас. К гадалке не ходи.

И не какой-нибудь. Именно этот компас я не раз видел у Михаила Юрьевича. Брежнев пользовался им во время черновых промеров, когда выходил с изыскателями за станицу. Недорогой, с вмятиной на крышке, но инженер почему-то таскал его постоянно.

— Егорка! Здорово был! А ну, погодь. Где ты такую штуку раздобыл?

Мальчишка замедлил шаг и неохотно остановился. Компас сразу сжал в кулаке и спрятал за спину.

— Слава Богу, Андрей.

— Так где взял эту штуковину?

Егорка переступил с ноги на ногу и покосился на ближайший забор.

— Где взял, там больше нет.

— Нет, братка, — сказал я, подходя ближе. — Так дело не пойдет. Рассказывай, не то к атаману поведу. Он быстро объяснит, как со старшими разговаривать.

— Да чего сразу к атаману? — нахохлился Егорка. — Дядька Мишка подарил.

Мы с Рыжим переглянулись.

— Это который? — уточнил Семен.

— Дык, не из казаков он, энженер энтот.

— Ты лучше скажи, откуда дядьку Мишу знаешь.

Мальчишка помялся, потом вытащил компас и стал тереть большим пальцем треснувшее стекло.

— Да он к моей мамке жениться пришел. Мне подарок дал и мамке тоже чего-то.

Рыжий хмыкнул.

— И где он сейчас? — спросил я.

Егорка посмотрел на нас как на двух недалеких.

— Известно где, на печи отсыпается.

— Ты Семиненко будешь?

— Ну да.

Я на секунду прикрыл глаза. Полдня вся станица прочесывала овраги, промоины и берега, а пропавший инженер преспокойно дрых на печи у вдовы Семиненко.

— Тогда веди нас в гости, Егорка.

Мальчишка прижал компас к груди.

— А не отберете?

— Коли дядька Мишка и вправду подарил, не отберем. Но сперва он сам это подтвердит.

— Подтвердит, — уверенно заявил Егорка и махнул рукой. — Пойдемте. Только мамка ругаться станет. Она с утра сказала дядьку Мишку не будить, потому как ему шибко нездоровится.

— Ничего, — проворчал Рыжий, шагая следом. — Сейчас глянем. От такой хвори средство верное имеется: холодная вода и атаман Овсянников. Вмиг на ноги поставят.

Егорка повел нас в дальний конец станицы, то и дело оглядываясь: не передумали ли мы насчет компаса. Латунную коробочку он держал обеими руками, словно реликвию, и на ходу поглядывал, как под треснувшим стеклом подрагивает стрелка.

Курень Семиненко стоял ближе к околице. Небогатый, но крепко сложенный из почерневшей лиственницы. На крыше свежие заплаты из корья, у заплота сложены дрова, под навесом сушились рыболовные сети. Хозяина в доме давно не было, но женские руки не давали хозяйству прийти в упадок.

Мы привязали коней к коновязи.

Во дворе Мария Никоновна колола лучину. Женщина лет тридцати, крепкая, высокая, с выбившейся из-под платка темной прядью. Увидев сына в сопровождении двух казаков, она замерла, потом положила полено на лавку.

— Что опять натворил, сорванец?

— Ничего я не натворил! — сразу вскинулся Егорка и спрятал компас за спину.

— Здорово вечеряли, Мария Никоновна, — поздоровался я.

— Слава Богу. Чего вам?

— К вам, случаем, инженер Брежнев Михаил Юрьевич не захаживал?

Мария Никоновна на миг замерла, оглядывая нас.

— Захаживал. На печи с ночи отсыпается.

Мы с Рыжим переглянулись. Семен снял папаху, почесал затылок и тихонько присвистнул.

— Вчера приперся вдрызг пьяный, — продолжила Мария Никоновна. — На ногах еле стоял. Жениться звал, сватов грозился засылать. Я сперва гнала его со двора, а он уперся: коли не приму, уйдет в тайгу и, пока всех хунхузов не перебьет, не воротится. Все ему подвиг совершить хотелось, до того дурной был.

Она вздохнула, присела на лавку и сложила руки на переднике.

— Так-то он мужик хороший. И прежде захаживал, по хозяйству помогал. Егорке одежду к зиме справил, с инструментом разобрался.

Но вчера он совсем чудить начал. Ну не гнать же его в холодину? Решила: пущай отоспится да в себя придет.

— Правильно сделали, — сказал Рыжий. — А то сейчас искали бы Михаила Юрьевича по тайге и по частям.

Мария Никоновна тревожно посмотрела на нас.

— Его ведь не арестуют?

— С чего бы, Мария Никоновна? — ответил я. — Просто из-за него сегодня пол станицы на ушах стояло. Несколько групп округу прочесывали, мы только из Гнилого лога вернулись. Думали, сгинул.

— Святители небесные... — Женщина прижала ладонь ко рту. — Так он же мне ничего не сказал! Только сапоги в сенях сбросил, Егорке эту штуку отдал да сразу на печь полез. Я думала, товарищи из партии знают, где он.

— Не знали, — хмыкнул Семен. — Теперь Глеб Маркелович шибко обрадуется, когда Михаила Юрьевича увидит.

Мария Никоновна поднялась.

— Обождите тут, вот прям сейчас разбужу.

Она ушла в курень и прикрыла за собой дверь. Скоро из дома донесся приглушенный разговор, затем женский окрик и глухой удар. Кажись, Брежнев спросонья свалился с печи.

Егорка потупился и принялся разглядывать компас.

— А что дядька Мишка твоей матери принес? — спросил Семен.

Мальчишка пожал плечами и махнул рукой.

— А-а... Платок какой-то. Синий, с цветами. И кулек конфет. Только мамка конфеты спрятала, сказала: пока избу не вымету, не даст.

— Справедливо, — согласился Рыжий. — Жениться Михаил Юрьевич, может, и не умеет, но к делу основательно подходит.

Минут через пять дверь распахнулась, и на крыльце появился инженер.

Выглядел Михаил Юрьевич шибко помятым. Волосы торчали во все стороны, лицо опухло, под глазами темнели круги. Рубаху он застегнул криво, промахнувшись на одну пуговицу, а поверх натянул чужой зипун, короткий ему в рукавах. На ногах были разные сапоги: один свой, второй, видать, схватил в сенях не глядя.

Брежнев сощурился от дневного света и, разглядев нас, недовольно скривился.

— О, сатрапы явились. Даже одного дня отдыха не дадут.

— Михаил Юрьевич, пройдемте с нами в правление, — спокойно сказал я. — Доложимся Глебу Маркеловичу, что вы живы и здоровы. Потом уж сами решите, где и как отдыхать.

Инженер тяжело вздохнул, привалившись плечом к дверному косяку.

— А может, доложите без меня? Вы же видите: жив и здоров. Ну, почти.

— Не выйдет, — ответил Рыжий. — Мы вас всей станицей искали. Казаки в тайге до сих пор мерзнут, берег проверяют. Еще немного, и Овсянников половину округа на ноги поднимет.

— Ну пошли, коль не шутите.

Брежнев спустился с крыльца и остановился перед Егоркой.

— Ты чего компас за спину прячешь?

Мальчишка настороженно прижал подарок к груди.

— Вы же сами мне его дали, дядька Мишка.

— Дал, — после недолгого раздумья подтвердил инженер. — Раз дал, значит, твой. Только береги. Стрелку не тряси и к железу близко не подноси, не то врать начнет.

Егорка просиял и тут же пристроился за нами, но Мария Никоновна поймала сына за плечо.

— А ты куда собрался?

— Мам, я только до правления! Показать хотел, что дядьку Мишку нашли.

— И без тебя покажут. Дрова в сарай перетаскай, потом избу вымети. Забыл, что я сказала?

Егор вздохнул, проводил нас завистливым взглядом и поплелся к поленнице.

На улице Брежнев остановился, прикрыл глаза и подставил лицо холодному ветру. Свежий воздух, похоже, разбудил его окончательно, хотя походка все еще оставалась неуверенной.

— Братцы, — произнес он, — если в правлении найдется рассол, я готов признаться в чем угодно, коли потребно.

— Рассол найдется, — пообещал Семен. — А насчет признаться, то уж вам лучше знать.

Когда мы вошли в правление, Овсянников собирался отправлять новую поисковую группу. У стены стояли шестеро казаков. На столе была развернута карта, испещренная карандашными отметками.

— Господин атаман, пропажу доставили, — доложил Рыжий.

Глеб Маркелович поднял голову.

Сначала он посмотрел на меня, затем на Семена и только потом перевел взгляд на Брежнева. На несколько мгновений стало тихо.

— Всем, кроме Громова и Бирюкова, выйти, — негромко распорядился атаман. — Егор, пошли людей к поисковым группам. Скажи, инженер нашелся, пусть возвращаются.

Овсянников дождался, пока дверь закроется, и сложил руки на груди.

— Михаил Юрьевич, вы представляете, сколько людей я из-за вас поднял?

Брежнев поморщился и потер виски.

— Представляю, Глеб Маркелович. Но и вы меня поймите. Я уже четвертый месяц по этим буреломам шатаюсь, хотя должен был пробыть здесь всего два успеть. И ладно бы только работу делать. Так я еще каждый день думаю, не всадит ли мне кто пулю в лоб.

Он провел ладонью по отекшему лицу.

— Извините, Глеб Маркелович. Очень надеюсь, что до Урсати эта история не дойдет.

— Не дойдет, если объясните, куда делись бумаги и что вы вчера делали в тайге.

Брежнев опустил руку и посмотрел на атамана внимательнее.

— Вы что же, обыск у меня провели?

— Провели.

— Неужто полагаете, я бумаги кому-то передаю?

— Теперь уже и не знаю, что и думать, — ответил Овсянников. — После всего случившегося я обязан проверить все варианты.

Инженер выдохнул.

— Бумаги на месте. Не переживайте. У вас гостевой дом все равно что проходной двор. Замок на главную дверь я просил поставить еще неделю назад, а там каждый день новые люди. Потому перед выходом спрятал документы под половицей возле кровати. Там одна доска поднимается.

Овсянников даже бровью не повел. Только потянулся к стоявшему на краю стола колокольчику и звякнул.

— Парамон Сидорович, — сказал он вошедшему писарю, — сходи в гостевой дом. Под кроватью инженера поднимается половица. Там должны лежать бумаги. Все сюда неси.

— Сделаю. — Парамон исчез за дверью.

— А в тайгу зачем ходили? — продолжил Овсянников.

— Хотел кедровых орехов набрать да поздней калины. Не с пустыми же руками к Марии Никоновне идти.

Семен кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— А напились где? — спросил атаман.

Брежнев отвел глаза.

— Это уже отдельная история.

— Даже не сомневаюсь.

— В лесу встретил двух заготовителей. Они у костра сидели, чай кипятили. Разговорились. Потом один достал ханшину, выменянную у китайцев. Я лишь пригубить собирался.

— И дальше?

— Дальше выяснилось, что пригубляли мы до темноты. Заготовители ушли к своей зимовке, а я решил вернуться в станицу. Орехи где-то потерял, зато калина уцелела. По дороге подумал, что предложение Марии Никоновне откладывать больше нельзя.

— И пошли жениться?

— Именно так.

— Без сватов и в пьяном виде, — перечислил Овсянников. — Основательно вы к делу подошли, Михаил Юрьевич.

— Зато искренне, — насупился инженер.

Минут через десять вернулся Парамон. В руках он держал толстую папку с бумагами.

— Нашли, господин атаман. Все и правда под половицей было.

Овсянников развязал тесемки и просмотрел содержимое: маршрутные журналы, несколько листов с промерами, черновые карты. Убедившись, что бумаги целы, Глеб Маркелович закрыл конверт и отложил его на край стола.

— Михаил Юрьевич, впредь сообщайте караульным, где вас искать. Даже если собрались жениться, напиться или в тайгу за ягодами либо грибами пойти. Поняли?

— Понял.

— И голову Марии Никоновне попусту не морочьте. Она вдова, мужская рука в хозяйстве ей не помешала бы. Но она казачка. Пообещаете жениться, а потом отмахнетесь. У нас так не принято.

Брежнев выпрямился и даже попытался пригладить волосы.

— Да я чего? Баба она справная. Я же всерьез ей жениться предлагаю, а она все ни в какую.

— Тогда напор поубавьте и поступайте по нашим правилам. Сватов засылайте, со старшими поговорите. Глядишь, и сладится.

Брежнев оживился:

— Думаете, согласится?

— Я не сваха, то уж сами выясняйте.

— Добре, Глеб Маркелович.

— И не «добре». Чтобы больше из-за ваших сердечных дел я три десятка казаков по тайге не гонял. Ступайте. Я вам не начальник, отчет перед Урсати держать станете сами, но впредь думать извольте.

Брежнев взял со стола папку и направился к двери. Уже на пороге обернулся:

— А насчет Урсати...

— Ступайте, Михаил Юрьевич, пока я не передумал.

Инженер удалился, сопя себе что-то под нос.

Овсянников посмотрел на нас с Семеном.

— Кто станет спрашивать, скажите, что Брежнев нашелся живым и невредимым. Подробности можете не рассказывать.

— Глеб Маркелович, — Рыжий широко улыбнулся, — так, думаю, к вечеру и без нас вся станица знать будет.

Атаман устало потер переносицу.

— К вечеру…? Полагаю, наши кумушки уже по дворам понесли эту историю.

Как выяснилось, он почти угадал. На следующий день Михаил Юрьевич собственноручно поставил на дверь гостевого дома тяжелый врезной замок. А историю с женихом на печи вспоминали еще долго. Особливо старался Егорка: таскал подаренный компас на ремешке поверх полушубка и уверял погодков, будто вырастет и станет инженером. Еще он доказывал, что синяя стрелка показывает в сторону Хабаровки, а красная — на Владивосток.

Через седмицу стало по-зимнему холодно. Морозы крепчали, на Уссури появились широкие белые забереги. Тихие протоки лед уже сковал, хотя по фарватеру пароходы и катера еще проходили.

Я колол дрова, собираясь затопить баню, когда во двор вошел крестный. Глянув на него, сразу понял: принес новости. Я всадил топор в колоду и подошел.

— Письмо держи от Ильки. А это, — он поднял второй конверт, — распоряжение окружного начальства о большом войсковом смотре в Хабаровке.

Глава 3. Строем в Хабаровку

Первым делом я развернул письмо Ильки. Лист был исписан крупным, неровным почерком. Местами буквы сбивались, видать, писать ему было непросто. Внизу стояла короткая подпись: «Илларион Морозов».

— Давай вслух, — попросил крестный. — Мне тоже интересно, как там наш гольд выздоравливает.

— «Здорово был, анда Андрей. И Семену доброго здравия. Пишу из Козловского лазарета. Доктор Алексей Юрьевич говорит, что теперь можно не опасаться за мою жизнь. Поврежденное легкое расправилось и работает, хоть пока не так хорошо, как здоровое. Дренаж вынули третьего дня. Дышать стало легче, только глубоко вдохнуть пока не выходит и от кашля больно».

Степан Анисимович облегченно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

А я продолжил:

— «Вставать мне покуда не разрешают. Сказали лежать еще не меньше седмицы, а там понемногу начнут поднимать. Если не будет жара и воспаления, через две или три недели отпустят долечиваться в гасян. Андрей, спасибо за то, что сделал там, на берегу. Алексей Юрьевич говорит, что без той бамбуковой трубки я бы до Козловской не доехал. И Семену тоже спасибо передай: не бросили, вынесли меня. Анда своих не оставляет, я это знаю, но все равно никогда не забуду. Когда в гасян вернусь, дедушка проведет благодарственный обряд. Духи дали мне вторую жизнь, а значит, использовать ее следует с умом.

Передавайте поклон Степану Анисимовичу, Пелагее Александровне, Олегу и Саше.

Твой анда Илларион Морозов».

Я опустил письмо.

Крестный некоторое время молчал, потом провел ладонью по усам.

— Видал, Андрей? Говорил же, что крепкий он. Нашего Ильку простой пулей не возьмешь. — Крестный протянул руку. — Дай-ка письмо.

Степан Анисимович сам пробежал глазами по строкам и вернул мне лист.

— Хорошо. Как в следующий раз пойдет оказия в Козловскую, напиши ему ответ.

— Конечно, напишу, — сказал я, складывая письмо. — А что там со вторым?

— Его лучше с атаманом прочитать. Вестовой передал оба письма, кое-что объяснил на словах. А второе, не только тебя касается.

Мы быстро добрались до правления. В кабинете первым делом рассказали Овсянникову о письме Морозова. Он сам попросил взглянуть на него, после чего крестный протянул атаману второй конверт. Глеб Маркелович взял нож, аккуратно поддел сургуч и развернул лист.

— Ого. Дождались, значит, — произнес он, пробежав глазами первые строки. — Так. Пишут: «По распоряжению окружного атамана Козловского станичного округа Петра Петровича Эпова, в ознаменование образования самостоятельного Уссурийского казачьего войска и для проверки строевой и конной выучки, а также подготовки казаков приготовительного разряда предписывается сформировать окружную делегацию и прибыть в Хабаровку на большой войсковой смотр...»

Крестный тихо присвистнул.

— В Хабаровку, значит. Ну, я так и думал.

Овсянников скользнул по нам взглядом и продолжил:

— «Представить реестровых казаков для пешего и конного смотра, выставить пластунов для разведочных испытаний. От приготовительного разряда направить победившую на окружном смотре команду в полном составе».

Он положил бумагу на стол.

— Когда выступать? — спросил я.

— До смотра две седмицы.

На следующий день перед правлением собрались казаки приготовительного разряда, десятники, урядники и старики. Овсянников положил перед собой распоряжение Эпова и начал формировать лончаковскую часть окружной делегации.

Старшим над всем отрядом Козловского округа назначался сам Петр Петрович Эпов. Лончаковской частью командовал Глеб Маркелович. Ведомости, довольствие и фураж брали на себя козловские.

Основную группу составляли двадцать четыре реестровых казака: по дюжине от Козловской и Лончаково. Часть должна была участвовать в пешем смотре и проверке владения оружием. Для конного смотра отбирали лучших всадников на самых выученных лошадях. Раз назначены еще и разведочные испытания, выходило, будут смотреть пластунов.

Глеб Маркелович сам зачитывал фамилии, а Парамон вносил их в список. Знаменосцем Козловского округа назначили Матвея Тарасова, и к нему прикрепили двух ассистентов, то бишь по казачьи хорунжего и подхорунжих (не путать с офицерским и унтер-офицерскими чинами). За передовой дозор отвечал Албазов, за тыловой — Белозеров. Завьялову поручили боковое охранение и проверку мест ночевок. Двое казаков из Козловской шли при обозе.

— Знатная компания собирается, — сказал Семен, стоявший возле двери. — А меня, выходит, куда?

Овсянников поднял на него глаза.

— Бирюков, прикрепляешься к Албазову.

— А на смотр?

— Если понадобится, покажешь пластунскую выучку. На месте видно будет.

— Добре, — ответил Семен.

Прохора Мельникова назначили старшим нашей пятерки. Его заместителем стал Сашка Меренский. Митьке Медведовскому поручили наблюдение, определение расстояний и составление простейшей схемы местности. Бортеньев отвечал за стрельбу из винтовки, перевязку и вынос условно раненых. За мной оставались револьвер, ножевой бой и все, что пойдет не по плану, из винтовки-то я тоже могу кой чем удивить.

Всего с обозными, коноводами, доктором и людьми при окружном начальстве выходило около четырех десятков.

Оставшееся до выступления время пролетело быстро. Подготовку пятерки мы не прекращали ни на день. Прохор отрабатывал с нами команды и распределял обязанности. Меренский как его заместитель должен был сразу принять руководство, если старший выбывал. Медведовский ежедневно определял расстояния и проверял себя шагами. Бортеньев брал у Юдинцева уроки помощи раненым и тренировался перевязывать нам руки, ноги и головы. Впрочем, доставалось не только нам.

Я стрелял из револьвера и отрабатывал ножевой бой. Овсянников устраивал внезапные тревоги, а Степан Анисимович изо дня в день заставлял нас повторять одни и те же упражнения, пока руки не начинали делать все сами.

***

— Теперь уже и вправду дом, — сказала Саша, войдя внутрь.

Мы стояли в горнице строящегося куреня. Плотники уже вставили оконные рамы, печь была готова, двери навесили. Из больших работ оставались заплот и ворота.

Я отсчитал пять рублей и положил ей в ладонь.

— Узнай у нашего плотника сможет ли сработать нам стол, кровать, лавки. Ты будущая хозяйка, тебе и решать, что куда ставить.

— Андрей, это же большие деньги...

— Большие не большие, а обустраиваться надо. Если запросит больше, скажешь.

Саша спрятала серебро и тут же напомнила:

— В Хабаровке купи темно-зеленого сукна и желтого на лампасы, фланели на теплое исподнее, крепких ниток и пуговиц. Там выбор всяко больше, чем в Козловской.

Она помедлила и протянула мне несколько рублей.

— А если получится, возьми мне синего сукна на зимнюю кофту и хорошей фланели на подкладку.

Я отвел ее руку.

— Саша, убери. Для будущей жены я и сам куплю, что нужно. Не обижай меня.

Саша вздохнула и улыбнулась.

— Ну коль так, гляди, чтобы сукно гожее было. А то подсунут такое, что только на попону сгодится.

— Будь покойна. Попрошу знающих людей выбрать.

Я проводил ее до куреня бабы Серафимы.

— Береги себя, Андрей.

— Постараюсь, — ответил я.

— Возвращайся скорее. Я, глядишь, и все для дома заказать успею.

Саша перекрестила меня.

— Ну тогда с Богом, Ангела хранителя тебе в дорогу.

Я слегка приобнял ее и осторожно поцеловал в лоб. От этих простых слов на душе стало теплее.

А у правления меня дожидался Рыжий. Нам велели зайти и разобраться с трофеями. В кабинете Овсянникова лежало оружие, ранее сданное нами по описи: две берданки и английский «Ли-Метфорд», снятый мною с Блейка.

Глеб Маркелович поднял английскую винтовку и нахмурился:

— Это что же выходит, теперь хунхуз у нас с такими винтовками по тайге бегает?

— Видать, из той партии, что рванула в гольдском гасяне, — ответил я как можно спокойнее.

Овсянников посмотрел мне в глаза.

— Ну-ну. Возможно, и так.

Он расписался в журнале и передал винтовку мне.

— Андрюха, — сразу оживился Семен, — давай я тебе свою берданку и серебром еще добавлю?

— Нет, Сема, такая корова нужна самому. У тебя вон «Винчестер» имеется.

— Это да, но он накоротке хорош.

— Не горюй, и дальнобойной разживешься. Пока тебе уставной берданки хватит.

Сема вздохнул и кивнул.

Одну берданку мы решили оставить Ильке: его переделка годилась больше для охоты. Вторую забрал Семен. Оружия у него выходило с избытком, и трофейную он подумывал продать в Хабаровке.

Накануне выступления атаман передал станичные дела Степану Анисимовичу вместе с ключами от правления, печатью, документами и журналом выходов инженеров. Велел особо следить за ледоставом, поставить дополнительные пикеты возле Гнилого Лога и на берегу.

Козловские появились на следующее утро. Их передовой дозор вышел к Лончаково еще на рассвете, а вскоре на тракте показалась основная колонна. Впереди ехал Петр Петрович Эпов. За ним двигались казаки, знаменосец с древком в чехле и окружной писарь. Обозные подводы везли фураж, провизию на всех и прочее походное имущество. В хвосте колонны шли несколько заводных лошадей.

Овсянников встретил окружного атамана. Начались перекличка лончаковских, проверка оружия и распределение по походному строю.

Козловские едва успели отдохнуть, как с тракта донесся топот копыт. В Лончаково вошел отряд из Платоно-Александровской. Впереди ехал старший урядник, за ним два десятка казаков и подвода с припасами.

Среди прибывших я сразу приметил знакомое лицо.

— Виталий Андреевич!

Поправко повернул голову и расплылся в улыбке.

— Андрей! Гляди-ка, как возмужал. Сразу и не признать!

Он спешился и крепко обнял меня. Пока мы говорили о службе, к нам подошел Рыжий.

— Знакомьтесь. Виталий Андреевич Поправко. С ним я добирался от Владивостока до Ханки, и приютил он меня, было дело. А это Семен Бирюков, мы вместе защищали Сагалло.

Они обменялись рукопожатием.

— Слыхал про тебя, — сказал Поправко. — Громов рассказывал, что ты пластун.

— Есть такое.

Виталий Андреевич посмотрел на его «Винчестер».

— В дозоре идешь?

— А куда ж меня еще? — улыбнулся Рыжий.

— Тогда, глядишь, и сработаемся.

Пока все готовились к выдвижению, Поправко с Семеном успели обойти подводы, проверить упряжь и обсудить что-то свое. Вернулись уже как старые знакомые.

— Не брехал ты, Андрей, — сказал Поправко. — Бирюков и вправду службу знает.

— Ежели еще хвалить продолжите, я так и совсем зазнаюсь, — ответил Рыжий.

Эпов, Овсянников и старший Платоно-Александровского отряда, вахмистр Николай Николаевич Сухотин, прошли в правление. Пока начальники решали порядок движения, казаки проверяли вьюки и распределяли припасы по подводам. Мы с Семеном помогли Поправко устроить мерина у коновязи, а потом втроем отошли к краю площади.

— Долго что-то они там толкуют, — заметил Рыжий, поглядывая на окна правления.

— Народу много, — ответил Поправко. — Ежели заранее порядок не установить, на первом же переходе начнется неразбериха.

Вскоре дверь отворилась. Первым на крыльцо вышел Эпов, следом Овсянников и Сухотин. Глеб Маркелович оглядел площадь и скомандовал:

— Строиться! Станичным учебным командам встать отдельно!

Мы быстро заняли отведенные места. Когда разговоры стихли, вперед выступил Эпов.

— Слушать порядок движения! Общее командование сборным отрядом принимаю на себя. Каждая станичная команда остается под своим командиром и получает распоряжения через него.

Он обвел строй взглядом.

— Обозы идут совместно. Походное охранение выставляем общее, от всех прибывших отрядов. Передовой, тыловой и боковые дозоры подчиняются назначенным старшим независимо от станицы. При тревоге действуем сообща, сигналы для всех едины.

Овсянников развернул список и начал называть фамилии. Албазова и Бирюкова определили в передовой дозор от Лончаково, Поправко — от Платоно-Александровской команды.

Строй распустили, а через час из нашей станицы выступило около семидесяти человек.

Перед выходом я еще раз проверил снаряжение. За плечом висела берданка, а тщательно вычищенный «Ли-Метфорд» был оставлен на этот раз дома, на поясе — револьвер в закрытой кобуре и подаренный Архиповыми бебут.

Первыми ушли передовые дозорные. Среди них были Семен, Поправко, Албазов и еще несколько опытных казаков от разных команд. Следом двигались Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие. За ними попарно вытянулись реестровые казаки, команды приготовительного разряда и обоз. Белозеров отвечал за тыловое охранение.

Беркут явно застоялся без дела и то и дело норовил обогнать коня Прохора.

Рыжего я видел лишь изредка: он подъезжал к колонне, что-то докладывал Овсянникову и снова уходил вперед. Ближе к вечеру мы миновали безымянную протоку.

К сумеркам впереди показались крыши Венюкова. На въезде нас встретил урядник с несколькими казаками. Чуть погодя от станицы подъехала еще пятерка венюковских, среди которых я сразу узнал братьев Архиповых. Ермолай и Дмитрий спешились, оглядели прибывшую колонну и двинулись ко мне.

— Андрей! — громко окликнул Ермолай. — Здорово вечерял!

— Слава Богу, братцы, но какой вечерял, не до этого пока.

— И это решим! Ты тоже в Хабаровку на смотр собрался? — спросил Дмитрий.

— Так точно. И вы, как погляжу, готовитесь.

— А как же, — улыбнулся он. — Давай к нам на постой.

— Меня со своей командой разместить должны, — возразил я. — Как старшие распорядятся.

— Со старшими мы потолкуем, — отрезал Ермолай. — Разве обычая не знаешь? Коли у казака здесь родня или близкие люди, никто его за отдельный постой не осудит. А ты для нас не чужой будешь.

— Отказываться и не думай, — поддержал брата Дмитрий. — Вещи к нам отнесешь и ночевать останешься. Ежели своим понадобишься, сходишь, дела решишь и вернешься.

— Добре, — согласился я. — Коли старшие отпустят, спорить не стану.

— Никуда они не денутся, — уверенно заявил Ермолай. — Сейчас потолкуем с урядником, чтобы сразу записал тебя за нашим двором.

Размещением прибывших занялись венюковские урядники. Эпова, Овсянникова, Сухотина пригласили к себе станичные старшины. Реестровых казаков разобрали по куреням родственники, друзья и сослуживцы. Нашей команде приготовительного разряда выделили гостевой дом.

Меня поначалу тоже внесли в тот список, но Архиповы тут же перехватили распоряжавшегося постоем урядника. После недолгого разговора тот вычеркнул мою фамилию и приписал: «На постой к Архиповым».

Мой ранец и остальное добро братья забрали к себе во двор. Сам я пока остался с командой: требовалось помочь устроиться, разобрать места и дождаться дальнейших распоряжений.

Лошадей распределили по дворам и конюшням, а обоз поставили возле амбаров под караул.

Едва мы перенесли вещи в гостевой дом, к нам потянулись венюковские парни из приготовительного разряда. Сперва спокойно знакомились и присматривались друг к другу, потом пошли обычные подначки.

— Слыхали мы, козловские только на бумаге хорошо стреляют, — сказал плечистый Федот. — А как до дела доходит, кладут пули в белый свет как в копеечку.

— Зато, сказывают, ваши верхом ездят так, будто мешки с мукой к седлам примотали, —ответил Меренский.

— Наши в разведке любого козловского за пояс заткнут.

— Сперва найдите тот пояс, — хмыкнул Митька. — А то мимо пройдете и не заметите.

Спорили, чей округ лучше стреляет, ездит верхом и действует в разведке. Потом вспомнили килу.

— Весной сыграем округ против округа, — предложил Прохор. — Козловский против Казакевичевского. Тогда и выясним, кто чего стоит.

— Сперва на плацу разберемся, — усмехнулся Федот. — После можно и килой поспорить.

— По рукам, — ответил Прохор.

На том спор и завершился.

Архиповы приняли меня не как постояльца, а как старого друга. Беркуту отвели свободный денник, задали овса и сена. Меня накормили горячими щами и рыбным кругликом. Стася сидела напротив, расспрашивала о Лончаково и никак не могла наговориться. Долго не засиживались. Мне постелили на печи, и после промозглого перехода это место показалось барскими хоромами.

Утром отряд заметно вырос. К нам присоединились венюковские строевые казаки, местный приготовительный разряд, станичный урядник и две подводы Казакевичевского округа. Вместе с ними в Хабаровку ехали и братья Архиповы.

Из Венюкова выступили на рассвете. Передовой дозор усилили местными казаками, хорошо знавшими дорогу до Гленовской и переправу через Хор. Обозы соединили, но каждая станичная команда держалась отдельно. Общее руководство по-прежнему оставалось за Эповым.

Поначалу шли ходко, чередуя шаг с легкой рысью, однако вскоре дорога испортилась. Тракт нырял в низины, тянулся по шатким гатям и огибал заболоченные места. Подводы то и дело проваливались колесами в глубокие колеи. Казакам приходилось спешиваться, подталкивать телеги плечами или вытягивать их запасными лошадьми.

К Хору подошли только после полудня. У переправы колонна остановилась. Река в это время года была широкой и шибко студеной. Первыми на другой берег отправили передовых дозорных, затем начали переправлять остальных.

Переправа заняла несколько часов. Паром ходил от берега к берегу почти без остановки, но возле причала все равно скопились люди, кони и телеги. Лошади беспокоились, храпели и пятились при виде воды. Несколько раз подводы приходилось полностью разгружать, чтобы паром не оседал слишком глубоко.

Эпов переправился одним из первых и командовал на противоположном берегу. Овсянников остался у причала следить за очередностью, а Сухотин не покинул прежний берег, пока через реку не перевезли последнюю подводу и тыловой разъезд.

К вечеру колонна снова собралась и двинулась дальше, но прежнего темпа держать уже не получалось. Люди устали, кони выбились из сил, а до Гленовской оставалось еще несколько верст.

В станицу вошли в сумерках, проведя в пути почти двенадцать часов. Гленовские урядники ожидали колонну и заранее приготовили места для постоя. Старших разобрали члены станичного правления, реестровых казаков разошлись по дворам родственников, друзей, сослуживцев, команды приготовительного разряда разместили в сенных сараях. Часть людей осталась при обозе.

Вечеряли поздно и почти молча. Казаки наскоро поели, проверили оружие и улеглись, зная, что подъем будет еще до рассвета.

На следующий день мы покинули Гленовскую. Дорога стала заметно лучше. Заболоченные низины попадались все реже, тракт вышел на более сухую и открытую местность, и колонна пошла быстрее. Передовой дозор по-прежнему держался далеко впереди, зато подводы уже так часто не задерживали всех.

Ближе к вечеру, на подступах к Казакевичевой, нас встретил десяток казаков. Впереди на гнедом жеребце сидел окружной атаман, войсковой старшина Иван Федорович Аникин.

Передовой дозор первым подошел к встречавшим. После короткого доклада казакевичевский урядник поскакал навстречу нашей колонне. Эпов выслушал его, приказал подтянуть отставшие подводы и вместе с Овсянниковым и Сухотиным направился к Аникину.

Пока старшие совещались и расспрашивали друг друга о дороге, в колонне проверяли обоз, осматривали колеса и упряжь. После переправы через Хор несколько телег требовали починки.

Совет продолжался недолго. Аникин был старше Эпова по чину, поэтому с момента соединения команд общее управление переходило к нему. Эпов, Сухотин и другие начальники сохраняли руководство своими людьми, но должны были выполнять распоряжения войскового старшины.

Вскоре Аникин и Эпов проехали вдоль строя. Разговоры стихли.

— Слушай приказ! — громко объявил Аникин. — С этой минуты общее командование сводным отрядом принимаю на себя. Нынче становимся на ночлег в Казакевичевой. Завтра после утренней поверки выступаем в Хабаровку. Казакевичевская команда пойдет в голове колонны. Козловские займут середину и прикроют обоз. Платоно-Александровская команда поступает в тыловое охранение.

Объединенная колонна двинулась к станице. До Казакевичевой оставалось несколько верст, но после двухдневного пути и переправы через Хор даже это расстояние казалось немалым.

Дорога снова стала тяжелее. Колеи глубоко промерзли, колеса подвод то и дело застревали. На мостках через небольшие притоки лежала наледь. Казаки спешивались, брали лошадей под уздцы и проводили по одной, чтобы не поскользнулись.

К вечеру впереди показалась Казакевичева. Над крышами поднимался дым, а на берегу лежало несколько десятков перевернутых к верху дном лодок.

***

До Хабаровки от Казакевичевой оставалось уже недалеко. Первые версты тракт был таким же пустынным, как прежде, но чем ближе подходили к городу, тем оживленнее становилась дорога.

Сначала нас обогнала почтовая тройка.

Следом навстречу потянулись армейские повозки с провизией, одна даже под охраной отделения солдат во главе с унтером.

Дальше встречались торговцы, обозы, артели рабочих с лопатами и кирками. У дороги все чаще попадались рубленые дома, заимки и склады. Меж деревьями поблескивала река, а над дальним горизонтом поднимались клубы черного дыма. Где-то на Амуре и Уссури пароходы, видать, совершали последние рейсы перед ледоставом.

— Хабаровка, — негромко сказал Прохор, вытягивая шею.

За несколько верст над колонной прокатилось:

— Стой! Осадить! Всем оставаться на местах!

Старшие съехались к голове колонны. После короткого совета распоряжения разнеслись по строю. Казаки спешивались, подтягивали подпруги, поправляли чекмени и ремни. Все лишнее убирали на подводы. Кто-то чистил сапоги, кто-то счищал грязь с лошадиных ног.

Знаменосцы-хорунжие сняли чехлы, и на холодном ветру над строем взвились окружные знамена.

Вернулся передовой дозор и разошелся по своим частям. Семен подвел лошадь к обочине, наскоро счистил с ее ног налипшую грязь, пригладил мокрую гриву и только после этого занял место среди лончаковских.

— Ну как дорога? — спросил я, когда Рыжий оказался рядом.

— До самой Хабаровки было чисто, — ответил он, поправляя папаху. — Только народу впереди, словно на ярмарке. Гляди теперь, Андрюха, не заблудись там.

— Ничего. Если потеряюсь, буду твою рыжую башку в толпе искать!

— Ну ты чудной, — расплылся в улыбке Сема. — Я же в папахе!

— По коням! Равнение держать! — прогремела команда.

Колонна тронулась уже парадным порядком. Впереди шли старшие, за ними знаменосцы и реестровые казаки. Окружные части держали строй с равными промежутками, и со стороны весь отряд казался единым войском.

Хабаровка открылась за подъемом. На высоком берегу стояли длинные ряды домов, казармы, склады и казенные здания. Над крышами чадили печные трубы, у реки темнели мачты и силуэты пароходов.

Сотни подков разом зазвенели по промерзшей дороге. Горожане останавливались на обочинах. Бабы крестились, мастеровые снимали шапки. Мальчишки бежали рядом с колонной, считали казаков и пытались угадать, кто откуда прибыл.

Я огляделся, насколько позволял строй. Еще недавно каждая команда держалась особняком и подначивала соседей по поводу и без. Теперь же все мы шли одним строем.

В Хабаровку входили части нового Уссурийского казачьего войска.

Глава 4. Войсковой смотр

Военный городок встретил нас повсеместной стройкой и криками распорядителей. Прибывших разводили по местам, согласно округам, по казармам оставшихся от Уссурийского пешего батальона, ранее входящего в Амурское казачье войско.

— Козловский округ — к третьей казарме!

— Казакевичевским занимать вторую!

— Платоно-Александровский округ — за конюшнями, ближе к обозному двору в первую!

Люди смешивались, снова расходились, искали своих. Подводы вставали поперек дороги, коноводы пытались вывести лошадей из толчеи, писари перекликали прибывших по спискам.

Реестровых казаков размещали в казармах. Команды приготовительного разряда отвели в длинное помещение с двухъярусными нарами. Для нашей лончаковской пятерки Гордеев сразу вытребовал отдельный угол.

— Они одной командой выступают, — объяснил он дежурному уряднику. — Значит, и располагаться должны вместе, чтобы утром не искать их.

Нам выделили нары у дальней стены. Прохор сразу занял крайнее место, откуда хорошо просматривались дверь и проход.

— Здесь складываем пожитки, — распорядился он. — Оружие в пирамиду, ничего не раскидывать и рты не разевать!

— Прямо как Степан Анисимович, — усмехнулся Меренский.

— Вот и слушайся, коли понимаешь, зачем это!

Коней развели по конюшням, выставили суточный наряд, отвечавших за воду в поилках и общую чистоту. Беркуту достался денник рядом с козловскими лошадьми. Я сам расседлал его, проверил спину и ноги, а потом объяснил дежурному как Беркут ведет себя с чужими конями.

— Не изволь беспокоиться, вьюнош, — наконец не выдержал он. — Не первый год лошадей вижу.

— А этого впервые.

— До завтра не испортим, помяни мое слово.

Обозы поставили в отдельном огороженном дворе. Караул назначили из казаков всех прибывших округов. Атаманов, старших урядников и писарей вызвали на вечерний инструктаж.

Овсянников перед уходом построил лончаковских.

— До окончания смотра из расположения не отлучаться. За опоздание к построению спрошу со старших команд. Кабаки, трактиры и прочие злачные места нынче не для вас. Уразумели?

— Уразумели, господин атаман!

Семен разместился с реестровыми лончаковскими казаками. Договорились с ним встретиться после утреннего построения.

Вечером мы с Прохором устроили последнюю проверку: осмотрели чекмени, ремни, кобуры и сапоги, проверили оружие. Я еще раз перелистал документы команды: списки, ведомость имущества, разрешение на участие в смотре и бумаги на оружие.

На сам смотр реестровые должны будут выводить коней без полного переднего и заднего вьюка, без недоуздка. На нынешнем сборе будет отдельная проверка походной справы, чтобы увидеть, готово ли новое войско не только красиво пройти перед начальством, но и сразу выступить в поле по приказу. Потому имущество, которое обычно укладывалось в переметные сумы, велели держать отдельными комплектами при обозе и по команде разложить перед комиссией.

Меренский подошел, зевая.

— Все проверили уже по три раза. Может, спать станем?

— Станем, — ответил Прохор. — И поднимут нас затемно, братец, имей это в виду.

Мы разошлись по нарам. В помещении еще долго гудели голоса. Малолетки из разных округов спорили, кто завтра покажет лучший результат, сравнивали коней и хвастались наставниками. Никто из нас прежде такого сбора не видел. Завтра предстояло выяснить, чего мы в действительности стоим: для нового войска это был первый большой смотр.

Над казармами еще висел предрассветный туман, когда за окном протрубили подъем.

Помещение мгновенно ожило. Кто-то свалился с верхних нар, кто-то в темноте искал сапоги, кто-то уже застегивал чекмень. Наша пятерка собралась быстрее соседей.

На большой плац за Хабаровкой выходили округ за округом.

Козловские заняли середину строя. Справа стояли казакевичевские, за ними Пашковская и другие станичные команды. Слева расположились реестровые казаки Платоно-Александровского округа. Приготовительные разряды строились отдельно; наши шеренги замерли на фланге.

Над конными рядами тянулся лес винтовочных стволов. Сотни казаков и лошадей. Одинаковые темно-зеленые чекмени, желтые лампасы, папахи, фуражки. На ветру, удерживаемые хорунжими, колыхались окружные знамена.

Лончаково казалось крохотной горстью среди этой массы. Даже весь Козловский округ был лишь частью собравшейся силы.

До этого новое войско существовало для меня лишь в указах, приказах и речах начальства. Теперь оно стояло перед глазами.

К трибуне вышли офицеры из Хабаровки и Владивостока, представители военного ведомства.

Чуть позже появились Приамурский генерал-губернатор барон Андрей Николаевич Корф и военный губернатор Приморской области, наказной атаман Уссурийского казачьего войска Павел Федорович Унтербергер.

Над плацем прокатилась команда:

— Смирно!

Выслушав короткий доклад наказного атамана, Корф кивнул, и Унтербергер выехал вперед. Высокий, сухощавый, в парадном мундире, он уверенно держался в седле.

— Здорово были, казаки!

— Здравия желаем, ваше превосходительство! — грянуло над плацем.

Ответ прокатился по полю и вернулся обратно глухим эхом.

Унтербергер говорил недолго, без лишних красивостей.

— Уссурийское казачье войско учреждено не ради отличий в форме и нового названия. Нам с вами, братцы, доверен огромный и беспокойный рубеж отечества. Здесь предстоит не только охранять границу, но и осваивать край, строить станицы, растить семьи, прокладывать дороги и укреплять державу.

Он обвел взглядом строй.

— Отныне на нас большая ответственность. Судить о нашем войске на Уссури станут по делам нашим.

В строю стало еще тише.

— В бою вы должны не потерять голову и не бросить товарища, чтобы выполнить поставленную задачу. Именно это сегодня и проверим, — Унтербергер поднял руку.

— Объявляю войсковой смотр открытым!

Над плацем покатилось громовое, слаженное:

— Ура! Ура! Ура!

Сначала пошел собственно строевой смотр. Округа один за другим проводили перед комиссией. Полного походного вьюка на седлах не было, а недоуздки, как и полагалось на смотре, сняли.

По команде казаки спешились и выстроились каждый слева от своего коня, держа повод и не давая лошадям тянуться друг к другу. Проверяющие шли вдоль рядов медленно. Смотрели, как сидят чекмени, целы ли ремни и портупеи, начищены ли сапоги. Винтовки перед осмотром разряжали; офицер проверял затвор, патронник и канал ствола. У лошадей ощупывали спину и холку, глядели копыта и подковы, рукой проверяли подпруги, путлища, стремена, уздечки и чумбуры.

Потом началась та самая часть, ради которой обозные с утра таскали к плацу пронумерованные свертки. Перед каждым казаком расстилали попону и на ней выкладывали походную справу — не как она лежала в сумках, а по порядку, чтобы комиссия видела все и сразу. Получилось почти как на ярмарочном прилавке, только вместо товаров — все, что потребно казаку в походе.

В один ряд шла запасная одежда: рубаха и нижние брюки, шерстяные чесанки, вторые шаровары и легкая сменная обувь. Рядом лежали полотенце, кусок мыла, платяная щетка, сукно для починки мундира и небольшая сумка с иглами, нитками, шилом, пуговицами и крючками. Отдельно — мешочек с принадлежностями для чистки винтовки и перевязочный пакет.

Дальше шло походное хозяйство: котелок, ложка, сухари, крупа, соль, чай с сахаром. Конскую часть проверяли не менее придирчиво: торба, аркан, прикол или коновязная привязь, саква с овсом, сетка для сена. Особо смотрели запас для подковки — две подковы, шестнадцать гвоздей и шесть винтовых шипов. Боевые патроны, не вошедшие в патронташ, тоже считались по ведомости.

У нашего козловского казака Сашки Смолина через два места от Семена старший урядник поднял запасную подкову, повертел в ладони и спросил:

— Гвоздей сколько?

— Шестнадцать, господин урядник.

— Шипов?

— Шесть.

— Показывай.

Казак высыпал железо на край попоны. Урядник быстро пересчитал, кивнул и пошел дальше.

На другом ряду проверяющий заставил снять седло с вороного мерина: подушка лежала криво, а на холке уже намечалась потертость. Замечание тут же занесли в журнал. Правильно: с натертой спиной конь далеко не уйдет, как бы красиво ни блестела на казаке вся справа.

Когда комиссия закончила обход, раздалось: «Справу убрать!» Имущество собрали обратно в седельные сумы. Лишь после этого дали следующую команду:

— В седло! Округам выдвигаться на поле согласно очередности!

Над площадью прокатилось ржание, зазвенели стремена. Округа один за другим вытягивались в колонны по два и уходили за город, где подготовили полосу препятствий, мишени и площадку для рубки.

Мы последовали за ними и разместились у ограждения на краю. Отсюда хорошо просматривалась почти вся полоса: походная дорога с канавами и жердями, водяная промоина, рубеж для стрельбы и длинный ряд связок лозы.

Сначала перед комиссией показали движение в строю. Окружные команды шли походной колонной, по сигналу разворачивались во фронт, перестраивались в лаву, снова смыкались. Потом объявили внезапную тревогу: казаки разбирали коней и в установленном порядке выдвигались к условному месту сбора.

Только затем начались полевые испытания.

Казаки уходили в разведку, передавали донесения через конных связных и действовали против условного заслона. Следом началась скачка по пересеченной местности.

Я отметил, что Ермолай Архипов отлично прошел полосу. Его гнедой легко взял жердь, не замешкался перед канавой и уверенно перескочил водяную промоину. До финишного флажка Ермолай дошел без потери темпа.

У одного казакевичевского на крутом повороте ослабла и стала сползать подпруга. Дмитрий Архипов заметил первым, придержал своего коня и подъехал сбоку. Вдвоем они быстро поправили седло и вернулись в строй.

— Правильно сделал, — заметил Бортеньев. — Другой бы мимо проскочил, лишь бы свое время не потерять.

— За такое тоже баллы дадут, — сказал Прохор. — Здесь ведь не одних лошадей проверяют.

В рубке лозы отличился Поправко. Лишней лихости не выказывал, рассчитывал каждый удар, и очередная связка неизменно падала наземь.

Семен участвовал в разведочных испытаниях. Его группе надлежало обнаружить условный обоз, определить число охраны и вернуться с донесением, не столкнувшись с выставленным заслоном.

Рыжего я почти не видел. Один раз мелькнула его папаха среди кустов на дальнем краю поля, а через четверть часа Семен уже докладывал старшему, а тот заносил результат в журнал.

— Наш Сема опять по кустам прополз, — усмехнулся Меренский.

— Он там как дома, — ответил я.

Испытания шли одно за другим. После проверки пластунов начались стрельбы. Комиссия особо отметила исправность оружия и подготовку Козловского округа.

Наконец реестровых отвели к коновязям, чтобы дать людям и лошадям роздых.

Наступила очередь приготовительных разрядов.

От Козловского округа на поле вышла наша пятерка: Прохор Мельников, Александр Меренский, Дмитрий Медведовский, Илья Бортеньев и я.

Семен наблюдал за нами со стороны. Овсянников стоял рядом с Эповым.

Для приготовительного разряда порядок был короче. Полного военно-походного комплекта с нас не требовали — мы еще не реестровые служаки. Но строевую справу проверили не менее придирчиво: документы, ремни, оружие, патроны, кобуры и ножи, затем сбрую, подпруги, копыта и подковы. Содержимое командных сум сверили с ведомостью и несколько вещей велели показать выборочно.

Задержались лишь у моего револьвера и бебута Архиповых.

— «Смит-Вессон» исправен, — заключил офицер, возвращая оружие. — Кинжал кубачинской работы?

— Так точно, это подарок.

— Добрая вещь.

После осмотра нам выдали пакет и схему. Требовалось пройти обозначенный участок, обнаружить условного противника, доставить донесение и не угодить в засаду.

Прохор уверенно повел пятерку вдоль опушки. Мы двигались короткими перебежками, осматривали складки местности и не кучились. Почти у самой ложбины посредник поднял руку и указал на Мельникова:

— Старший убит!

Прохор молча остался лежать там, где его настигла условная пуля, а Меренский принял командование на себя:

— Команда, залечь! Опушку наблюдать! Без приказа не двигаться!

Мы растянулись вдоль неглубокой канавы. Впереди слишком уж ясно читался след: надломленная ветка, отпечатки сапог и примятая трава, ведущая к ложбине.

След шел почти прямой дорожкой, а птицы в той стороне вели себя как ни в чем не бывало. Зато левее, возле неприметной тропы, сойки перелетели с дерева на дерево и внезапно смолкли.

— Саня, — тихо окликнул я. — След ложный, нас туда нарочно затягивают.

Меренский не стал спрашивать, откуда я это взял, а только кивнул.

— Митька, остаешься здесь. Наблюдай за ложбиной. Увидишь движение — не лезь, дай сигнал. Остальные за мной, обходим слева.

Мы поползли в обход. Учебную засаду увидели сбоку: трое казаков лежали за валежником, держа под прицелом ложный след. Меренский вывел нас во фланг, забрал лежавший у засады условный пакет и продолжил маршрут.

Со стороны наблюдателей донесся голос Семена:

— Увидел все-таки. Я уж думал, поведутся на эту дорожку.

— Не мешай людям работать, Бирюков, — осадил его Овсянников.

После завершения полевого испытания Прохор вернулся в строй.

Следом проверяли наблюдательность и умение определять расстояние. Медведовский назвал дистанцию до сосны и ошибся всего на два шага, а потом первым заметил спрятанный под корягой сверток. Нам за это добавили балл.

Стрельба прошла без неожиданностей. Прохор и Бортеньев уверенно отработали по винтовочным мишеням, Меренский тоже закончил без промахов. Я стрелял из револьвера: не торопился и уложил все пули кучно.

Казакевичевские оказались немного быстрее.

При выносе условного раненого нам достался Митька. Бортеньев быстро наложил повязку и организовал переноску. Мы забрали не только Медведовского, но и его винтовку, патроны, суму с донесением и документами.

Посредник отдельно отметил:

— Козловские раненого выносят, оружие и донесение не бросают. Правильно.

Конное испытание мы прошли достойно. Однако лошади казакевичевского приготовительного разряда были лучше подобраны, да и всадники оказались опытнее. На участке с развевающимся полотнищем конь Меренского шарахнулся в сторону. Саня удержался в седле, но потерял несколько секунд.

Перед последним состязанием казакевичевские опережали нас на один балл.

Финальным испытанием, которое должно было определить победителя, стал ножевой бой.

На столе лежали деревянные учебные клинки. Кромки натерли мелом, чтобы оставались следы попаданий.

Нам разъяснили правила:

— Требуется обезоружить противника либо обозначить поражение. После команды «стой» немедля прекратить бой. Продолживший атаку будет снят с испытания независимо от результата.

От Казакевичевского округа вышел рослый малолеток лет восемнадцати. Он выше меня на полголовы и шире в плечах. По тому, как легко вращал деревянный нож, было видно, что дело это знал не понаслышке.

— Федот Мартынов, — шепнул Архипов Семену. — На кулачных боях редко проигрывает.

От нашего округа вызвали меня.

Я снял чекмень и пояс, отдал Прохору и, оставшись в рубахе, вышел в круг.

Федот окинул меня взглядом и усмехнулся. Наверняка решил, что задавит силой.

— Начали!

Он бросился вперед без раскачки. Широко ударил сверху вниз, тут же нанес второй удар, напором пытаясь вытеснить меня к черте.

Я ушел в сторону, но отвечать не стал. Федот продолжал теснить, работая короткими рывками и каждый раз возвращая нож к груди.

Третий удар я едва не пропустил. Деревянный клинок свистнул у самой рубахи. Следующий все же зацепил плечо, оставив меловую полосу.

По краю круга зашумели казакевичевские.

— Дожимай, Федот!

Противник решил, что почти победил, ускорился и стал сильнее вкладываться в удары.

Память Добрецова подсказала: силой с ним тягаться не стоит. Надо дождаться момента и перехватить руку с ножом.

Федот ударил справа. Я отступил позже, чем следовало, и деревянный нож скользнул по рукаву, оставив еще одну белую черту. Теперь соперник окончательно уверился в своем превосходстве.

— Чего пятишься? — выдохнул он.

Я позволил ему прижать меня почти к самой границе круга.

Федот занес нож для очередного удара сверху, но в этот раз я не отступил, а шагнул под его руку. Левой перехватил запястье, правым плечом врезался в грудь, зацепил стопой ближнюю ногу и всем корпусом провернул соперника через себя.

Федот потерял равновесие. Вооруженная рука оказалась вывернута. Он попытался удержать нож, но я ударил его кистью о свое колено.

Деревянный клинок выпал в пыль.

Федот повалился на спину. Я свободной рукой подхватил его нож и остановил меловую кромку у самого горла.

Над плацем стало тихо.

— Стой! — скомандовали нам.

Я тут же убрал клинок и отступил назад.

— Победа Козловского округа!

Тишину разорвали крики.

— Любо!

— Ай да Громов!

Прохор подскочил первым и хлопнул меня по спине. Меренский с Митькой заорали от радости.

Я подал Федоту руку. Он помедлил, но все же принял помощь и поднялся.

— Ловко ты, — признал он сквозь зубы. — Не ожидал.

— Потому и попался.

Победа вывела Козловский округ на первое место, всего на один балл впереди Казакевичевского.

После завершения испытаний все команды снова построили на плацу.

Перед строем вышел офицер комиссии и развернул ведомость.

— По совокупности результатов первое место в войсковом смотре занимает Козловский округ. Казакевичевский округ уступил с минимальным отрывом и также показал отличную подготовку.

Отдельно назвали нашу пятерку.

Мельникова отметили за уверенное командование. Меренского — за своевременное принятие руководства после условной гибели старшего. Медведовского — за наблюдательность и точное определение расстояний. Бортеньева — за помощь раненому и сохранение оружия. Меня — за обнаружение ложного следа, стрельбу и ножевой бой.

Реестровые казаки Козловского округа получили похвалу за исправность оружия и общую подготовку.

Затем выступил представитель войскового управления.

— По распоряжению его высокопревосходительства Приамурского генерал-губернатора генерала-лейтенанта барона Андрея Николаевича Корфа Козловскому округу выделяется войсковое пособие в размере двухсот рублей серебром.

По строю прошел одобрительный гул.

— Средства предназначаются на устройство учебного стрельбища, изготовление мишеней, приобретение патронов для учебных стрельб, ремонт оружия и снаряжение приготовительных разрядов.

Эпов вышел вперед и принял свидетельство на выдачу денег из войскового казначейства.

Потом нас пятерых вызвали из строя. На покрытом сукном подносе лежали небольшие посеребренные фляги. На одной стороне была выгравирована надпись: «Уссурийское казачье войско». На другой: «Войсковой смотр. Хабаровка. 1889».

— Это личный подарок генерал-губернатора участникам победившей команды, — объявил офицер. — Не государственная награда, а память о первом большом смотре нового войска.

Каждому вручили по фляге. Я повертел свою в руке, сунул за пазуху чекменя и вернулся в строй.

Все уже решили, что церемония окончена. Однако офицер комиссии взял другую папку и развернул наградную ведомость.

— Казак Громов Андрей Васильевич, выйти из строя!

Я шагнул вперед.

Перед строем стояли Корф и Унтербергер. Барон негромко сказал что-то губернатору, и тот подозвал меня жестом. Офицер начал зачитывать представление.

— За мужество, проявленное при обороне русского форта Новая Москва в Абиссинии. За спасение русских подданных от расправы. За овладение иностранным судном ради спасения приговоренных к смерти соотечественников и возвращение их под защиту Российской империи. А также за бдительность и самоотверженность при раскрытии убийства гвардейского ротмистра Резанова на борту парохода Добровольного флота «Кострома» …

Весь строй смотрел на меня. О награде объявили еще в Лончаково, но сама медаль только теперь добралась до Хабаровки.

Генерал-майор Унтербергер принял с подноса серебряную медаль «За храбрость» третьей степени на Георгиевской ленте и собственноручно приколол ее к моему чекменю.

— Служи честно, Андрей Громов.

— Рад стараться, ваше превосходительство! — отчеканил я так, что зазвенело в ушах.

Следом вынесли шашку в простых кожаных ножнах с серебряным прибором. Работа отменная, без лишней вычурности. На устье серебром вывели мои инициалы.

— Подарок от генерал-губернатора Корфа, — пояснил офицер.

— За проявленное мужество и образцовую службу.

Я принял оружие обеими руками, поклонился барону и громко выкрикнул:

— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство!

— Скажите несколько слов, — предложил Унтербергер.

Горло внезапно пересохло. Я повернулся к замершему плацу и посмотрел на строй.

— Рад стараться за Веру, Царя и Отечество! — голос слегка охрип. — Только не я один достоин этой награды. Она принадлежит и тем, кому не суждено было вернуться домой из Новой Москвы.

Несколько мгновений над плацем стояла тишина.

Потом строй грянул:

— Любо!

Я вернулся на место, приложив руку к медали на груди.

Следом вызвали Семена.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. По распоряжению Корфа Сема получил такую же шашку с серебряным прибором за мужество при защите русских поселенцев в Сагалло.

Церемония продолжалась еще около получаса. Награды получили многие казаки: за беспорочную пограничную службу, отражение хунхузских налетов, спасение товарищей.

Наконец офицер раскрыл последний футляр.

— Атаман станицы Лончаково Огородник Денис Иванович!

Огородника в Хабаровке не было. Наградное представление зачитывали в его отсутствие.

Дениса Ивановича наградили Георгиевским крестом за руководство обороной Лончаково, отражение крупного хунхузского нападения, личное мужество и продолжение командования после ранения. Отдельно упоминались годы службы, укрепление станицы и забота о людях, но основанием для награды было именно боевое отличие.

Футляр и наградной лист под расписку принял Овсянников.

— Вручите лично, — сказал Унтербергер.

— Так точно, ваше превосходительство.

На этом церемония завершилась.

Над плацем разом прокатились команды. Округа один за другим снимались с места, уводили коней, приготовительные разряды выстраивались возле наставников.

Я еще раз глянул на серебряную медаль. Семен наполовину обнажил подаренную шашку и придирчиво осматривал клинок.

— Добрая сталь, — заключил он. — Не бутафория какая для парадов.

— Убери, пока урядник не увидел. Прямо на плацу он обнову испытывать вздумал.

Рыжий нехотя вернул шашку в ножны.

Мы уже собирались идти к своим, когда дорогу нам преградил молодой штабной писарь.

— Казаки Громов и Бирюков?

— Они самые, — отозвался Семен.

— Велено обоим немедля явиться в штаб. Следуйте за мной.

Мы переглянулись. Прохор, стоявший неподалеку, вопросительно поднял брови.

— Ступайте, — разрешил Овсянников, услышав приказ. — Как освободитесь, сразу в расположение.

Писарь провел нас через опустевший край плаца к длинному зданию. У крыльца дежурили двое казаков. Из-за закрытых дверей доносились голоса офицеров, звон посуды и шелест бумаг.

На втором этаже писарь остановился возле небольшой приемной.

— Обождите здесь.

Он скрылся за дверью, но почти сразу вернулся.

— Заходите.

Я переступил порог и замер.

У окна, заложив руки за спину, стоял дядька и едва заметно нам улыбался.

— Ну, здорово дневали, братцы.

— Слава Богу, Исмаил... — начал было Рыжий.

Дядя поднял палец к губам и покосился на дверь.

— Здесь без имен.

— А вы давно в Хабаровке? — спросил я.

— Прибыл вчера вечером из Владивостока.

Он открыл боковую дверь и пропустил нас в тесную комнату. Здесь стояли стол, три стула и запертый книжный шкаф. Единственное окно выходило во внутренний двор.

Аркадий Игнатьевич дождался, пока мы войдем, запер дверь и кивнул на подаренные шашки.

— Сразу внесу ясность. Это не Георгиевское оружие и не орденская награда. Ценные подарки от генерал-губернатора Корфа. Вещь почетная, но другого порядка.

— Нам и этого за глаза, — сказал Семен, снова вытаскивая клинок на ладонь и проверяя сталь.

— Барон Корф высоко оценил работу особых поисковых команд, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — В том числе вашей тройки. Открыто награждать за Ульму нельзя, поэтому награждение провели за Сагалло.

Он сел за стол.

— Краткое шифрованное донесение по операции уже ушло в Петербург. Полный пакет с картами Блейка, показаниями задержанных и описанием контрабандной сети отправят в Главный штаб ближайшей почтой.

Семен убрал шашку в ножны.

— Значит, шашка все-таки не только за Новую Москву?

— За Новую Москву тоже. А вот еще награда, — ответил дядя.

Он раскрыл денежную ведомость. Напротив наших фамилий стояли суммы.

— За операцию в Ульме и предотвращение большой диверсии вам назначена премия. Бирюкову, Громову и Морозову по пятьдесят рублей серебром.

Мы расписались и получили два запечатанных пакета.

— Деньги Ильки останутся у меня, — сказал дядя. — Отправлю через Козловское окружное правление. Получить он должен лично после выздоровления и расписаться.

Аркадий Игнатьевич убрал ведомость в папку и поднялся.

— Поздравляю, Андрей. Заслужил. Василий бы тобой гордился.

— Благодарствую, дядя.

Он пожал мне руку, затем кивнул Семену:

— И тебя поздравляю с шашкой, Семен Трофимович. Береги ее и носи с честью.

— Непременно, Аркадий Игнатьевич.

— Все, ступайте к своим. До вечерней поверки времени не так много.

Мы попрощались и вышли из кабинета. Уже в коридоре я достал памятную флягу и протянул Семену.

— Держи, Сем.

— Ты чего удумал? Твоя ж награда.

— Это за смотр подарок. А мне сегодня и без того серебра отвесили.

— Не возьму, это ж как же.

— Сема, не дури. У меня вот медаль останется. А фляга будет у тебя на память о Хабаровке.

Семен помолчал и все-таки принял подарок.

— Добре, Абиссинец, — Семен убрал ее за пазуху.

До вечерней поверки оставалось несколько свободных часов. Поправко собирался пройтись с нами по Хабаровке, но его перехватили казаки Платоно-Александровского округа.

— Бывайте, братцы, — развел руками Виталий Андреевич. — Не судьба сегодня погулять.

Мы с Семеном отправились вдвоем.

Торговые ряды Хабаровки встретили шумом. Первым я купил темно-зеленое сукно и отдельный отрез желтого на лампасы. Потом долго выбирал фланель для теплого исподнего и подкладки: проверял на свет, тер край между пальцами.

Семен наблюдал с интересом.

— Гляди-ка, уже и ткань щупаешь, как купчиха на ярмарке.

— Когда жениться надумаешь, тоже научишься.

— Я женюсь на той, которая сама все это покупать станет.

— Это ты про Нюрку или Сайну?

— Пока не решил.

— А они, главное, обе сидят и тебя дожидаются.

Рыжий усмехнулся и направился к соседнему прилавку.

Я докупил остальное по списку. Для Саши отдельно взял синее сукно на зимнюю кофточку и хороший отрез мягкой фланели на подкладку.

Отдельно ткань для маскировочной одежды.

У лавки с серебром я заметил простой наперсток с узором. Рядом лежали костяные игольники.

Вспомнил, как Саша работала над пятнистой справой, перебирала иглы и ворчала на плохую нитку. Купил наперсток и небольшой игольник.

Возле скорняжной лавки Рыжий застрял надолго. Когда я вошел, он стоял перед коротким полушубком, крытым темно-зеленым сукном с черным мерлушковым воротником, нарядный, но не крикливый.

— Сколько просит? — спросил я.

— Словно за барскую шубу, ирод. Торгуюсь вот.

Скорняк всплеснул руками:

— Да что вы, господин хороший! Работа отменная. Овчина выделана мягко, воротник — мерлушка, сукно привозное.

Семен сбил цену почти на треть и в конце концов купил полушубок. Я осмотрел его обнову.

— В засаду в таком не пойдешь. За версту видать.

— Не в засаду это, а к Сайне в гости в нем пойду. Пусть знает, что к ней не какой-нибудь оборванец свататься собрался.

Все покупки мы упаковали в узлы и двинулись к казармам.

Уже по дороге я заметил человека, который сопровождал нас почти от самых суконных рядов.

Неприметный мужчина в сером сюртуке сперва стоял возле лавки с тканями. Когда мы двинулись к скорняку, он оказался у табачного прилавка, потом мелькнул на перекрестке и возле двора извозчиков.

Само по себе ничего странного: в торговых рядах разного люда хватало. Только этот ничего не покупал.

Он действовал очень подозрительно. Не приближался, не смотрел прямо, не маячил постоянно за спиной. То отставал, то появлялся впереди. Когда я останавливался, он тоже находил повод задержаться: разглядывал товар, поправлял сапог или заговаривал с приказчиком.

Я подал Семену условный знак, проведя большим пальцем по краю пояса.

— Вижу, — произнес он, будто продолжая прежний разговор.

У торговых рядов мы разошлись.

Я пошел дальше по открытой улице. Семен растворился среди грузчиков, чтобы обойти квартал с другой стороны.

Наблюдатель пошел за мной.

Я намеренно свернул к складам. Между пакгаузами тянулись узкие проходы, людей стало меньше. Рядом пристань и несколько путей отхода; над проходами навесы, где мог скрываться второй наблюдатель.

Человек в сером сюртуке держался далеко. Я миновал склад с бочками, свернул за угол и остановился у разбитого окна, будто поправлял сапог. В мутном стекле отражался проход.

Наблюдателя не было.

Либо потерял меня, либо передал другому.

Я медленно выпрямился и пошел дальше. Справа темнел открытый дверной проем. Внутри на миг мелькнул ствол.

Стрелка я заметил слишком поздно.

Он стоял в глубине склада у внутренней стены. В руке короткий револьвер с массивным барабаном, похожий на английский «Бульдог». До него было не больше пяти шагов.

Ствол смотрел аккурат мне в грудь.

Я только начал уходить с линии огня, когда из бокового прохода вылетел Семен.

— Андрей!

Рыжий бросился между нами.

Грохнул выстрел.

Удар развернул Семена и швырнул к стене склада. Он врезался плечом в доски и начал оседать.

Стрелок снова вскинул револьвер, но я рванулся вперед. Второй выстрел ушел мимо.

Выхватить револьвер я не успевал. Ударил нападавшего по запястью, отвел ствол в сторону, шагнул вплотную и левой перехватил его предплечье.

Он попытался ударить свободной рукой. Я пропустил кулак мимо головы, развернулся корпусом и всадил бебут снизу под ребра.

Стрелок отшатнулся, выронил револьвер и стал оседать, вцепившись пальцами в клинок.

О смотре и наградах я забыл мгновенно. В конце переулка мелькнул человек в сером сюртуке. Он обернулся, встретился со мной взглядом и исчез между складами.

Я мог кинуться за наблюдателем, но Семен лежал у стены. Опустился рядом с ним на колени.

По левой стороне груди расползалось темное пятно. Семен дышал тяжело, прерывисто.

— Врача сюда! — заорал я.

Из-за угла выглянул грузчик. Увидев кровь, он замер.

— Беги за караулом и лекарем! Живо!

Он сорвался с места. Из соседнего склада стали выходить люди. Кто-то крестился, кто-то бросился за помощью.

— Держись, Сема. Сейчас все будет. Слышишь?

Семен с трудом открыл глаза. В уголках губ появилась едва заметная улыбка.

— Главное, тебя уберег, братишка…

Глава 5. Телеграфная неразбериха

Глаза Семена закрылись. Я тут же прижал пальцы к его шее. Пульс частый, но ровный. Он был жив, только дышал тяжело, хватая воздух короткими глотками.

Я стянул с него берданку и положил на землю. Мой окровавленный бебут лежал возле убитого.

Распахнул чекмень Семена, на левой стороне груди по рубахе расползалось темное пятно. От него резко пахнуло вином. Черт возьми, это была не кровь!

За пазухой лежала подаренная мной фляга. Свинцовая пуля пробила переднюю стенку, но заднюю не осилила. Металл глубоко вмяло внутрь, саму флягу хорошо так сплющило, ага! Вон под углом прошла, иначе бы прошило и вторую стенку. Из пробоины вытекали остатки вина, смешиваясь с кровью.

На боку наливался багровый кровоподтек. Кожу возле ребра рассекло острым краем пробитого металла, но пулевого ранения не было.

Я выдохнул. Неужто само провидение подсказало мне сегодня подарить Семе эту флягу?

Удар, конечно, был знатный. Ребро от такого могло треснуть, да и внутренности тряхнуло хорошенько.

Я осторожно вытащил флягу. Семен захрипел, попытался вдохнуть глубже и скривился.

— Сема, слышишь меня?

Рыжий приоткрыл глаза.

— Чего так орешь?.. Чай не оглох еще.

— Дышать можешь?

— Ежели б не мог... не отвечал бы.

Он попытался усмехнуться, но тут же закашлялся.

— Тихо, не надрывайся.

— Фляга... цела?

— Тебя сейчас только это тревожит?

— Подарок все-таки.

Я поднял искореженный подарок и показал ему.

— Эх... — Семен скосил глаза на пробоину. — Гожая вещь была. Да и за коньяк этот двугривенный отвалил. Хотя чего это сразу была? Дырку запаяем, вмятину выправим.

— В ней же пуля сидит.

— Значит, будет немного тяжелее. Напоминать станет об этом дне. А пулю вытащим, чтобы свинец вкус вина не портил, — попытался улыбнуться он.

Я усмехнулся. Раз балагурит, значит, на тот свет пока не собирается. Снова прижал ладонь к рассечению и обернулся к людям, собирающимся у дверей склада.

— Лекарь где?!

— Послали уже! — отозвался бородатый грузчик. — Скоро будет!

— Чистую тряпицу дайте, люди добрые!

Приказчик в длинном фартуке метнулся в пакгауз и вскоре вернулся с куском чистого холста. Я сложил ткань в несколько раз и прижал к ране.

Семен попытался помочь, но рука дрожала.

— Не трогай, сам подержу.

— Что я тебе, дитя малое?

— Зачем ты полез-то, Сема?

— А что мне оставалось? — Он глянул на меня с удивлением. — Стоять и смотреть, как тебя пристрелят?

— Мог бы крикнуть.

— Так кричал и так, али не помнишь.

— Мог из берданки пальнуть.

— Не успевал, она же за спиной висела.

Он перевел дыхание и добавил:

— Вот и закрыл тебя, невелика наука. Ты бы на моем месте так же сделал.

Спорить было бессмысленно, ведь он был прав.

Со стороны пристани донеслись свистки, следом загрохотали сапоги. В проходе появились трое городовых, за ними в переулок вбежал военный патруль: унтер и четверо солдат с берданками.

Старший городовой окинул взглядом мертвеца у дверей, нас с Семеном и разбросанное оружие. Рука его тут же легла на револьвер.

— Всем оставаться на местах! Оружие не трогать!

— Лекаря сперва позовите, — ответил я, не убирая ладони от раны Семена.

— Уже вызвали. Руки держите на виду!

— Одной рукой я рану закрываю.

Городовой оценил положение и указал напарникам:

— Оружие собрать.

Один поднял мой бебут, второй подобрал револьвер нападавшего. Открыл барабан и показал старшему:

— Две каморы пустые. Порохом еще несет.

— Берданки чьи? — спросил старший.

— Наши. Эта моя, вторая Семена.

— Револьвер при вас имеется?

— В кобуре.

— Медленно достаньте и положите на землю.

Я расстегнул клапан, вынул револьвер, держа двумя пальцами за рукоять, и осторожно опустил рядом.

Унтер шагнул ближе. Его взгляд задержался на серебряном приборе наградной шашки у меня на боку.

— Шашку тоже снимите.

Я отстегнул портупею и положил ножны на землю. Городовой прибрал все к остальному оружию.

— Кто стрелял?

Я кивнул на убитого:

— Он, дважды стрелял.

— Кто его кинжалом ударил?

— Я.

— Еще кто-то был тут?

— Был. Хлыщ в сером сюртуке. Ушел меж складов, как стрельба началась.

Старший обернулся к одному из подчиненных:

— Савельев, к пристани! Передай постам, нужно задержать мужчину в сером сюртуке. Лет сколько? — Обернулся он ко мне.

— Издали не разобрал. Не старик, рост средний, худощавый.

Савельев повторил услышанные приметы и побежал к пристани.

— Свидетели есть? — спросил старший.

Люди у дверей разом заговорили:

— Стрельбу слыхали!

— Два раза пальнули!

— Казак лекаря звал!

— В сером тут один крутился, я его видел!

— Хорошо. Показания дадите все и по порядку. Пока никому не расходиться!

На улице снова послышались торопливые шаги. Сквозь толпу протиснулся фельдшер с кожаным саквояжем. За ним двое помощников тащили складные носилки.

— Расступитесь! — прикрикнул он.

Фельдшер опустился возле Семена и оттеснил мою руку.

— Где ранен?

— Пуля угодила во флягу, пробила переднюю стенку и застряла в задней. Дальше не пошла, под углом попала благо. Под ней сильный ушиб, кожу немного рассекло.

Я протянул искореженный сосуд.

Эскулап осмотрел пробоину, осторожно потряс флягу. Внутри звякнула расплющенная свинцовая пуля.

— Занятно. Любезный, покажите грудь.

Он убрал наложенную мной на рану ткань и осмотрел, затем начал ощупывать ребра. Когда пальцы добрались до места удара, Рыжий дернулся и выругался под нос.

— Здесь больно?

— Нет, это я так от удовольствия подпрыгнул.

— Шутить изволите? Ну-ну, — чуть грубее сказал он.

Фельдшер приложил ухо к груди Семена, велел дышать и принялся слушать сперва с одной стороны, потом с другой.

— Еще раз вдохните.

— Больно.

— Вижу, но сделать глубокий вдох все равно придется.

Семен стиснул зубы и сделал как велели.

— Дыхание слышу с обеих сторон, — сказал фельдшер, выпрямляясь. — Уже неплохо. Ребро либо наджаблено, либо треснуло. В лечебницу его надо, там осмотрим как следует и грудь перетянем.

— Я сам дойду, — заявил Семен.

— Конечно, дойдете. Только если обломок ребра проткнет легкое, придется нести вас уже в покойницкую.

Рыжий посмотрел на него, потом на меня.

— Андрюха, они меня чего насильно пользовать собрались.

— Ложись, Сема, не ерепенься!

Оружие Семена сразу забрал городовой, а его самого уложили на носилки.

— Винтовку мою не потеряйте, — потребовал Рыжий. — Казенная вещь.

— В опись внесем и после разбирательства вернем, — ответил старший городовой.

— А флягу?

Фельдшер положил ее Семену на живот.

— Держите свой нагрудник. Жизнь тебе она как-никак спасла!

— Вот это дело, — попытался схохмить Сема, но закашлялся.

Носилки подняли, и я было шагнул следом, но городовой преградил дорогу.

— А вы останетесь.

— Я с товарищем пойду.

— Вы только что человека кинжалом насмерть уложили. Сначала пройдете в часть и дадите показания.

— Он же меня спас! — Семен приподнял голову. — Тот душегуб в Андрея стрелял, я собой закрыл. А Громов его ударил, когда тот второй раз палить собирался. Иначе еще бы стрелял.

— И вас в лечебнице тоже опросят, — ответил городовой. — Лежите смирно.

— Гляди, Сема, помирать там не соберись случаем.

— Еще чего, мы еще не все купили.

Бирюкова понесли к лечебнице.

— Прошу следовать за мной, — сказал старший городовой.

Меня повели к полицейской части. Рядом шагали еще двое городовых. За спиной люди уже спорили и пересказывали случившееся, с каждой минутой добавляя новые подробности.

Судя по их фантазии, к вечеру может оказаться, что я тут целую банду бебутом положил.

Через четверть часа я сидел на лавке в полицейской части. За перегородкой кто-то ругался, доказывая, что курица сама ушла от хозяина. Рядом плакала женщина, а полицейский урядник безучастно скрипел пером, записывая ее слова.

Меня внесли в журнал, проверили документы и составили опись всего доставленного с места происшествия. Наградная шашка вызвала особый интерес. Дежурный пристав осмотрел серебряный прибор, мои инициалы на устье ножен, медаль и после этого стал заметно вежливее.

— До окончания разбирательства побудете отдельно, — сообщил он.

Меня отвели в небольшую комнату с зарешеченным окном. Два стула, стол — и больше ничего.

Вскоре появился сухощавый мужчина лет сорока пяти, с аккуратно подстриженными усами.

— Судебный следователь Корнеев Павел Николаевич, — представился он, усаживаясь за стол. — Начнем с того момента, когда вы заметили слежку.

— Доброго здравия, Павел Николаевич. Будьте добры, уточните: представителя из войскового правления уже вызвали?

— А вы, юноша, подкованы в этих вопросах. Вам уже доводилось бывать в этих стенах? — Он обвел рукой помещение.

Я только пожал плечами, не став откровенничать.

— Не беспокойтесь, с войсковым правлением у нас связь налажена, в этих краях по-другому никак. В штаб войска посыльного отправили сразу, как вас сюда доставили. Скоро должен прибыть.

Насколько я знал, до прибытия представителя войскового правления я мог не давать показаний. Но Корнеев был настроен вполне дружелюбно, и тянуть я не стал.

Коротко изложил, как мы увидели человека в сером сюртуке, разделились и свернули к складам. Корнеев все подробно записал и перешел к вопросам.

— Первый выстрел предназначался вам?

— Именно так.

— Почему стрелявший не попал?

— Семен в последний момент закрыл меня собой.

— После этого вы бросились к нападавшему?

— После первого выстрела я успел подскочить к нему, и второй ушел мимо.

— Сколько ударов нанесли?

— Один удар, бебутом снизу под ребра.

Корнеев посмотрел на меня поверх листа.

— В тот момент револьвер еще был у него в руке?

— Был, но выпал практически сразу после удара.

Следователь сделал пометку.

— Почему, заметив слежку, вы не обратились к городовому или военному патрулю?

— Решили сами выяснить, кто за нами идет. Может, интерес они какой имели.

— Не самое разумное решение, молодой человек. Вы плохо знаете Хабаровку, даже не представляли, сколько человек за вами наблюдает, и сами ушли в безлюдное место.

После меня Корнеев собрался расспрашивать свидетелей, но дверь отворилась.

— Здравия желаю, Павел Николаевич, мне сказали, что здесь наш отметился.

— Здравия желаю, Антон Игнатьевич. Так точно. Вот Громов Андрей, из станицы Лончаково. Прибыл на смотр и угодил в дело со смертельным исходом.

Корнеев быстро рассказал хорунжему Есипову о произошедшем, показал записанные с моих слов показания и с его одобрения начал опрашивать свидетелей.

Грузчик с соседнего склада подтвердил, что первый выстрел был из пакгауза. Приказчик из лавки видел, как мы с Семеном покупали ткань и расплачивались серебром. Два торговца приметили человека в сером сюртуке, ходившего за нами по рядам. Последним вошел извозчик, видевший обоих нападавших возле складов еще до нашего появления.

— Долго они там находились? — спросил Корнеев.

— С четверть часа, не меньше. Стояли порознь, будто кого-то ждали.

— Лица запомнили?

— Угу, того, что убит, видел хорошо. Второй все время отворачивался. Сюртук серый, картуз темный. Сам щуплый такой.

— Куда он направился после стрельбы?

— Дык к пристани побежал, а дальше я не видал.

Корнеев отпустил извозчика и перечитал записи.

— Значит, место они выбрали заранее.

— Выходит, нас не просто решили ограбить по дороге?

— Выходит, так, — добавил хорунжий Есипов. — Но выводы пока делать рано.

Ближе к вечеру дверь снова открылась. Городовой ввел Семена. Рыжий шел медленно, придерживая рукой левый бок. Чекмень был накинут на плечи, из-под распахнутой рубахи виднелась повязка.

— Значит, это и есть Бирюков? — приподнял бровь Есипов. — Раненый?

— Здорово были, господин хорунжий. Так точно! Сказали, жить буду, — ответил он, осторожно усаживаясь на табурет. — Несколько дней велели не ездить верхом, не стрелять, шашкой не махать и тяжестей не таскать. Повязку менять раз в сутки. Если начнется жар, одышка или кровь при кашле, сразу к доктору.

Корнеев подвинул к себе чистый лист.

— Бирюков Семен Трофимович?

— Он самый.

— Вы увидели направленный на Громова револьвер и намеренно встали между ними?

— Намеренно.

Корнеев записал ответ слово в слово.

— После попадания оставались в сознании?

— Меня о стену приложило, воздух вышибло, но все видел.

— Второй выстрел был произведен до того, как Громов ударил нападавшего?

— Да. Если бы Андрей замешкался, тот мог бы еще пальнуть.

— Достаточно.

Следователь отложил перо и раскрыл другую папку.

— Пока вас осматривал врач, личность погибшего установили. Тимофей Артемьевич Бусыгин, тридцати четырех лет. Полиции известен. Он дважды судим за кражи, проходил по делам о грабежах возле пристани, но свидетели всякий раз отказывались от показаний. Есть тут деятели, промышляющие в складской части Хабаровки. Все никак их извести у нас не выходит.

На стол легли найденные при нем часы, три кошелька, серебряный портсигар с инициалами и подорожная на чужое имя.

— Один из кошельков позавчера отняли у приказчика Никанора Боброва, — продолжил Корнеев. — Внутри даже осталась записка с именем владельца. Часы и портсигар тоже краденые.

— Значит, нападение разбойничье? — спросил Семен.

— Это основная версия. Вас могли заметить в торговых рядах. Вы небось серебром расплачивались. Бусыгин с сообщником решили, что у вас деньги водятся.

— Только денег они не требовали, — заметил я.

Корнеев постучал карандашом по столу.

— Бусыгин имел привычку сперва стрелять, а потом обыскивать жертву. Однако действия второго человека в эту версию укладываются плохо. Среди известных членов шайки по вашим приметам его опознать не вышло.

— Его нашли? — уточнил хорунжий.

— Пока нет. Приметы переданы на все посты и выезды из Хабаровки.

— Ловкий он для обычного грабителя, — постучал пальцем по столу Есипов.

— Мне это тоже странным показалось. Как, впрочем, и показания извозчика о том, что оба заранее ждали возле складов. А потому розыск продолжится, но сами понимаете…

Корнеев собрал бумаги в одну стопку.

— Что касается вас, Громов: свидетели подтверждают, что оружие вы применили при угрозе жизни. Удар нанесен, пока нападавший еще держал заряженный револьвер. Оснований держать вас дальше не вижу.

— Вот и правильно, — стал подниматься со стула хорунжий.

Я прочитал протокол с моими показаниями и поставил подпись. Семен тоже расписался.

— Можете быть свободны, — сказал Корнеев и вопросительно взглянул на хорунжего. — Антон Игнатьевич, по вашей линии об обстоятельствах дела доложите?

— Именно так, только копию документов извольте для меня сделать.

— Завтра доставят в штаб войска на ваше имя, — ответил Корнеев. Потом повернулся ко мне: — Если появятся новые обстоятельства, вас снова вызовут.

— Благодарствуем, Павел Николаевич.

— И на будущее: если такую слежку заметите, немедля обращайтесь к полиции или военному патрулю, а не занимайтесь самодеятельностью. Вон Бирюков чудом жив остался.

— Учту, непременно.

— Да мы никого и не преследовали, — начал было Семен, но я ткнул его локтем.

— Пойдем уже.

Нам вернули все по описи: оружие, деньги и покупки. Бебут успели обтереть, но у пяты клинка в желобках еще темнела кровь. Наградная шашка осталась чистой.

У выхода ждал вызванный городовым извозчик. Семен осторожно забрался в повозку, устроился боком и поморщился.

Я сел рядом, и извозчик тронул лошадь.

По промерзшим улицам Хабаровки сновали повозки, над крышами поднимался дым, возле лавок спорили приказчики.

Некоторое время ехали молча.

— Ну что думаешь? — спросил Рыжий.

— Не сходится что-то.

— Угу, и у меня тоже.

— Вариантов несколько: обычный грабеж, месть уцелевших из хабаровской шайки, которую мы в прошлый раз с тобой навестили, или привет от Руднева.

— Кто бы это ни был, — Семен потер подбородок, — Андрюха, ухо надо держать востро.

Доехав до нашей казармы, мы узнали от дежурного, что Эпов требует нас к себе.

Окружной атаман расположился во временном кабинете при штабе, с ним же был и Овсянников.

Петр Петрович молча указал на два стула.

— Садитесь, герои. — Эпов взял лежавший перед ним протокол и начал читать:

— «...после чего казак Громов, сблизившись со стрелявшим, нанес ему один удар бебутом в область подреберья. Казак Бирюков принял на себя первый выстрел; пулю остановила металлическая фляга...»

Окружной атаман отложил бумагу и обвел нас взглядом.

— Один с ребрами наперекосяк, второй человека кинжалом насмерть положил. Городская полиция пишет мне протоколы, штаб требует объяснений, а я сижу и думаю: за какие заслуги мне такое счастье досталось?

— Петр Петрович, нападавший первым выстрелил, — сказал Семен.

— Потому вы сидите передо мной, а не на гауптвахте. Но дурость вашу все это никак не отменяет.

Рыжий хотел возразить, но Овсянников бросил на него взгляд.

— Андрей заметил слежку, — продолжил Эпов. — Вместо того чтобы доложить городовому, патрулю, своему атаману или мне, решил самостоятельно выявить наблюдателя. Бирюков полез следом, а в результате оба угодили в подготовленную засаду.

— Мы думали, что справимся, — сказал я.

— Вы всегда так думаете. То Морозов с простреленным легким лежит, то Громов с поломанной рукой ходит, теперь у Бирюкова ребра. Везет вам, как утопленникам, в передряги попадать.

— Глеб Маркелович, — Эпов повернулся к Овсянникову, — своих людей забирайте.

Мы поднялись, козырнули и поспешили к двери.

На следующее утро после смотра команды готовились к обратному пути.

За прошедшую ночь крепко подморозило. Лужи промерзли до дна, грязь окаменела, глубокие колеи стали похожи на застывшие на дороге волны. От Амура тянуло ледяным ветром, над водой клубился пар, а по руслу уже шла густая шуга.

Казаки, еще вчера ходившие в чекменях, разматывали притороченные к седлам шинельные скатки.

Крестный перед самым выходом в Хабаровку выдал мне свою старую шинель. В дороге она так и пролежала в скатке, зато теперь пришлась как нельзя кстати. Я надел ее поверх чекменя, застегнулся до горла и поднял воротник.

Семен появился в новом овчинном полушубке, купленном в Хабаровке. Поверх затянул портупею с кобурой, а на голову нахлобучил подаренную Сайной папаху.

— Вот теперь жить можно, — объявил Рыжий.

Во дворе готовились сразу несколько окружных и станичных команд. В обратный путь, как я понял, собирались тем же составом и в прежнем порядке: каждая команда держалась отдельно, а обоз и походное охранение оставались общими.

Мы почти закончили сборы, когда по двору разнеслись команды десятников и урядников:

— Стройся!

На поверку вывели весь сводный отряд. Перед строем остановился войсковой старшина Иван Федорович Аникин. Рядом с ним стояли Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие.

Аникин дождался тишины.

— Выступление откладывается. Из Гленовской сообщили: густая шуга забила переправу через Хор, паром пока не ходит. Коней расседлать, командам оставаться на постое по тем же казармам и ожидать дальнейших распоряжений.

По рядам прокатился недовольный гул. Еще накануне нам велели готовиться к выходу на рассвете, а теперь весь сводный отряд застрял в Хабаровке неизвестно на сколько.

В начале ледостава Хор становился особенно опасен: паром могли снять, а молодой лед еще не держал ни человека, ни тем более лошадь. Обойти переправу таким отрядом тоже было непросто.

— Вот тебе и собрались, — тихо произнёс Семён.

— Коли паром и вправду пока сняли, деваться некуда.

— Можно другой дорогой пройти.

Овсянников, стоявший перед лончаковскими, повернул голову в нашу сторону.

— Бирюков, Громов, разговоры прекратить.

— Виноваты, Глеб Маркелович.

Аникин передал дальнейшие распоряжения окружным и станичным атаманам, после чего строй распустили.

Пришлось снова рассёдлывать коней и относить пожитки в казармы.

Мороз не отпускал и к полудню. После обеда я отправился к обозным проверить свои покупки, чтобы в суматохе сборов их не забыть. Возвращаясь, прошел мимо помещения, отведенного писарям сводного отряда.

У крыльца курили двое: козловский окружной писарь, прибывший вместе с Эповым, и незнакомый казакевичевский урядник. Говорили они негромко, но последние слова я расслышал.

— Выходит, напрасно весь отряд задержали, — сказал урядник.

— В том-то и дело, — ответил писарь. — Гленовская никакого известия о снятии парома не отправляла.

Я замедлил шаг.

Козловский писарь заметил меня.

— Ты чего тут уши греешь, Громов?

— К своим возвращаюсь. А что, паром всё-таки действует?

— Пока действует. Аникин с Эповым сразу запрос послали. Гленовские ответили: шуга идёт, забереги растут, но конные команды ещё пропустят.

— А почему тогда отменили выход?

Писарь затянулся и недовольно посмотрел на папиросу.

— Вот почтово-телеграфное отделение теперь разбирается. Утром одновременно принимали несколько сообщений о ледоставе. Видать, при переписке на чистовой бланк чужой текст присоединили к заголовку депеши из Гленовской.

— И весь сводный отряд из-за этого оставили в Хабаровке?

— А что должен был сделать Аникин? Повести сотню людей с конями и подводами, чтобы потом всем застрять на берегу на несколько дней?

— Значит, завтра выступим?

Казакевичевский урядник бросил окурок.

— Если нового приказа не будет, то выступим.

— Понял.

К вечеру весь сводный отряд построили снова.

— Завтра на рассвете выступаем по прежнему маршруту. Подъём затемно. Порядок движения остаётся прежним. Разойтись.

***

В голове колонны шли казакевичевские. Козловский округ занимал середину и прикрывал общий обоз. Платоно-александровские составляли тыловое охранение. Передовой и боковые дозоры набрали из казаков разных команд.

Семена по распоряжению Овсянникова посадили на подводу, чем Рыжий остался недоволен.

Первые вёрсты шли только шагом, чтобы лошади постепенно разогрелись. Острые шипы зимних подков цеплялись за промёрзшую землю. Возле обледенелых мостков и крутых спусков спешивались, брали коней под уздцы и проводили по одному.

До Казакевичевой добрались к вечеру.

Здесь сводный отряд начал расходиться в обратном порядке. Казакевичевские оставались дома. Аникин передал дальнейшее руководство Эпову. Утром колонна заметно уменьшилась. К Гленовской подошли на следующий день, заночевали, а еще через перегон встали перед Хорской переправой. Тут мы увидели, насколько правдоподобно звучала та телеграмма. По Хору густо шла шуга. Вдоль берегов наросли широкие забереги, возле причала паромщики ломали молодой лед шестами и баграми.

Старший паромщик встретил Эпова у причала.

— Пропустим, Пётр Петрович, только поспешать надо. Ночью опять мороз обещают. Если шуга станет гуще, канат не сдюжит.

Людей, коней и подводы переправляли небольшими партиями. Обледеневший настил посыпали песком и золой. Лошади беспокоились, всхрапывали и пятились, когда льдины начинали шуршать о борт. Их заводили на паром под уздцы, а самым норовистым прикрывали глаза.

Когда паром вновь ткнулся в берег, старший паромщик покачал головой:

— Всё, Пётр Петрович. Ещё раз пустыми сходим — и снимаем канат. До весны переправы не будет.

Выходило, ошибочная депеша опередила события всего на два дня. Неудивительно, что в Хабаровке ее приняли за настоящую.

На остановках лошадей осматривали особенно тщательно, чистили копыта от набившегося льда, подпруги немного отпускали. Разгорячённых коней не оставляли на ветру: сперва водили шагом, потом растирали соломой и лишь после этого заводили под навес и укрывали попоной.

В Венюковой мы снова встали на постой у Архиповых, теперь уже с Рыжим. Здесь от колонны отделились местные казаки и их подводы. Братья осмотрели простреленную флягу, выслушали рассказ Семена и покачали головами, но допытываться не стали. К тому времени до Венюковой уже дошла официальная версия случившегося.

Утром в путь вышли козловские, лончаковские и платоно-александровские. Мороз крепчал, но до Лончаково мы добрались без происшествий.

На площади состоялась последняя общая поверка. Лончаковских распустили, а платоно-александровская команда после короткого отдыха должна была идти дальше с козловскими и заночевать у них, чтобы с утра продолжить путь.

Только здесь Поправко пришёл проститься.

— Помощь нужна? — спросил он, оглядев нас. — Деньги, лекарь?

— Благодарствую, — ответил я. — Справимся.

Он кивнул.

— Тогда давайте прощаться, приезжайте в Платоно-Александровскую. Дом знаете. Екатерина Ивановна и дети вам обоим рады будут.

— Приедем непременно, — пообещал я.

Поправко протянул Семёну руку.

— Ребро береги, Бирюков!

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги. Второй фляги у тебя может не оказаться в нужный момент!

Платоно-александровские выстроились у выезда. Сухотин отдал команду, и они тронулись дальше. Поправко ещё раз махнул нам рукой и занял своё место в строю.

Козловские ушли следом, увозя окружной обоз. Эпов простился с Овсянниковым на площади и вместе со своими людьми направился к Козловской.

Так сводный отряд, вошедший несколько дней назад в Хабаровку единой колонной, постепенно разошёлся по своим станицам.

После поверки Овсянников велел Семену немедленно показаться Юдинцеву. Рыжий, однако, все равно увязался за мной.

Уже возле куреня бабы Серафимы он спросил:

— Андрюха, я так и не понял. Что там за путаница вышла с той телеграммой?

— Насколько я понял, при переписке спутали два сообщения: к чужому тексту приписали Гленовскую и ее исходящий знак.

— А вечерняя депеша из Гленовской под каким знаком пришла?

— Да откуда ж мне знать, Семён? Не я же в телеграфе сижу и ключом бью.

Семён задумался.

— Вот это бы проверить. Больно странно! Текст перепутать можно, но если у обеих депеш один знак…

Ответить я не успел. Калитка распахнулась, и на крыльцо встречать меня вышла Саша.