# Чужой портрет

Мария Зайцева

– Ты мне кое-кого напоминаешь…

Он цепляет пальцем упавшую на лоб прядку, мимолетно касается кожи лица… И я вздрагиваю. Потому что он мне тоже кое-кого напоминает.

– Ты ошибся, – говорю как можно более уверенно, – я здесь совсем недавно…

– Ошибся, – кивает он, – но это не важно. Ты во сколько заканчиваешь? Я заеду.

– Нет, – отвечаю я.

– Почему?

– Потому что воспоминания неприятные.

Я хотела помочь попавшей в беду сестре и ее сыну. А в итоге попала сама. И теперь спасти моих близких людей может только человек, похожий на самый мой жуткий ночной кошмар…

В книге присутствует нецензурная брань!

## Глава 1

– Ты зачем приехала, Марусь? – голос Ланки полон усталости и раздражения.

Я молчу.

Переминаюсь на пороге, стискиваю дорожную сумку сильнее.

Да уж… Не на такую встречу я рассчитывала, конечно… Хотя, с другой стороны, чего ожидала-то, свалившись на голову дальней родни, внезапно и без предупреждения? Но все же, наверно, другого, да.

Мы с Ланкой были двоюродными сестрами, в детстве каждое лето проводили вместе. Она с мамой к нам приезжала на все три месяца, оздоравливаться, дышать морским воздухом…

И мы дружили…

И переписывались даже. Правда, последние пять лет общения не было, тетка моя умерла, а Ланка вышла замуж и сменила место жительства, только один раз в соцсетях написав свой адрес и телефон.

Я звонила по этому номеру и писала ей сообщения, но ответа больше не было. А сама соцсеть говорила, что Ланка уже три года туда не заходила… Так что ничего я особенного не ждала от встречи, пожалуй… Наудачу приехала…

И вот теперь стою, словно бедная родственница, переминаюсь с ноги на ногу… И обтекаю.

Ланка смотрит с напряжением, периодически оглядываясь назад, в полумрак коридора, нервничает.

– Я… В гости… – растерянно отвечаю я, понимая, что все зря. И приехала зря, и воскресить наше общение тоже зря пытаюсь.

Нет уже больше той веселой, солнечной Ланы, Светланы, Светы, что бегала со мной по кромке прибоя, задыхаясь от смеха. Передо мной стоит усталая женщина, с серым от недосыпа лицом, в растянутой футболке такого же серого оттенка. И видно по ней, что явно я не к месту…

И я бы ушла, правда ушла бы… Но некуда.

Последние деньги я потратила, чтоб добраться сюда, в этот город, и теперь только на вокзале ночевать.

– О гостях предупреждают, Марусь, – устало отвечает Ланка, и, поколебавшись, отходит в сторону, давая мне возможность пройти, – заходи.

– Спасибо… – я пользуюсь приглашением, разуваюсь в прихожей, оставляю сумку и иду в комнату.

Оглядываюсь по сторонам. Двухкомнатная хрущевка, ничем не отличающаяся от миллионов других таких же, телевизор, диван, стенка. И дверь в другую комнату, закрыта.

– Садись, – кивает Ланка на диван, – чаю хочешь? Ты прости меня, я что-то… По телефону сейчас говорила, разговор неприятный, а тут ты… Прости…

Последнее слово она произносит с легким выдохом и улыбается, на мгновение становясь чуть-чуть похожей на ту прежнюю Ланку, что освещала своей улыбкой все вокруг.

Что с ней случилось? Почему она погасла?

– Ничего, Лан, я понимаю, что я… Не вовремя… Просто ты не отвечала по телефону, и в соцсетях, вот я и…

– Ой, да я сто лет назад пароль потеряла ото всего, – машет Ланка, – когда телефон посеяла… И номер сменила тогда же… Ну ладно, ты-то как? Чего сюда?

– Я… Понимаешь, у меня тут обучение… – я начинаю путанно объяснять причины своего приезда именно сюда, в город, где родилась и выросла моя мама, но Ланка слушает невнимательно, постоянно оглядывась на закрытую дверь.

И я умолкаю, тоже глядя в том направлении.

Потому что дверь чуть открывается, и на пороге появляется маленький, лет четырех примерно, мальчик…

Он смотрит на меня, щурясь удивленно, и неожиданно улыбается.

И я с восторгом изучаю такие знакомые ямочки на щеках, озорную прореху в передних зубах и веселый прищур.

– Вальчик, – зовет его Ланка, – иди, познакомься с тетей Марусей.

И я вижу, как мальчик идет ко мне, медленно переставляя странно искривленные ножки и покачиваясь неуверенно при ходьбе.

На последних шагах он не удерживается и падает. Прямо мне на руки.

Ловлю, тяну к себе, сажаю на колени, аккуратно, постоянно посматривая на Ланку. Но она не возражает, а значит, я не наврежу, если посажу и обниму.

– Привет, – говорю я, придерживая тонкокостную фигурку Вальчика, – а ты у нас Валентин, да?

– Да, – кивает он серьезно, – а ты кто?

– Я – сестра твоей мамы, тетя Маруся.

Он смотрит на меня, внимательно, серьезно, совсем не по-детски, и я теряюсь под этим пронзительным взглядом.

Вальчик проводит ладошкой по моей щеке и сообщает:

– Ты красивая.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

Я смотрю на него, перевожу взгляд на Ланку, и она пожимает плечами:

– Вот, как-то так, Марусь…

## Глава 2

– По диагнозу – врожденная патология… Но я уверена, что родовая травма, – Ланка крутит ниточку от пакетика с чаем, самым простым, самым дешевым, резко пахнущим отдушкой манго.

Мама обычно сама делала чайные сборы. И после ее смерти их так много осталось, лет на десять хватит… Хватило бы.

Мы сидим на маленькой кухоньке, с чистеньким, но очень старым гарнитуром, сбоку тарахтит ветхий холодильник, периодически принимается биться в припадке стиральная машинка… Короче говоря, обычный быт небогатой семьи.

Мой до недавнего времени мало чем отличался, хотя… Хотя у меня был дом. И в этом доме – большая, двадцатиметровая кухня, в которой мы с той же Ланкой, было дело, танцевали даже когда-то…

Я вспоминаю, какая она тогда была: веселая, летящая, искрилась буквально. Я каждый год с нетерпением ждала их с тетей Мариной приезда, точно зная, что именно тогда начнется настоящая жизнь…

Ланка тяжело вздыхает и двигает мне вазочку с печеньем:

– Вот… Извини, магазинное… У меня совсем нет времени печь… А помнишь, как мы с тобой пекли торт?

– Ага… – улыбаюсь я, с готовностью подхватывая легкую тему про наше общее счастливое прошлое, – и сожгли его… Мама ругалась…

И замолкаю, осекаясь.

Ланка опять вздыхает, видно, тоже вспомнив мою маму.

– Долго лежала она? – спрашивает тихо.

– Полгода, – говорю я, – врачи говорили, это мне повезло… Могла и дольше лежать…

– Твари, – отворачивается Ланка, – все твари вокруг…

Встает, подходит к окну, смотрит на серую весну, особенно неуютную в этом регионе, мокрую и с противными, пронизывающими ветрами.

– Ты прости, что я так… Пропала… – глухо говорит она, – просто сначала мама… Я как-то потерялась после… А потом встретила Сергея… И показалось, что нашлась… Замуж вышла, квартиру взяли в ипотеку… Забеременела, родился Валька… Жизнь, знаешь, шла как-то и шла… А потом взяла и кончилась.

Я смотрю на ее худые плечи, обтянутые серой футболкой, и смаргиваю непрошеные слезы, пока их не стало заметно.

Ланка всегда была очень сильной, и сейчас моя жалость и сочувствие ей явно не нужны.

– И что? Никаких вариантов? – аккуратно спрашиваю я, – он же… Ходит…

– Понимаешь, если бы сразу заметили… – тихо и безжизненно отвечает она, – но у таких маленьких вывихи диагностируются не всегда, а я же ничего не понимаю в этом!

Голос ее срывается, плечи вздрагивают, и я тянусь непроизвольно вперед, чтоб обнять.

Но Ланка передергивает плечами, и моя рука опадает, так и не успев дотянуться.

– Сложные роды, – говорит она, – сутки почти… Я орала, просила прокесарить, но они твердили все, что сама рожу… Я плохо помню, понимаешь? И никого рядом из родных… Сергей, он… Не важно. Короче говоря, я в себя только пришла на третьи сутки… В реанимации, живота нет, шрам есть… Когда начала спрашивать, сказали, что с ребенком все нормально… Принесли, когда в палату перевели… Знаешь… Он не плакал даже. Смотрел на меня, серьезно так… Словно уже все-все про меня знает…

Ее голос теплеет, а я улыбаюсь.

Племянник в самом деле очень серьезный парень. И да, взгляд такой, пронзительный, словно реально все знает…

– Когда выписали, все как обычно… Патронаж, осмотры… Никто ничего, понимаешь? Никто! Ничего! Это сейчас я все по этой теме знаю, а тогда… Тогда я замотанная была. Вальчик болел, плакал все время, то животик, то сопли, то зубы, то питание не подходит, весь коркой покрывается… Короче, ни одного дня из этого первого года я не помню. Сергей, он… Работал… И тоже уставал. А я дома. Типа отдыхала.

Она усмехается уже даже не обиженно, а устало.

И я думаю о том, что верное слово в голове моей возникло сейчас.

Здесь все, в этой квартире, усталое. Старая кухня, продавленный диван, допотопный холодильник, коврики в прихожей и хрусталь в стенке. И Ланка тоже. Хроническая усталость, от которой даже шевелиться не хочется.

И только Вальчик, несмотря на все невзгоды, кажется лучиком света в этом сером мороке усталости.

– Ну, а потом он должен был начать ходить… И не начинал никак… А еще медсестра на участке сменилась и забила тревогу…

Ланка долго, со всхлипом, вдыхает и выдыхает…

Затем поворачивается, и глаза ее вообще сухие. Красноватые, воспаленные, но слез нет совершенно.

– Короче говоря, такие диагнозы редкость. Запущенный вариант. И теперь только замена суставов. А это порядка двух миллионов. В Израиле. И делают эти операции детям до пяти лет примерно, а потом уже поздно… Так что у меня есть еще год, чтоб найти нужную сумму.

– Но подожди… – я пытаюсь собрать мысли в кучу, что-то сообразить, – но есть же госпрограммы… Фонды всякие, наконец…

– Под госпрограмму мы не подходим, – Ланка морщится, – там… Долго объяснять, короче говоря, не подходим. А в фондах… Меня там в лицо уже знают… Поставили в очередь… Пока все. Время идет, Вальчик растет… Я работаю сейчас на двух работах, но неофициально. Сама понимаешь, мне постоянно надо с ним быть, отпрашиваюсь, подменяюсь… А официально-то меня на больничный отпускать должны… Кому это надо?

– Я… Лан, если бы я знала… Я бы помогла… Но у меня ничего не осталось… Дом пришлось продать, чтоб маме лекарства оплачивать… А больше у меня ничего и нет…

Мои слова звучат жалко, я понимаю это, но Ланка неожиданно опускается передо мной на колени, обнимает порывисто:

– Марусь… Спасибо тебе! Я не буду говорить, что отказалась бы… Не отказалась бы. Спасибо за то, что предложила. Это уже так много!

Мы с ней сидим пару минут в таком положении, словно в детстве, обнявшись и запрятавшись от всего мира под одно одеяло…

И одновременно вздрагиваем, когда открывается входная дверь, и на пороге появляется высокий мужчина.

Наверно, это и есть тот самый Сергей, который…

## Глава 3

Который муж.

Мы с Ланкой замираем под его внимательным взглядом, словно застигнутые светом фар на ночном сафари косули. Я ощущаю, как руки сестры напрягаются, деревенеют словно, а затем она чуть отталкивает меня и встает с коленей.

Все это время Сергей стоит молча и смотрит на нас.

– Сергей, это моя сестра, Маша, – спокойно говорит Ланка, – поживет у нас.

Взгляд Сергея обращается ко мне, и я чуть напряженно улыбаюсь:

– Здравствуйте, приятно позна…

В этот момент Сергей просто разворачивается и уходит в комнату.

Я так и замираю на полуслове, а Ланка, вздохнув, говорит:

– Не обращай внимания. Он с работы. Устал.

– Может, я все же…

Идти мне откровенно некуда, но после такого приема лучше, наверно, на вокзале заночевать. Да и у Ланки сто процентов проблемы будут теперь.

Вот я тетеря, все же, права была мама, не от мира сего словно!

О чем я думала, когда ехала сюда, без звонка, без возможности убедиться, что это уместно?

Наугад?

Просто в голове все время были приятные воспоминания о наших с Ланкой теплых, сестринских отношениях, и я как-то рассчитывала… Дура, чего уж там…

– Сиди, – спокойно отвечает Ланка, – чай пей. Я сейчас.

Она уходит в комнату, куда до этого зашел Сергей, плотно закрывает двери.

А я остаюсь сидеть, трусливо схватившись за кружку чая и чувствуя себя ужасно плохо. Неуместной, ненужной, незваной. Короче говоря, именно такой, какая я и есть.

Помимо воли, чутко прислушиваюсь к голосам за стеной, одновременно желая разобрать хоть что-то и боясь этого.

Но стены в хрущевке не оставляют возможности быть не в курсе происходящего.

– Какого черта? – мужской голос, грубый, тяжелый такой.

– Это моя сестра, – отвечает Ланка, спокойно, но с легким напряжением, от которого мне больно. Она и без того в постоянном стрессе, вот уже столько лет, а тут еще и из-за меня…

– Ты не говорила, что у тебя еще и сестры есть, – раздраженно говорит Сергей, – и какого черта она без предупреждения? Надолго вообще?

– Двоюродная, все детство вместе провели. Нет, ненадолго. На пару дней.

– И куда ее спать класть? Между нами?

– Сергей!

– Что “Сергей”? Меня уже достало это все! И ты, и этот выродок, и теперь еще и сестра какая-то нарисовалась!

– Это твой сын! Не смей! – а вот теперь голос Ланки становится низким, шипящим, злобным таким.

Да я и теперь задыхаюсь от злобы и обиды за Вальчика, потому что обозвать ребенка, больного ребенка, выродком… Это уже за гранью. Как-то сразу за гранью.

– Да пошла ты! – возмущенно отвечает Сергей, – еще неизвестно, чей он! У меня в семье такого не было никогда! Все здоровые рождались! Надо еще и тест днк сделать, а то я, может, чужого кормлю!

– Делай! И разводись уже со мной!

– Да прям побежал! Чтоб ты у меня половину имущества оттяпала? Да пошла ты!

– Было бы что брать! Одна квартира, и за ту я плачу!

– На мои деньги покупали!

– И на мои тоже!

– Да твоего там ерунда была!

– Да что ты?..

Мне хочется закрыть уши руками, чтоб не слышать эту мерзкую ссору, хочется выбежать отсюда, из этой серой, усталой квартиры, которую делят и никак не могут поделить.

Почему-то кажется, что даже воздух здесь давит, спирает грудь.

Зачем, вот зачем я приехала???

– Мама… – тихий голос из другой комнаты едва звучит, и, конечно, ругающиеся родители его не слышат.

А я слышу и поспешно встаю, пока ребенок не испугался все усиливающихся звуков ссоры.

В крохотной детской едва помещаются диван, письменный стол и шкаф.

На окне висят темные легкие занавески, там же, на подоконнике, стоят игрушки, машинки и большой корноухий заяц.

С другой стороны дивана спрятались костыли, а за дверью – складная инвалидная коляска. Все маленькое, тоже словно игрушечное.

На диване сидит и тревожно смотрит на меня Вальчик.

Глаза его, огромные, красивые, такие же, как у его мамы в детстве, испугано расширены.

И я торопливо падаю перед ним на колени, обнимаю, ощущая, как он сразу же тянется ко мне, доверчивый и теплый со сна.

– Тетя Маруся… – шепчет он, – а где мама?

– Мама чуть-чуть занята, Вальчик, – я глажу его по худенькой спинке, поражаясь, что все позвонки прощупать можно, – она позже подойдет… Ложись… Или ты попить хочешь? В туалет, может?

У меня нет опыта в общении с такими маленькими детьми, в группе рисования, которую я вела в нашем Доме молодежи, детки все же были постарше.

– Нет… Мне просто приснилось что-то… – он говорит тихо, очень чисто выговаривая звуки, задумчиво так.

И я опять глажу его, шепчу, что это всего лишь сон, что он уже кончился, и можно ложиться спать, чтоб увидеть новый, хороший и сладкий.

Шепчу специально чуть громче, чем надо, чтоб Вальчик не услышал ссорящихся за стенкой родителей.

Но Сергей повышает голос, ругаясь уже матерно и жестко, и Вальчик в моих руках напрягается:

– Папа пришел?

– Да… – вынуждена признать я, – но ты не слушай, просто ложись…

– Опять с мамой ругается… – шепчет Вальчик, под моим напором все же укладываясь на кровать.

– Не слушай…

Я тихонько укладываюсь рядом с ним на диван, поджимаю ноги и обнимаю тоненькое тельце, с готовностью прижавшееся ко мне.

Одной рукой обхватываю его поперек талии, а вторую просовываю под голову, удобно укладывая мальчика на сгиб локтя.

И шепчу, стараясь перекрыть крики:

– Песенку хочешь, спою? Мне мама пела…

– А твоя мама – моя бабушка?

– Да, бабушка… Двоюродная…

– А я свою бабушку не видел… Мама говорит, мы разминулись на этой земле…

– Так бывает, да… Мы с моей бабушкой тоже разминулись… Я ее никогда не видела. А песенка эта – от нее осталась…

– А про что песенка? – голос Вальчика звучит уже сонно, и я радуюсь этому, потому что ссора за стеной не утихает, а, кажется, только набирает обороты.

Мне жутко, неприятно, и жаль этого маленького мальчика, пугливо вздрагивающего от слишком резких звуков. И ужасно страшно за Ланку. Вдруг, Сергей ее обидит? Ударит?

Я чувствую, кроме всего прочего, еще и полную беспомощность, потому что понимаю, что, случись что-то страшное, вообще не смогу защитить сестру! Этот Сергей – высокий, крепкий очень мужчина, моя Ланка по сравнению с ним – совсем малышка. И я тоже…

Если ему придет в голову…

Но думать об этом тоже страшно, я невольно вздрагиваю, и эта дрожь передается Вальчику.

Он испуганно сопит, и я, опомнившись, усилием воли заставляю себя переключиться и начинаю петь песенку, самую простенькую, немудрящую, которую, как говорила мама, пела еще ее мама.

Сонные избушки дремлют в тишине,
Снег укрыл верхушки елочек и крыш.
Обними подушку и прижмись ко мне,
День был очень долгим, ты устал, малыш…
В небе светит ярко первая звезда,
От твоих ресничек тени на щеках.
Будет сон твой сладким пусть всегда-всегда,
Пусть тебе приснится небо в облаках.
Пусть тебе приснится майский летний дождь,
Как ты, босоногий, по полю бежишь.
Пусть тебе приснится все, чего ты ждешь.
Будешь ты счастливым. Засыпай, малыш.

М. Зайцева

Я так и засыпаю, рядом с мирно сопящим Вальчиком, под звуки ссоры, доносящиеся из-за стены, и вижу во сне маму. Она легко укрывает меня одеялом и шепчет: “Все пройдет… Засыпай, малыш…”

Утром я встаю и, тревожно прислушиваясь к тишине, иду на кухню.

И вижу там Сергея, спокойно завтракающего кофе и яичницей.

Замираю, проклиная себя за то, что так рано вскочила, а он поднимает на меня холодный взгляд…

## Глава 4

– Доброе утро, – так же холодно здороваюсь я, хотя в первое мгновение появляется огромное искушение просто развернуться и уйти обратно в комнату, там лечь на диван и прижаться к теплому боку Вальчика.

Человек, так называющий своего сына, пусть и за глаза, так обращающийся со своей женой, пусть и чувств между ними не осталось, мне ужасно неприятен. И разговаривать с ним – значит, разрушать себя.

Но я у него в гостях, да и нет гарантии, что он не отыграется на Ланке, где она, кстати?

Оглядываюсь, в поисках сестры.

– Ланка на работе уже, – отвечает на мой мечущийся взгляд Сергей, – она по утрам в офисном здании неподалеку полы моет.

Киваю, разворачиваясь, чтоб уйти, но он продолжает:

– Садись, кофе попей.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, – я к Вале… Он, может, уже проснулся…

– Этот нахлебник дрыхнет до десяти дня, – говорит Сергей, и я не могу удержаться, ну вот никак не могу!

Ярость топит до черноты в глазах, не успеваю даже обдумать свои слова, свое поведение, просто поворачиваюсь и говорю:

– Ему всего четыре года. Вы хотите, чтоб он зарабатывал деньги? Мог себя прокормить?

– Да он никогда этого не сможет делать, – отвечает Сергей, совершенно не впечатляясь моими словами и яростью и равнодушно прихлебывая кофе. – До самой смерти на моей шее будет сидеть.

Мне настолько противны его слова и настолько жаль маленького мальчика, спокойно спящего сейчас в комнате и не подозревающего, что про него говорит его отец, так больно за него, что дыхание перехватывает и слезы на глаза наворачиваются.

Понимаю, что продолжать разговор бессмысленно, но и уйти, просто смолчать невозможно.

Да, я никто и пришла в его дом, но есть же какие-то человеческие пределы!

– Такие травмы операбельны, – говорю я, – и ребенка можно восстановить. Полностью. Главное, прикладывать для этого силы…

– А ты думаешь, я не прикладываю? – хмурится он, отставляя кофе в сторону, – думаешь, я не стараюсь? Да ты хоть знаешь, сколько денег я на него уже спустил? Сколько сил? Ты тут приехала, вся такая правильная! А ты поживи с ним каждый день, попробуй! Потаскай его по разным врачам, и каждому на лапу сунь! И каждой медсестре! И… – он задыхается собственной злобой, бьет кулаком по столу и рычит, – ты какого хрена тут вообще?..

А после поднимается и делает шаг ко мне. И я невольно отступаю.

Сергей здоровенный, давит массой, злобной, животной энергетикой настолько, что я теряюсь, отступая все дальше и дальше по коридору и в панике осознавая, что совсем одна в квартире. Ланки, судя по всему, умеющей дать отпор этому быку, нет, а я… Я вообще не боец…

И в этот момент, когда хозяин квартиры вот так жутко и неотвратимо наступает на меня, что-то внутри звенит, словно струна, напрягается и рвется, высвобождая бесшабашную, осатанелую храбрость. С таким чувством, наверно, люди в атаку поднимаются. Не думая ни о чем, не боясь уже ничего, на одних нервах.

И я, несмотря на то, что ужасно хочется развернуться и трусливо выбежать из коридора, спрятаться за дверью в комнате Вальчика, выпрямляюсь и смотрю прямо в глаза Сергея:

– Это ваш сын. Ваша кровь. И просто больной мальчик. Вы не должны так себя вести, так говорить о нем даже за спиной. Это недостойно отца. – Он молчит, смотрит на меня, но не двигается, что удивительно, и я добавляю тихо, ставя точку в нашем разговоре, – и мужчины.

После этого разворачиваюсь и иду в комнату Вальчика, очень надеясь, что он не проснулся и не слышал этого всего.

– Чтоб вечером ноги твоей не было в моем доме, – тяжело падает мне в спину, но останавливаться не собираюсь.

И, в принципе, принимаю это.

Я влезла в его дом, принялась что-то выговаривать… Логично, что он меня вышвырнет… Странно, что не прямо сейчас, я бы не удивилась…

Захожу в комнату Вальчика, с облегчением вижу, что он по-прежнему безмятежно спит, присаживаюсь на край дивана и смотрю на милое детское личико.

Он очень похож на свою маму в детстве.

Тот же разрез глаз, носик курносый, веснушки, светлые волосы… Солнышко, как и сама Ланка.

Больно думать о том, что, если так пойдет дальше, то все изменится. Уже меняется. Уже в нем нет той сумасшедшей яркости, что была в его маме когда-то. Болезнь наложила отпечаток даже на такого маленького, едва начавшего свой жизненный путь человека.

Больно смотреть на его маму.

Почему она моет офисы?

Она же дизайнер!

Мы вместе с ней поступали на художественный факультет университета в моем городе, но потом, после того, как тетя Марина заболела, Ланка перевелась сюда…

Она должна была закончить уже обучение.

Я и правда летящая… Погрузилась в свои проблемы и беды и совершенно забыла о сестре.

Не отвечала она в соцсетях, я и не поднимала тревогу, уверив себя, что сестра просто вся в семье… И не подумала, что это неправильно, ненормально, вот так оборвать отношения…

Безответственная клуша.

Может, если бы раньше связалась с Ланкой, то смогла бы оказать помощь вовремя… И сестра не оказалась бы в такой ужасной ситуации.

Но я эти пять лет была полностью замкнута на себе, а потом еще и мама…

Я сижу, смотрю на Вальчика и слушаю, как передвигается по квартире Сергей.

Он тяжело топает, заставляя старый пол скрипеть, чем-то грохает на кухне, ругается…

А затем хлопает дверь, и становится тихо.

И я выдыхаю с облегчением.

Тяжелая, грубая энергетика этого мужчины давила даже на меня, постороннего человека. Что уж говорить о Ланке? О Вальчике?

Неудивительно, что сестра такая усталая, такая замотанная.

Он мало того, что не помогает, постоянно попрекая ее больным ребенком, так еще и просто энергию пьет, словно вампир…

Встаю, иду на кухню, чтоб приготовить завтрак Вальчику.

Конечно, хозяйничать в чужом холодильнике, особенно после того, как меня прогнали из дома, не очень хорошо, но, с другой стороны, меня же уже выгнали?

Второй раз-то явно не выгонят.

А ребенок проснется и захочет есть.

Горе-папаша не оставил ему завтрак.

Достаю яйца и молоко, взбиваю, прислушиваясь к звукам из комнаты.

Вибрирует телефон.

– Марусь, ты как там? – голос Ланки безжизненный, усталый, – вы так спали хорошо, не стала будить…

– Все хорошо, Лан, – бодро отвечаю я, – я тут у тебя чуть-чуть хозяйничаю, ничего? Вальчик омлет любит?

– Он все любит, – голос Ланки теплеет, – спасибо тебе большое… А то я не успеваю вернуться к десяти, покормить его… Тут авария на работе, чтоб ее…

Слышу, как у нее там фоном шумит вода, ругаются мужчины, но решаю не уточнять по поводу происходящего.

Мне кажется, Ланка сейчас явно не в состоянии что-то пояснять.

– Не волнуйся, я приготовлю покушать… И с Вальчиком погулять схожу, только скажи, где ключ…

– Марусь… Да не надо… – Ланка в явном замешательстве от моего предложения, – я вернусь в двум точно. Мне на другую работу потом бежать, так что…

– Лан, мне не в тягость… Он в коляске гуляет обычно?

– Да… Ключ у меня в комнате, в шкафу, в шкатулке маминой… Помнишь ее?

– Да, конечно, с лебедями, да?

– Да… – Ланка делает паузу, за время которой шум и голоса мужчин становятся громче, – этот… Ушел?

– Да, – спокойно говорю я, – все нормально…

– Ох… – выдыхает с облегчением Ланка, – а то я переживала, что он тебе что-нибудь скажет… Не обращай внимания на него вообще…

– Лан, не переживай, все хорошо, – с убеждением говорю я, – работай спокойно.

Она кладет трубку, а я на мгновение замираю, думая, что не представляю, как буду говорить Ланке, что Сергей меня прогнал из дома.

И что делать дальше, тоже не знаю.

Ясно только одно: больше я сестру в беде не оставлю.

Ехала я сюда в надежде на свое светлое будущее, а вышло… Вышло, как вышло. К тому же, может, помощь сестре и есть оно, то самое, светлое?

## Глава 5

– А Матвей Игоревич со своими в Норвегию уехал… – секретарь смотрит на меня, и взгляд из-за очков в модной оправе почему-то кажется снисходительно-презрительным. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Тереблю рукав вязаной кофты, как-то очень остро ощущая именно сейчас, какая она старая и, если уж быть откровенной, страшненькая… Но ее вязала мама, еще десять лет назад, и кажется, что, когда я ее надеваю, мама незримо обнимает меня и гладит по плечам. Это мой талисман, если хотите. На удачу.

И никогда я ее не стеснялась, даже в голову не приходило… Впрочем, в моем родном городке, который уже и городом-то только на картах и в справочниках обозначают, а в реальности это – просто поселок, откуда давно уже уехали все, кто мог. А кто не может, не живут, а доживают…

Там никому никогда дела не было до того, кто как одевается, не голая – и отлично.

А здесь…

Здесь все по-другому…

Оставляю в покое рукав кофты, прикусываю изнутри губу, борясь с желанием просто попрощаться и уйти. Соблазн велик, но тогда я потеряю даже тот маленький шанс, ради которого сюда и приехала.

– А когда он вернется? – задаю уточняющий вопрос уже отвернувшейся от меня и бодро щелкающей по клавиатуре секретарше.

– По графику должен через месяц… – она открывает окно на экране, сверяется с информацией, кивает, – да, двадцать пятого… Но гарантий не могу дать. В прошлый раз он в Римини уехал на три дня, на выставку… А вернулся только через полгода. В Индию сразу из Италии улетел. Просветляться. Вы его выставку видели по мотивам того просветления? Гениально, да?

Я припоминаю величественные пики гор, серо-стальные на фоне пронзительно голубого неба, и киваю.

– Его после этой выставки называют новым Рерихом… – с легким восхищенным придыханием продолжает секретарша, выглядя при этом так, словно Матвей Игоревич не ее работодатель, а отец родной. – И есть за что! Новое прочтение… Новая цветность… Ох…

– А как с ним можно связаться? – прерываю я ее экстатическое закатывание глаз.

Секретарша возвращается в реальность, смотрит на меня с легким недоумением.

– Никак. Он не разрешает давать личный номер.

– У меня есть его личный номер, он недоступен, – говорю я, вызывая удивленное расширение глаз за модной красной оправой. И, отвечая на невысказанный вопрос, продолжаю, – понимаете… Дело в том, что Матвей Игоревич пригласил меня… В свою студию… В качестве ученицы…

– Вас? – она еще раз, уже более внимательно и выразительно осматривает меня с ног до головы, от потрепанных старых кроссовок до непритязательной прически-хвостика, отдельно останавливается на потертых джинсах и опять на кофте, не особенно гармонирующей с этой пафосной, очень стильной приемной.

А я независимо вскидываю подбородок, отвечая на изучающий взгляд своим, не менее изучающим и, надеюсь, тоже очень независимым.

Мне не важно, с чем не гармонирует моя кофта. Главное, что она гармонирует со мной.

– Да, – киваю спокойно, – он в прошлом году был в моем городе… Проездом. И мы встретились на улице. На этюде… Он заинтересовался, мы разговорились… И он дал мне номер телефона и пригласил приезжать… Когда будет возможность. Вот, у меня появилась возможность. И я приехала.

– Так надо было сначала позвонить, – резонно отвечает секретарша, – если у вас есть телефон…

– Я звонила, – киваю я, – месяц назад. Он ответил, вспомнил меня и сказал, что ждет…

– Это, должно быть, было накануне того приглашения, – кивает секретарша, – оно просто неожиданно как-то пришло. И нам пришлось спешно собираться, паковаться и прочее… Только этим я могу объяснить то, что Матвей Игоревич не оставил по вам никаких распоряжений…

– Позвоните ему сейчас, может он их оставит? – давлю я, не желая уходить ни с чем. В конце концов, я так долго сюда ехала, и здесь… Здесь тоже все непросто, и непонятно, что делать, если не получится устроиться так, как обещал Холодов.

А он обещал…

У его учеников есть небольшое общежитие, которое спонсируется из его фонда. И даже стипендия, на которую в моем городе можно безбедно жить целый месяц, а здесь… Здесь, наверняка, тоже можно. Я, по крайней мере, точно проживу.

Главное же не это.

Главное – это возможность, которую дает обучение в его студии! Ученики Холодова практически всегда становятся очень успешными в профессии. Их с огромным удовольствием берут под свое крыло владельцы художественных галерей, их привечают на различных выставках и пристально смотрят при отборе в специализированные сообщества.

Выучиться у Холодова – это значит, получить путевку в жизнь. И плюсом еще и бустер на первое время.

Конечно, художники – люди особенные, и кто-то добивается признания, кто-то прозябает… Но Холодов делает все, чтоб его ученики процветали. Жаль только, что берет он очень ограниченное количество студентов и то не каждый год. Обычно человек десять принимает и ведет три-четыре года, постепенно выявляя, выглаживая их талант, а затем пристраивая в выгодные для художников сферы.

И сам он, давно уже заслуженный и номинированный на все, что только можно, занимается обучением своих студентов так, как никто из его круга.

Попасть к Холодову пытаются многие, но берет он только по своим каким-то критериям, и ни деньги, ни волосатые лапы тут не помогают…

Даже я, сидя в своем маленьком городе, про него кое-что слышала.

А уж после того, как он сам подошел ко мне на улице, до этого, оказывается, довольно долго пронаблюдав за моей работой, поговорил, пригласил к себе…

Я в тот день вернулась домой и сразу же полезла в интернет, выяснять, верно ли я все поняла.

Оказалось, верно.

Оказалось, это мой шанс.

И я бы поехала.

Прямо в тот же день бы поехала, вот честно, такие шансы упускают только дураки!

Но у мамы случился инсульт… И все мои шансы тут же потеряли всякую актуальность…

Полгода я отчаянно пыталась спасти единственного моего родного человека, искала возможности, средства, силы для этого. Была, словно лошадь в шорах – видела только то, что впереди. И ни шагу в сторону.

К сожалению, мои усилия прошли впустую. Мама умерла, и мир сразу потерял цвет.

Я за эти месяцы ни разу не прикоснулась к краскам, не пролистала свой альбом для этюдов, выбирая наиболее удачный… И не оглянулась вокруг, как постоянно делала раньше, по привычке выискивая интересный ракурс… Я словно тоже в могиле оказалась, вместе с мамой.

Жила, автоматически ходя на работу, совершенно не связанную с творчеством, хотя меня обратно звали во Дворец молодежи, вести кружок живописи. Но я почему-то не могла. Даже смотреть не могла в эту сторону.

Ела что-то, даже не помня, что именно. Платила за съемную комнату, потому что дом, наш с мамой дом, успела продать, чтоб оплатить мамино лечение, а все деньги ушли сначала на похороны, а маленький остаток – как-то так рассосался, что я и не заметила, куда именно.

И, наверно, я бы до сих пор жила, верней, существовала в этом сером бескрасочном мире, если бы не мама.

Она пришла ко мне во сне, открыла дверь в мою пыльную, захламленную комнату, и я увидела, что за ее спиной встает солнце. И зеленые деревья шумят, даря теплый, свежий ветер.

Мама строго посмотрела на меня, бессмысленно сидящую на кровати, и скомандовала:

– А ну, подъем!

Она меня так всегда в школу будила, распахивая шторы и открывая окно, чтоб впустить новый день в мою жизнь.

Я автоматически встала, а она подошла и строго сказала:

– Не кисни. Слышишь? У меня все хорошо. А ты спряталась и не пускаешь никого к себе. Еле прорвалась.

– Ты умерла, – ответила я, борясь с желанием дотронуться. Ощутить опять ласковое прикосновение, почувствовать, что нужна кому-то. Что она со мной.

– Я с тобой, дурочка, – мама подняла руку, словно тоже коснуться хотела, но затем опустила ладонь. И добавила убедительно, – я с тобой. Хватит тут сидеть. Ты здесь умрешь.

– И мы увидимся…

– Нет. Потому что ты будешь в другом месте. Не со мной. И вообще… Что за глупость? У тебя впереди долгая жизнь. И ты очень нужна.

– Я никому не нужна, кроме тебя, мама.

– Ты очень нужна! И даже не одному человеку, а нескольким. Они без тебя пропадут. Поняла?

Я только кивнуть смогла, думая, кому же это я нужна? Кому? У нас с мамой никого не осталось из родных. Кроме Ланки. Но у нее все хорошо, она замужем, наверно, дети…

– Милая… – голос мамы смягчился, а ветер за ее спиной играл с приоткрытой дверью, – тебе надо идти. Понимаешь? Надо.

– А ты? – вырвалось у меня так жалко, по-детски, что самой даже стыдно стало.

– А я буду с тобой.

Мама потянулась ко мне, как обычно это делала, когда хотела поцеловать, и солнце за ее спиной залило комнату ярким светом так, что даже жарко стало.

Проснулась я вся мокрая от пота, села на кровати и ошалело уставилась на закрытую дверь, будто вот-вот она откроется, и войдет мама. И вытащит меня из этого склепа.

Потому что это не она оказалась в могиле. А я.

Но минуты шли, дверь не открывалась, а я приходила в себя. Просыпалась, наконец, как мама и хотела.

Утром я собралась, купила на последние деньги билет в этот город, и не только потому, что именно здесь была студия Холодова Матвея Игоревича, заслуженного и титулованного… Но и потому, что здесь где-то жила единственная родная душа, оставшаяся у меня. Ланка.

И ей вполне возможно, нужна моя помощь. Мама так сказала.

И мама оказалась права.

Я смотрю на худенькую девушку, стильно, очень круто одетую, с разноцветными прядями в короткой ассиметричной стрижке, понимаю, что на контрасте с ней кажусь не просто деревенщиной, а вообще неотесанной дубиной.

Смотрю и упрямо сжимаю губы.

Не уйду, пока не получу внятного ответа!

И секретарша, наверно, по моему взгялду понимает, что просто так от меня избавиться не получится. Палатку тут разобью и буду жить. Холодова ждать.

Она вздыхает, берет трубку:

– Ладно…

Я улыбаюсь едва заметно, отворачиваюсь.

Мама была права. Мне просто надо было выползти из той могилы… И в этот момент мне жаль только одного: что она так и не коснулась меня в том вещем сне.

Мамочка, погладь меня, как детстве
По макушке, по вихрам пройдись
Ласковой ладонью, так, чтоб жизнь
Показалась легкою и чистой
Чтобы солнце окна заливало
Ярким светом все вокруг слепя
Чтобы я увидела тебя
И хоть на мгновенье легче стало…

М. Зайцева

6.09.2023

## Глава 6

– Мария Верницкая? Из Карийска? – голос Матвея Игоревича звучит озадаченно, и сердце ухает вниз… Не помнит. Не помнит меня! – Ну как же! Конечно, помню! – Уф-ф-ф… – Потрясающей нежности акварель, да… И что же, она приехала?

– Да, – секретарша смотрит на меня поверх оправы очков, – приехала… Что с ней делать?

– Так… А что у нас там с общежитием?

– Ну, Матвей Игоревич, вы же помните… Ремонт как раз затеяли…

– Ах ты, черт, точно… Ну, хорошо, дай-ка ей трубочку.

Секретарша передает трубку, и я, стараясь не дрожать пальцами, подношу ее к уху.

– Марусенька, здравствуйте! Я очень рад, что вы решили принять мое предложение!

– Добрый день… – я невольно улыбаюсь, настолько радостно, успокаивающе звучит голос Холодова, на душе так тепло становится. Он рад мне, правда, рад! Хоть кто-то мне рад здесь.

Настроение улучшается, да что там! Взлетает прямо вверх, стрелой! И кажется, что все, мучения кончились, и теперь все будет хорошо…

– Но вот какое дело, Марусенька… – Холодов берет паузу, которую я в эйфории игнорирую, продолжая улыбаться в пространство. А зря игнорирую… – Сейчас я не смогу вас принять и устроить… К сожалению… Нас так внезапно пригласили в Норвегию… Сами понимаете, есть предложения, от которых не отказываются.

Киваю, словно Холодов может увидеть мою реакцию. Да, от некоторых предложений точно не отказываются…

– И, если б мы не уехали всем составом, или, если бы вы приехали хотя бы на месяц пораньше… То вы были бы с нами здесь. А сейчас я вынужден просить вас подождать меня… Нас. Дело в том, что в офисе даже сейчас никого, кроме Оксаны… И общежитие мы, пользуясь моментом, отдали под ремонт, так что остановиться там нельзя… Но, я думаю, что это не проблема? У вас есть, где остановиться? Это всего месяц, Марусенька, а потом мы вернемся, и ремонт к тому времени закончится.

– Да… Да, я понимаю… – тихо отвечаю я, лихорадочно прикидывая, куда же мне этот месяц деваться, учитывая, что Сергей прогнал…

– Ну вот и отлично! – радостно отвечает Холодов, – это всего месяц, Марусенька, а затем мы приедем, сразу вас оформим на стипендию и общежитие…

– Да… Да…

– Я очень рад, Марусенька, что вы решились все же и приехали! Тогда я наберу вам, как мы приземлимся!

– Спасибо… Буду ждать…

Я отключаюсь, отдаю трубку Оксане.

Мнусь, в легком ступоре не понимая, что сейчас предпринять. Как удивительно бывает: в одно мгновение в вышине паришь, радуясь, что все удается, а в следующее – камнем вниз падаешь. И мысль только о том, как бы удержаться. Уцелеть…

Оксана наблюдает мои метания, очевидно, совершенно отчетливо читающиеся на лице, с интересом энтомолога, изучающего странное насекомое.

Я поднимаю на нее взгляд, и Оксана говорит:

– У вас все? До свидания.

И, хотя мне в голову приходит мысль поинтересоваться у секретарши, не сдает ли кто-нибудь комнату поблизости, или, может, им на стройку уборщица нужна, но тон ее не дает этого сделать.

Потому коротко киваю и выхожу.

На крыльце останавливаюсь, выдыхаю, пытаюсь привести мысли в порядок.

Так.

Холодов реально меня берет. Не обманул, не продинамил. Это хорошо.

И то, что у меня будет крыша над головой и кое-какие деньги, тоже хорошо. Нет, не хорошо! Отлично!

Но до этого времени надо как-то дожить… Месяц, если не больше.

Точные сроки мне никто не сказал, а спрашивать самой как-то в голову не пришло… Так что ориентируюсь на месяц-полтора.

И мне это время надо где-то жить.

И, мало того, надо на что-то жить.

У Ланки я, естественно, ни копейки не возьму, она и без того каждую высчитывает, а этот урод, ее муж, еще и отчет требует за любой потраченный рубль…

Так что сестру собой обременять не собираюсь, наоборот, надо как можно быстрее найти работу, причем, такую, чтоб и ей помогать немного.

И с Вальчиком тоже помогать…

Я иду по скверику, очень симпатичному, с фонтанчиком посередине, вокруг него – лавочки.

Сажусь на одну из них, смотрю на статую в центре фонтанчика – мальчика с горном. Это такой привет из прошлой жизни города, надо полагать. У мальчика отбит кончик носа и горн наполовину оголен, видно, вандалы какие-то потрудились, оставив только металлический остов на месте инструмента.

Сам скверик, несмотря на испорченную статую, выглядит обжитым и уютным. На лавочках сидят мамочки с колясками, старушки с внуками, по скверику бегают за голубями дети.

Я на мгновение прикрываю глаза, представляя, что, может, по этому скверику бегала когда-то моя мама с тетей Мариной, своей сестренкой…

Они встают перед глазами, такие смешные, маленькие, веселые девочки с бантиками. У одной – красные. У другой – белые. Девочки играют на аллейке, а затем подходят к фонтану и смотрят на мальчика с горном, еще целым тогда, не испорченным. И он на них смотрит.

Картина настолько реальная, что я не могу удержаться.

Руки тянутся к сумке, где всегда лежит мой альбом для зарисовок и карандаши.

Не открывая широко глаз, наметками, практически наощупь, накидываю на белый лист свое видение: фонтан, статую мальчика с горном, двух маленьких девочек в коротких платьицах перед ним…

В такие моменты мне кажется, что я словно из реальности выпадаю, погружаюсь в иной, совершенно особый мир, и, возможно, даже проваливаюсь в какую-то временную дыру. Пространство будто схлопывается, позволяя мне увидеть кусочек того, что было когда-то давно, прожить эти мгновения еще раз, с людьми, которых уже нет в живых, и дать им возможность воскреснуть… В моей памяти. В моем альбоме.

Это просто чудо какое-то, это невероятное ощущение единения с миром. И могущества, равного которому нет.

Карандаш летает по листу, спешно заполняя все белые пятна: немного провисшую, сломанную ветку клена, разлапистые листья каштана, блики воды, разбивающейся о камни…

Девочка с красными бантами стоит на одной ножке, почесывая носком сандалика щиколотку другой. У нее сбитые коленки и на пальчике дешевое пластиковое колечко, какие в союзпечати продают… Она долго выпрашивала его у мамы и была так счастлива, когда колечко, наконец, купили. А через три дня она его потеряла…

Трель телефона неожиданным апокалипсисом врывается в этот мир, разрушая его полностью. Потому что там, в том времени, еще нет сотовых…

Я моргаю, удивленно переводя взгляд с разрушающейся статуи и пустующей аллейки на свой рисунок, где отпечатан совершенно другой мир… И я все еще в нем, все еще там, с этими девочками, смотрю на статую мальчика с горном и улыбаюсь.

Телефон разрывается, приходится брать трубку.

– Маруська, – голос Ланки звучит, как всегда, устало, – ты где? У меня тут запара, можешь Вальчика покормить?

Я выдыхаю, полностью возвращаясь в реальность. Ту самую, где у меня нет крыши над головой и средств к существованию. Но есть сестра и племянник, которым нужна помощь.

И еще я так и не смогла сказать сегодня Ланке, что ее муж не желает меня больше видеть в своем доме. Такая она замотанная была, когда на пару часов забежала домой поесть и подремать перед следующей работой…

И сейчас, похоже, еще больше устала…

– Да, конечно, – спокойно говорю я, – я скоро приеду и покормлю его обязательно.

– Спасибо тебе, Марусь, – выдыхает сестра, – давай тогда домой, а то Сергею надо уйти… куда-то…

– Хорошо… – отвечаю я, завершая разговор.

И старательно не думая о том, что буду говорить Сергею, с которым непременно пересекусь сейчас…

На моем рисунке, спрятанном в сумке, проявляется и греет сердце тем, что просто есть, существует, совершенно другая жизнь.

Там девочки смотрят на статую мальчика с горном, смеются, радуются. И у них все впереди…

## Глава 7

Перетаптываюсь перед входной дверью в квартиру Ланки с неуверенностью, морально готовя себя к встрече с ненавистным Сергеем.

Надеюсь, что у него хватит ума меня не выгонять сейчас… Ему же куда-то там срочно надо, а ребенка одного нежелательно оставлять… Хотя, насколько я понимаю, Вальчик – вполне самостоятельный парень, и в пределах дома передвигается неплохо, наловчился. На улице, конечно, все куда тяжелей…

Мы сегодня с утра, когда на прогулке были, пытались не на коляске, а самостоятельно походить. И Вальчик даже чуть-чуть покачался на качели. Но все равно, дома ему привычней, а на улице каждый камешек может стать причиной падения. А падать Вальчику вообще нельзя.

Пока гуляли, он рассказал, что редко бывает на улице, мама постоянно работает, а папа постоянно ругается.

Понятно, что это не добавило у меня позитивных эмоций по отношению к Сергею.

После прогулки мы вернулись, перекусили, дождались Ланку, прибежавшую в перерыв между работами поесть и чуть-чуть поспать.

Я, пользуясь тем, что она дома, ушла на встречу с Холодовым.

Она уверила, что потом придет Сергей и побудет с Вальчиком.

И вот, что-то случилось…

И почему-то мне кажется, что не первый раз ее муж такое проделывает.

Не хочу даже думать, каким образом Ланка справлялась в подобных ситуациях раньше, до моего приезда. Может, и не справлялась. Потому и работы постоянной нет хорошей…

А ведь Сергей мог бы поддержать… Скот.

Вспоминаю, как страшно было с утра, с ним наедине, и прямо дрожь по телу идет.

Пока мысленно уговариваю себя не бояться, ругаясь всякими мотивирующими словами, дверь внезапно открывается, и на пороге появляется Ланка, взмыленная больше обычного.

– Ты чего тут стоишь-то? – раздраженно спрашивает она и затаскивает меня в квартиру, – я уже звонить хотела… Ты какого не сказала, что поругалась с этим уродом?

Говорит она громко, из чего я заключаю, что Сергея нет дома, и выдыхаю с облегчением.

Нет, не боец я. Вообще не боец.

– Я просто… Ну… Не хотела тебя… Расстраивать… – бормочу растерянно, послушно разуваясь и делая шаг в квартиру.

– Ох, ё-моё, – еще больше раздражается Ланка, – будто меня можно расстроить еще больше! Не слушай его, решим! И не разувайся!

Я замираю на пороге комнаты, оглядываюсь на сестру с недоумением. Она же позвала с Вальчиком посидеть? Или нет?

– Мне срочно надо уехать! С Вальчиком! – тараторит Ланка, прыгая по комнате и спешно скидывая нужные вещи в сумку, – нам сад предложили! Но надо очень шустро! Прямо вот сейчас! Очень хорошее место, как раз недалеко от нас, и там группа специализированная! Если возьмут, то у меня время появится для работы!

– Хорошо… – киваю я, – я помогу. Вальчика одеть?

– Да нет, я сама! Короче, Марусь, тут такое дело… – Ланка тормозит, смотрит на меня неожиданно виновато и просительно, – у меня сегодня халтурка очень хорошая… В офисе одном, тут неподалеку… Я там три раза в неделю прибираюсь, а платят так за одну неделю, как в другом месте за месяц… Но пропускать нельзя… Марусь…

У сестры настолько просящий взгляд, в нем усталость, готовность к тому, что сейчас откажу, и это воспримется со смирением… И в то же время, надежда, что не откажу…

И я не могу разрушить эту надежду.

Киваю.

– Ох, блин, Маруська, спасибо тебе огромное! – Ланка обнимает порывисто, а я улыбаюсь появившемуся за ее спиной Вальчику.

Он смотрит на нас с удивлением, и столько любопытства в этих светлых глазенках, что просто невероятно хочется схватить карандаш, поймать это мгновение, такое остро-волнующее. То, что ни один фотоаппарат, даже с самым идеальным разрешением, не поймает…

– Но я… Я просто не знаю… Как туда заходить? Меня пустят, вообще? – бормочу я в плечо сестры, и она тут же приходит в себя от минутной слабости, снова возвращаясь к привычной истерически-раздражительной манере общения, которой раньше не было у нее. Совсем.

– По моему пропуску пройдешь, – начинает инструктировать она, снова бегая по комнате и собирая вещи, – там не смотрят в лицо, вообще всем пофиг. Офис на пятом, там длинный такой коридор и кабинеты. Моешь те, которые открыты. Поняла? От закрытых у приходящих уборщиц ключей нет, их потом кто-то из постоянных моет. Если кто будет там лазить, можно здороваться тихонько, если вдруг кто посмотрит. Но они обычно не обращают внимания, белая кость, мать их… – лицо Ланки чуть кривится, и становится понятно, что она терпеть не может обитателей офисов, – такие бабки спускают на фигню всякую, ты бы знала, Марусь… Мне иногда кажется, что, если взять бюджет на бытовую химию, что им на месяц выделяют, то как раз Вальчику на новое кресло хватит. И еще нам на питание останется. На месяц.

– А где брать ведро, там, швабру? – торопливо возвращаю я ее к реальности, потому что эта новая Ланка, заглядывающая в чужие кошельки, вызывает оторопь. Раньше этого тоже не было… Вообще, ловлю себя на том, что от моей сестренки мало что осталось. И это не удивительно при такой жизни.

– Возле лифта есть подсобка. Там все. Так, Вальчик, чего стоим, кого ждем? Быстренько одеваться!

Я все еще неловко топчусь у порога, и сестра всовывает мне пропуск, ключи от подсобки:

– Там есть, во что переодеться, на лицо маску надень, на всякий случай, хотя химия там не ядерная, но положено по технике безопасности. Это в центре, на Володарского 10. Через центральный вход, прикладываешь пропуск на охране, проходишь. Если вдруг кто спросит все же, что вряд ли, скажи, что заменяешь Викторову. И все. Поняла? Но лучше не тормози, я не уверена, что так можно делать, там серьезная контора.

– А чем хоть занимаются? – спрашиваю я уже из-за порога.

– Да всем, что в городе есть. Это фирма Тагира Хазарова, слышала про такого?

– Нет…

– Ну и хорошо. Все, иди, Марусь, у меня тоже время ограничено.

– Я позвоню…

– Ага… Эй, стой!

Останавливаюсь, разворачиваюсь к Ланке.

– Ты как сходила-то?

Сестра в курсе, зачем я приехала и к кому, и меня на мгновение накрывает теплой волной от искреннего интереса в ее голосе. Надо же, за своими проблемами помнит о моих словах…

– Нормально… Холодова в городе нет пока, но он мне был очень рад по телефону… Через месяц вернется и возьмет меня в свою студию…

– Ну, я и не сомневалась, – кивает Ланка, улыбнувшись, и у меня сердце екает, настолько эта улыбка преображает ее, делая из замотанной жизнью женщины красивую, молодую девушку, и, что гораздо ценнее, ту самую, прежнюю Ланку. Мою Ланку. – Ты вообще талантище, конечно, он тебя возьмет! По-другому и быть не могло!

– Да… – улыбаюсь я в ответ, – вот только месяц ждать…

– Ничего! – Ланка неожиданно переступает порог, тянется ко мне, опять обнимает, – ничего, прорвемся! Ты меня прости, если я резко… И что вот так тебя припахала… Но мне реально больше не к кому… Серега, гнида… Ладно, не будем… А тут такая возможность… В этот сад фиг попадешь, он один в городе… А в простые сады Вальчику нельзя же… Такой шанс… Вот я и наглею. Прости меня, Марусь…

– Ну что ты… – Растроганно глажу я ее по худым плечам, – я же все понимаю… И не волнуйся, я поддержу… И вообще… Рассчитывай на меня, обязательно, хорошо?

– Да я и так тебя в оборот взяла, по-наглому…

– Глупости не говори. Это мой племянник… И ты – моя сестра…

– А я тебе не помогла с мамой…

– Ты же не знала… И вообще… Все, хватит. Тебе пора собираться.

– Да… Ой! – Ланка смотрит на часы, подпрыгивает и принимается подталкивать меня в ступенькам, – все, иди! Если что, звони, поняла?

Киваю.

– И ни с кем там не болтай! Там непростые люди могут быть! Поняла?

– А если меня все же кто-то спросит? Из офиса?

– Делай вид, что все время там работаешь! Они все равно нифига челядь в лица не узнают! Тем более, такую, как я, приходящую! Маску не снимай, лишних вопросов не задавай. Если в открытом кабинете кто-то сидит, они иногда там задерживаются, просто извинись и выйди. Хотя, сегодня пятница, так что вряд ли кто-то будет… Они после двух все с работы линяют… Все, удачи, сестренка!

– Пока.

Дверь захлопывается, и я спускаюсь по ступенькам, сжимая в потеющей ладони пропуск. Ничего себе, денек у меня сегодня…

Очень надеюсь, что все пройдет спокойно, и я не подведу Ланку.

И сама не спалюсь и не опозорюсь…

Тагир Хазаров… Кто это, интересно? Бизнесмен? Мэр города? Да нет, вроде, тут другой кто-то…

В любом случае, надеюсь, что этот Хазаров и его подчиненные любят отдыхать по пятницам. Вне офиса.

## Глава 8

Офисное здание находится в Старо-речном районе, в самом центре города, но не в историческом, а в самом что ни на есть деловом, которого раньше тут не было.

Я помню это место совсем другим: с одноэтажными разномастными домиками, огороженными палисадничками, с милыми сквериками между ними и даже самодельным прудиком, в котором водилась рыба, и по утрам тут часто стояли задумчивые мужики с удочками.

Сейчас от частного сектора не осталось и следа, домики сломали, скверики срыли, пруд закопали. Теперь тут – высотки, причем очень даже серьезные, на много-много этажей, сверкающие хромом и стеклом.

Я честно пытаюсь сосчитать количество этажей в нужном мне здании и сбиваюсь после десяти.

Город, в который я приезжала когда-то совсем ребенком, меня не узнает. И не принимает.

И мне самой как-то неуютно в нем, тяжело, давит плечи и теснит грудь.

Мама говорила, когда-то именно здесь, в центре, который еще не был тогда центром, а одним из районов быстро разрастающегося города, стоял небольшой домик, в котором жили ее родители… Интересно, что бы она сказала сейчас, увидев, что от родных ее мест не осталось ничего?

Ощущение, что с каждым шагом моим по этому городу все больше стирается прежняя жизнь. И моя, и мамина… Словно и не было ничего, словно и не жила она никогда на свете.

Что от нас остается после всего? Память, живущая в людях, помнящих о нас? А если эти люди тоже умирают? Все? Ничего не остается?

Ежусь от внезапного холода, который несут эти мысли, выдыхаю.

Наверно, это просто паническая атака, да.

Я очень сильно боюсь идти туда, в сердце этого длинного монстра из железа и стекла. Боюсь, что меня раскусят, поймут, что самозванка, и выкинут на улицу… И я не смогу выручить Ланку. И еще возможен вариант, что меня задержат и отправят в полицию…

Руки начинают дрожать, как и всегда, когда слишком сильно переживаю, ловлю себя на этом, с силой сую ладони в карманы, нащупывая пропуск, и решительно направляюсь к автоматическим дверям. В любом случае, пути назад нет.

Строго следуя инструкции Ланки, ни на кого не смотрю, прижимаю пропуск к турникету, толкаю, прохожу… Шаг, другой, третий… Напряженно жду оклика, того, что вот сейчас, прямо вот сейчас… Двери лифта послушно раскрываются, торопливо забегаю, нажимаю на пятый…

И прислоняюсь в изнеможении к зеркальной стене.

Прошла! Боже, я прошла! С ума сойти!

Выдыхаю, унимая бешено колотящееся сердце, успокаиваю себя тем, что дальше будет легче. Пятый час дня, есть вероятность, что в офисе уже и нет никого…

Распахиваются двери на нужном мне этаже, выхожу и сразу сворачиваю направо, в подсобку уборщиц.

И там, уже окончательно придя в себя и поверив, что сегодня все пройдет гладко, переодеваюсь в халат, повязываю косынку, пряча волосы, и напяливаю маску до глаз. Смотрю на себя в зеркало, удовлетворенно киваю отражению. Отлично. От Ланки точно никто не отличит…

Беру тележку с ведром и необходимыми принадлежностями, пару минут изучаю содержимое, прикидывая, что и как использовать, и затем уже уверенно толкаю дверь в коридор.

И тут же натыкаюсь на высокого парня в деловом костюме, явно направляющегося к подсобке!

Замираю, словно мышь под веником, тараща на него глаза.

А он останавливается, хмурится, оглядывая меня:

– Привет! Ты уже убралась здесь?

Так… Спокойно, Маруся, спокойно… Он тебя вообще не узнал…

Киваю на всякий случай, а затем, сообразив, о чем он спрашивает, тут же судорожно мотаю головой. Какое “убралась”! А вдруг, это проверяющий? Посмотрит, а все грязное…

– Не понял, да или нет? – морщит лоб сильнее парень, а затем, сходу, не слушая, что я хочу сказать, продолжает, – хотя, неважно. Короче, у нас в клубе, который в Новом, знаешь, да? Там не вышла уборщица. А сегодня там бои… Ну, короче, надо там поработать сегодня. За тройную плату. Поехали.

– Но… Я же тут… – булькаю я испуганно, поняв только из слов парня, что меня зовут прибирать где-то в другом месте. Где бои. И уже одно это жуть наводит. Какие бои? Какой клуб?

– Да тут чисто! – парень решительно тащит меня за руку, я перебираю ногами, судорожно цепляясь за тележку с ведром, словно за последнюю свою опору, пытаюсь придумать, что сказать… Ланка бы согласилась? Может, это так у них принято? И, если я сейчас откажусь, то ее выгонят? – Если будут вопросы, – продолжает парень, не обращая внимания на то, что я уже сопротивляюсь, торможу ногами и пыхчу, да еще и тележку не выпускаю, – скажешь, что Каз велел…

Очень хочется спросить, кто такой этот Каз, но не решаюсь. Судя по тону парня, этого Каза тут все знают…

– Ты крови не боишься, я надеюсь? – уточняет парень на ходу, и я еще больше обмираю. Причем тут кровь? Куда он меня?.. – а то бывает же на ринге, сама понимаешь… Да чего ты в это ведро вцепилась? Оставь его тут, утром придет уборщица и заберет!

– Надо на место его… Инвентарь… – пытаюсь я придумать хоть что-то, чтоб тормознуть этот локомотив, прущий меня в неизвестность, причем, прущий-то не в сторону лифта, на котором я приехала на этаж, а дальше по коридору!

– Да кому он тут нужен? – отмахивается парень, – в клубе все есть. А вот шмота может и не быть, так что халат оставь, пригодится…

В этот момент он дотаскивает меня до конца коридора, где обнаруживается еще один лифт.

– Но моя одежда… И документы… – пытаюсь образумить я его, – пропуск…

– Тебя назад привезут, – успокаивает парень, – через парковку пройдешь. Все равно тут круглосуточно же.

Меня ужасно напрягает последнее его замечание. Это во сколько же я освобожусь? Самое неприятное, что телефон тоже остался в подсобке! И Ланка, если будет звонить, может перепугаться и наделать глупостей… Хотя, какие она глупости наделает, с Вальчиком на руках?

– Мне надо позвонить…

– На, – парень перекидывает мне телефон, пока мы спускаемся на лифте.

Маска мешает, стягиваю ее на подбородок, набираю номер Ланки, который помню наизусть:

– Что? – рявкает она в трубку, на заднем фоне слышатся строгие женские голоса.

– Не волнуйся, я уехала на другой объект, как освобожусь, наберу, – скороговоркой выпаливаю я, Ланка на мгновение затихает, затем коротко отвечает:

– Поняла. Осторожней там.

И отключается.

Отдаю телефон парню, ловлю его задумчивый взгляд на себе. И страшно так становится! Зачем так смотрит? Понял, что я не уборщица?

– А ты ничего такая, – улыбается он в ответ на мой ужас, – какого в уборщицы пошла? С такой мордашкой могла бы чего получше найти…

Уворачиваюсь от ладони, норовящей ухватить за подбородок, бормочу:

– Меня все устраивает…

И отворачиваюсь, поспешно пристраивая маску обратно.

Парень хмыкает, но больше попыток наладить неформальный контакт не делает.

Мы выходим из лифта, садимся в черный здоровенный внедорожник, я сразу устраиваюсь на заднем сиденье, парень за руль, и это хорошо.

А то как-то после его демарша в лифте страшновато и неуютно.

– Ты маску там не снимай, поняла? – говорит парень, выруливая с парковки, – а то парни заинтересуются…

Да поняла я уже, да… Сроднюсь с этой маской, забуду вообще, что без нее можно дышать…

– И, если кто прям сильно пристанет, скажи, Витек – мой парень.

– А кто такой Витек? – туплю я.

– Это я – Витек, – хмыкает водитель, – новенькая, что ли? Не знаешь меня?

– Ага, новенькая, – торопливо киваю я, ругая себя за глупость, – не знаю…

– Ну вот теперь знаешь… Тебя как зовут?

– Ма… рина…

– Погуляем после боев, Маринка? – подмигивает он мне в зеркало заднего вида.

– У меня муж, – сурово отрезаю я и отворачиваюсь.

– Ого, чего ж так поторопилась?

– Любовь…

– Ну тогда ладно. Но маску не снимай. А то у нас парни после боя могут про любовь и не понять…

Киваю, не считая нужным поддерживать больше разговор, отворачиваюсь, прикидывая, куда мы едем.

За окном мелькают длинные ангары гипермаркетов, а это значит, что мы въезжаем в Ново-речной район, который тут все называют просто Новый.

Через десять минут тормозим у ничем не примечательного здания, старой, советской еще постройки. Раньше такие типовые двухэтажные дома строились под магазины.

Сейчас на первом этаже тоже магазин, сетевой, продуктовый, а на втором, куда ведет узкая лестница прямо с улицы, судя по всему, как раз этот клуб.

Кроме полувыцветшей вывески “Арсенал”, никаких других примечательных деталей, указывающих на то, что здесь люди спортом занимаются, нет.

И понять, что это место востребовано, можно только по парковке перед зданием. Здесь полно машин, причем, очень дорогих, некоторые марки я в глаза никогда не видела…

– Ну пошли, чего встала, – торопит меня Витек, – там скоро все начнется, а мне надо тебе еще подсобку для уборщиц показать…

Киваю и, перебарывая страх перед неизвестностью, иду следом за ним.

Боже, хоть бы все прошло гладко!

## Глава 9

Узкая лестница на второй этаж, не предполагающая, что по ней могут одновременно подниматься или спускаться сразу двое человек, тоже удивляет. А если кто-то навстречу пойдет? Как тогда?

Я вопросов, естественно, не задаю, молча иду за своим проводником, так же молча захожу в небольшое помещение, что-то типа предбанника, находящееся сразу за дверью.

Здесь вся обстановка поражает своей аскетичностью, если не сказать бедностью. Пара стульев, вешалки на стенах, приколоченные еще, кажется, в бытность этого помещения магазином. Все пустующее, из чего делаю вывод, что посетители клуба раздеваются явно не здесь.

– Сейчас через мужскую раздевалку пойдем, – предупреждает Витек, – по сторонам не пялься… Или пялься, тут уж как сама хочешь…

– Спасибо, воздержусь, – бормочу я, наклоняя голову и торопливо поправляя маску.

Через раздевалку проходим быстро, слава всем богам, никого там не встретив.

И только зайдя в общий зал и чуть не оглохнув от навалившегося на меня разноуровневого шума, понимаю, что все двери в этом помещении явно очень хорошо звукоизолированы.

На пороге в зал торможу, ошалело рассматривая обстановку и пытаясь привыкнуть к шуму.

Говорят, мне кажется, отовсюду сразу: со стороны длинной шеренги тренажеров, из дальнего угла, где просто так сидят на скамьях зрители… Или участники? Или и то, и другое?

И возле высокого… ринга, да? Так это называется? Возле него тоже много народу, человек двадцать точно, стоят и разговаривают.

Моего появления никто не замечает, и это просто отлично.

– Так, вон туда иди, – показывает мне Витек неприметную дверь сбоку от входной, – там все, что нужно, должно быть. Глянь, если чего нет, скажи лучше сразу. А то потом Хазар приедет, не до тебя будет…

Я понятливо киваю, не интересуясь, кто такой Хазар, это, в принципе, и без того понятно, наверно, это прозвище того самого Тагира Хазарова, страшного и ужасного владельца всего вокруг.

Иду в подсобку, чтоб осмотреть инвентарь.

На первый взгляд, всего хватает: ведра, тряпки, резиновые перчатки, средства для уборки. Сбоку в стене – небольшой кран со шлангом, явно технического назначения.

– Воду тут набирать? – интересуюсь на всякий случай, а то мало ли…

– Да фиг ее знает, – честно отвечает зашедший следом Витек, – наверно, тут, раз все подключено… Смотри сама. И, короче, сейчас быстро надо протереть рядом с рингом. Само покрытие не трогай, оно уже подготовлено. От тебя вообще только поверхностная уборка, это вначале, а потом, если вдруг кто стакан опрокинет или еще чего, быстро убрать по факту. Ну, и когда все уже разойдутся, помыть душевые и все тут вокруг.

Киваю.

Витек еще пару мгновений смотрит на меня, словно прикидывая, говорить что-то, или нет, затем решает, что и без того достаточно на меня потрачено времени, бросает:

– Бывай.

И выходит из помещения.

Первым делом еще раз, уже основательней, поправляю маску и косынку.

Набираю воды, натягиваю перчатки, наливаю средства для мытья полов в воду.

И, выдохнув для обретения храбрости, толкаю дверь в зал.

Останавливаюсь пугливо, стараясь не обращать внимание на происходящее вокруг, прикидываю, что в первую очередь делать.

Судя по всему, бои еще не начались, значит, ринг. И те скамьи рядом с рингом.

Иду туда, мимо стоящих рядом мужчин самой брутальной внешности, серьезных таких, массивных. Это бойцы, что ли, будущие?

Страшно, сердце замирает, словно у мышонка, крадущегося мимо спящего кота…

Когда миную их, двигаясь к другой стороне ринга, прямо выдыхаю и расслабляюсь. На меня никто не обращает внимания. Косынка, маска и безразмерный халат делают из меня невидимку. Отлично!

С воодушевлением принимаюсь за работу и постепенно, как это и всегда бывает, физический труд помогает прийти в себя и успокоиться.

Первые нервные движения вскоре сменяются на экономично-плавные, я уже никуда не тороплюсь, спокойно работая, методично освежая пол везде. Не только там, куда указал до этого Витек, но и там, где считаю нужным.

Машинально прислушиваюсь к разговорам мужчин у ринга.

Бои начнутся, когда прибудет Хазар и его друзья.

Интересно, какие друзья у такого человека? Наверно, такие же властные и серьезные мужчины, как и те, что тут собрались…

Домываю уже места возле лавок, когда в зале начинается оживление.

– Хазар приехал! – говорит кто-то, – с Казом!

– А Ар где? – спрашивают у него.

– Дома, наверно, каблучара, блин…

– Да с такой девочкой я бы и сам каблучарой стал…

– Меньше болтай, а то Ар тебе этот каблук в задницу вгонит…

Мужчины еще что-то говорят, шутят, переходя на мат и совершенно не стесняясь того, что я рядом и все слышу. Невидимка в халате их не интересует и не напрягает.

Понимаю, что надо как можно скорее все завершать, потому что скоро тут станет тесно, торопливо бросаю тряпку в ведро и двигаюсь в сторону подсобки, как назло, находящейся рядом со входной дверью.

И ровно в тот момент, когда дергаю ручку двери подсобки, на пороге зала появляются двое мужчин.

Я смотрю на них и замираю.

Почему-то сразу становится понятно, кто из вошедших Хазар, а кто Каз.

Хазар – это явно вот этот серьезный мужчина, с невероятно тяжелым взглядом и чуть наклоненным вперед подбородком. Словно неосознанно на таран идет, угрожает… Пожалуй, встреть я такого человека где-то в толпе, то обежала бы его десятой дорогой. Внутреннее чутье, атавистическое, отвечающее за безопасность, указывает на то, что это хищник. Причем, из тех, что не будут предупреждать о нападении…

Лицо этого Хазара я бы написала, если б когда-нибудь решилась вообще заговорить с ним… Невероятно харизматичный, замкнутый, и в то же время глаза транслируют внутренний яростный огонь, просто бешеной силы…

Тем удивительней, что при такой, затмевающей все и всех харизматичности, я смотрю на его спутника… И больше не могу оторвать взгляда. От него.

Высокого, гибкого по-кошачьи, черноволосого, улыбчивого. Он как раз с кем-то здоровается за руку, обмениваясь шуткой…

Чуть поворачивается в мою сторону, и я, внутренне обмирая, вижу белоснежный оскал зубов, хищный, ослепительный…

Его оскал.

Надо уйти, надо спрятаться, сбежать, забиться в нору, в самый темный угол!

В этот момент он, очень тонко, по-звериному чувствуя, что на него смотрят, поднимает взгляд. Прямо на меня.

Меня прошибает волной жуткого, животного практически, ослепляющего, затмевающего все мысли страха, и сил хватает только на то, чтоб качнуться вглубь подсобки.

Дверь закрывается следом, и я остаюсь в полной темноте, ошалело слушая, как бьется в груди, силясь вырваться, птица-сердце.

Это он…

Это точно он!

Но как? Как?

Ведь он… умер…

## Глава 10

Дверь в подсобку уборщицы, кажется, сотрясается и вот-вот рухнет на пол от грохота, и я вздрагиваю каждый раз, когда по полотну проходит вибрация звука.

Это там, снаружи, в зале, начались бои.

Я не видела, просто поняла по усиливающемуся шуму, а после – по скандированию какого-то прозвища, не разобрала, какого именно, и по радостному реву чуть ли не полсотни мужских здоровых глоток.

Они там очень заняты все… И у меня есть возможность незаметно выскользнуть из своего укрытия и ползком пробраться к двери.

И прочь, прочь отсюда!

И, вот честно, давно бы так сделала, если бы не две причины: внезапный упадок сил, потому что ноги просто не держат, проверяла уже это несколько раз, пытаясь подняться и придерживаясь за дверь. Но, гораздо серьезнее первой причины, вторая – понимание, что, если сейчас уйду, сильно подведу Ланку.

Вместе это выливается как раз в положение, в котором сейчас и нахожусь.

Я сижу в подсобке, тараща слепые глаза в темноту с едва различимыми очертаниями ведер и швабр, и пугливо вздрагиваю от каждого глухого удара, каждого падения тяжелого мужского тела на ринге и следующего за этим яростного рева зрителей.

Вздрагиваю, жмурюсь, но тут же распахиваю ресницы, ведь закрывать глаза тоже опасно…

Потому что мгновенно флешбеки отбрасывают в прошлое…

– Ты – моя девочка, – говорил он… И я смотрела в его глаза, мягкие, красивые до безумия.

А еще он улыбался. Настолько хищной, собственнической улыбкой, что все внутри сладко замирало от предвкушения и обреченности. Потому что он смотрел и улыбался так, словно я уже ему принадлежу. И все, что будет дальше – вопрос времени.

От этой, очень мужской определенности, уверенности, я трепетала, словно птичка, еще не подозревающая, что попала в силок. И что больше у нее не будет ни полетов, ни возможности петь то, что ей хочется…

Он трогал меня за волосы и шептал:

– Красивая… Самая красивая…

Я несмело улыбалась и постоянно тормозила себя, чтоб не начать оглядываться по сторонам, в поисках той, о ком он говорит. Ведь не обо мне же? Или… Обо мне?

Я?

Я – самая красивая?

Правда?

В этот момент казалось совершенно неважным, что на мне нет ни грамма косметики, ее никогда не было, что кроссовки, старые, китайские, порвались еще три года назад, и я носила их к дяде Гарику на рынок, чтоб он прошил по подошве толстой ниткой… Что кофта на мне мамина, старая, вытянутая…

Я была красивая. Он так говорил, что я не могла не поверить…

И не могла поверить потом, когда он привел меня к себе домой…

Нет, я не хотела, и не планировала.

У меня был запланирован пленэр наутро, с моими ребятами из Дворца молодежи, а еще мама просила помочь… И потому я согласилась просто погулять… Недолго. А ему надо было что-то дома взять, срочно… И мы зашли на минутку… Всего на минутку, он же обещал…

У него в квартире неприятно пахло. Сигаретами, дешевым пивом, которым оказался залит стол в кухне.

А еще несвежим постельным бельем.

Этот запах ударил в голову сильнее всего, когда он без разговоров просто опрокинул меня на кровать.

Я все еще не понимала, да.

Обескураженная такой резкой переменой в его поведении и, особенно, в его лице, с которого вдруг в один момент пропали ласковая усмешка и мягкий, тягучий взгляд, я даже не сопротивлялась.

Просто нелепо уперла ладони в его плечи и отвернулась, когда склонился, чтоб поцеловать.

А он и не заметил, что я не хочу. И не услышал. Потом, когда опомнилась и сказала. И когда просила. Умоляла даже.

Ничего не услышал. Или не захотел услышать…

После, помогая мне подняться, он попытался опять прижать к себе, поцеловать… Но я только толкнула его сильнее и брезгливо увернулась.

Внутри все еще было непонимание произошедшего, но тело… Тело среагировало правильно.

За уклонение от поцелуя я заработала пощечину, отлетела к стене, упала…

– Не вздумай ерепениться, дрянь, – холодно сказал мне человек, совсем недавно назвавший меня самой красивой, – и в полицию ходить. Все по согласию было, поняла?

Я помотала головой.

Не по согласию!

Нет!

Он шагнул ближе, и столько угрозы было в этом его движении, что я только сжалась в комок, нелепо выставив перед собой ладонь.

Меня никто никогда не бил…

До него.


За дверью раздается очередной грохот тяжеленного тела, и сразу же – очередной восторженный рев мужчин…

Я не смогу уйти.

Не смогу.

Надо вернуться в реальность и просто понять: это не он. Тот мужчина, как его… Каз… Каз, да… Имя какое странное… Это не он. Не Алекс… Алекс умер. Это точно. Я не видела его тела, но он точно умер…

А это кто-то другой. Просто очень похожий, до жути.

И этот другой не знает, кто я. Он вообще не обратил на меня внимания, похоже. Просто посмотрел, наверно, чуть-чуть удивившись тому, что на него так уставилась какая-то уборщица…

И забыл. У него масса других дел, развлечение сегодня, бои…

Алекс бы меня узнал, даже в маске и косынке.

По глазам.

А этот Каз… Это не он, конечно, не он… Это мои страхи.

– Эй, Марина, – в дверь молотит тяжеленный кулак, и голос Витька распугивает моих демонов. Одного демона. – Ты тут? Выходи, давай, там убрать надо!

Закрываю глаза, тру виски пальцами, пытаясь вынырнуть окончательно на поверхность реальности. Той самой, где мой многолетний кошмар давно в могиле, а у меня много дел…

– Марина? Уснула, что ли, там? – грохот по двери все сильней, голос Витька все нетерпеливей.

– Иду… Сейчас…

Слышу свой слабый голос, замолкаю, пугаясь тому, насколько он сильно дрожит. Пожалуй, лучше не разговаривать…

Встаю, открываю дверь, и Витек, как раз набравший разгон для еще одной серии ударов, растерянно опускает кулак, смотрит на меня, поднимает брови:

– Ты чего там? В темноте? Плакала, что ли? – и хмурится, – обидели? Приставали?

– Нет-нет! – торопливо мотаю я головой, – просто… Все хорошо… Где убрать?

– Вон там, с той стороны, там один урод пиво разлил… А Хазар этот запах терпеть не может… – мгновенно переключается Витек на насущные дела.

Киваю, прихватываю тряпку с ведром и иду следом за ним, пробивающим мне дорогу в море мужских тел, под завязку накачанных тестостероном.

На ринге опять дерутся, зрители кричат, обсуждают бой:

– Каз его сделает!

– Да прям, это же Вася Буйвол!

– Говорю тебе!

– Херня… Буйвол его уронит!

При знакомом уже имени невольно торможу и смотрю на ринг.

Там дерутся двое мужчин. Огромный, чуть ли не в два метра высотой, весь заросший густым шерстяным покровом, словно обезьяна, мужчина, обманчиво медлительный, неторопливый… И его соперник, гибкий, хлесткий, словно плеть, словно гепард на охоте, но все же крайне хрупко смотрящийся рядом с шерстяным слоном… Каз.

Завороженная дикой грацией скользящего вокруг своего противника мужчины, на мгновение забываю, насколько он похож на Алекса… И сейчас кажется, что и не похож… Алекс был ниже. И не двигался так… Хищно… И в плечах поуже… Не настолько проработанные мускулы на груди и животе…

Иногда, лежа рядом с Алексом ночью, я смотрела на него и думала, что легко могу убить. Просто взять кухонный нож и воткнуть в глаз… Соблазн был огромный…

И вот теперь, глядя на хищную походку и ласковый, приглашающий к бою белоснежный оскал, я понимаю, что, наверно, с этим вот зверем я бы даже не стала думать в сторону убийства… Потому что он производит впечатление полностью собранного, настороженного до предела, готового ко всему… Странно, что его противник не замечает этого, играя мускулами на публику и мягко, неторопливо двигаясь…

Странно, что этого не видят зрители.

Мохнатый великан обречен.

Масса не сработает против укуса кобры.

Пока я размышляю, кобра улучает момент и бьет. Прицельно. Точно. Насмерть.

Мамонт стоит какое-то время, словно не веря в случившееся, а затем валится на спину с таким грохотом, что, кажется, будто пол сейчас провалит!

Зрители, с секунду помолчав в оторопи, затем взрываются бешеными криками, хищный зверь на ринге поднимает руки вверх, празднуя победу и безумно скалясь на адреналине…

А я пробираюсь через толпу мужиков к месту своей работы.

Сердце уже спокойно, голова чистая.

Это не он.

А, значит, я могу работать, ничего не опасаясь…

Через два часа, прибираясь в душевой и глядя на приближающегося ко мне смуглого полуголого мужчину, я так уже не думаю… Я вообще не думаю…

## Глава 11

Его фигура, темная, окутанная облаком белого-белого пара, выглядит инфернально настолько, что я даже моргаю пару раз и очень сильно хочу протереть глаза, чтоб понять, мерещится мне это или нет.

Запросто могло и померещиться, учитывая мой недавний шок и общий напряг от ситуации…

Тянусь к лицу, но вовремя вспоминаю, что на руках перчатки резиновые, а на лице, стало быть, маска, и выдыхаю.

Чего разволновалась-то?

Я сейчас вообще никто, пустое место…

И следующие его слова это полностью подтверждают:

– Не думал, что тут кто-то остался… – говорит он и сразу же становится еще меньше похожим на Алекса. Голос абсолютно другой, и даже удивительно, насколько одна такая небольшая деталь меняет восприятие. Я, вообще-то, как и большинство художников, визуал и никогда не думала, что аудио ряд, добавленный к визуальному, так кардинально может влиять на общую картину в целом.

Каз подходит ближе, и я невольно любуюсь его телом, идеальным, на мой взгляд. Может, кому-то нравятся более массивные фигуры мужчин, или, наоборот, классические, как, например, у Аполлона авторства Леохара. Но мне всегда казались более интересными именно такие, скульптурно вылепленные, поджарые фигуры, так, чтоб каждая мышца была одновременно выпуклой, четкой и в то же время гармонично сочеталась с другими, дополняя общую картину, делая ее завершенной.

И здесь именно такой вариант.

Ловлю себя на том, что уже изучаю Каза, как натурщика, прикидываю, какой ракурс использовать, чтоб повыгодней показать этот разворот плеч… Ямочку между ключицами… Чувственный изгиб губ… Щетина на щеках… Это можно тенями буквально, в пару штрихов… Полуоборот? Да-да, пожалуй… И еще капли воды, перемешанной с паром на коже… Тут подойдет блюр, пожалуй… И, естественно, сначала монохром…

– Эй! – передо мной появляется сухая, жесткая ладонь, пальцы щелкают друг о друга, – что с тобой? Тебе плохо? Приняла что-то?

Моргаю удивленно, поняв, что на пару секунд отключилась от реальности, привычно погружаясь в себя, выстраивая в голове образ будущей работы.

А Каз, в это время, оказывается, что-то спрашивал!

Вот я дурочка!

Нашла время, надо же!

– Прошу прощения… – голос садится, от влажности, не иначе, кашляю, – простите…

– Иди сюда, – он тянет меня за руку к выходу из душевой, – а то тут падать хреново…

– Со мной все хорошо, – упрямлюсь я, пытаясь вырвать у него руку, – вы что-то хотели?

– Я полотенце еще одно хотел, – ворчит Каз, не обращая на мое сопротивление внимания и упрямо продолжая буксировать в сторону выхода, – а то только маленькие остались… Слегка не хватает…

Невольно смотрю вниз, на его бедра, с едва сходящимся на них коротким полотенцем и мысленно соглашаюсь: да, явно не хватает…

– Сейчас принесу… – я все еще не оставляю попытки вырвать руку из его захвата, – мне надо…

– Да фиг с ним, – Каз открывает дверь в мужскую раздевалку, где уже давно никого нет, я думала, и в душевых никого, надо же, как промахнулась…

Он сажает меня на лавку:

– Сиди, дыши… И сними ты уже эту маску…

Я не успеваю ничего сказать, никак воспрепятствовать.

Каз срывает с меня маску… И замирает.

Я смотрю в его лицо, с удивлением понимая, что происходит что-то странное.

Каз смотрит на меня так, словно… Словно призрака увидел. Наверно, я точно так же выглядела совсем недавно, когда первый взгляд на него кинула и оторопела от его сходства с моим самым страшным кошмаром…

Хорошо, что это был лишь визуальный обман, и теперь я в этом уже окончательно убедилась.

Каз – не Алекс, это точно. И он меня не знает, не может знать…

Но смотрит сейчас так, словно… Словно знает.

Более того, не просто знает, а хорошо и очень давно.

С жадностью смотрит, диким удивлением, неверием, шоком даже!

Словно потерял и теперь нашел.

Я не понимаю, что происходит, потому просто замираю, как дурочка, словно Каз застал меня врасплох за чем-то неправильным, преступным даже, и тоже смотрю в его лицо.

Что такое? Почему он так?..

– Как тебя зовут? – у него меняется голос, становится хриплым таким, словно в горле внезапно становится сухо.

– Ма… – вовремя вспоминаю, как назвалась Витьку, – рина…

– Марина? – переспрашивает он, – а фамилия?

– А… Что такое? – фамилию я себе не могу экстренно придумать, ступор нападает от шока и внезапного волнения из-за реакции Каза. Неправильной какой-то реакции, странной. Пугающей.

– Ничего… – он отступает на шаг, не сводя с меня пристального взгляда и машинально придерживая полотенце, – ничего… Давно ты здесь?

– Где? – туплю я, специально делая чуть глуповатое лицо и очень сильно надеясь, что прокатит… Ну, мало ли?.. – В клубе?

– Да…

– Сегодня первый день… На замену вышла… У вас полотенце сейчас упадет…

– Черт… – он опять подхватывает падающее полотенце, я торопливо поднимаюсь.

– Я пойду… Простите, что помешала…

Делаю шаг к двери, молясь про себя, чтоб не затормозил, и тут же в спину летит приказное:

– Стой!

Останавливаюсь, не поворачиваясь, замираю, пугливо сдерживая дико бьющееся сердце.

Да что такое-то?

Я уйду сегодня отсюда?

– Подожди меня минуту, хорошо?

– За-зачем? – спрашиваю тихо, тревожно прислушиваясь к шелесту одежды за спиной.

Он одевается!

Чтоб догнать?

Черт!

– Поговорить хочу.

– Хорошо, – сейчас надо покладисто… Спокойно… – Я снаружи подожду… Чтоб, не мешать…

– Я быстро.

Ага.

Только я быстрее.

Сдерживаюсь, чтоб не побежать прямо сейчас, до двери, потому что есть ощущение, что в этом случае он не будет тратить время на одевание. А потратит его на охоту за мной.

Едва оказываюсь за дверью, развиваю такую скорость, что любой спринтер позавидует.

Не тормозя ни на мгновение, пролетаю маленький предбанник, прыгаю по лестнице вниз сразу через три ступени, на улице игнорирую ожидающую машину, которая должна до офиса подвезти, за вещами и телефоном, сразу бросаюсь в сторону, в проулок между зданием бывшего магазина и школьным двором, еще раз сворачиваю в арку домов, потом еще и еще…

Прихожу в себя в каком-то скверике, все лавочки которого заполнены отдыхающими людьми.

Стягиваю с головы косынку, растерянно кручу ее в руках, не зная, куда деть, и, наконец, повязываю ее на манер пояса поверх халата.

И обессиленно сажусь на ближайшую ко мне лавку.

Сидящие тут же пьяненькие мужички поглядывают немного удивленно, затем щедро предлагают выпить, но я мотаю головой, ошалело глядя перед собой и лихорадочно соображая, что делать дальше.

И вообще…

Что это было такое?

Что?

## Глава 12

– Он у тебя документы спросил? – голос Ланки звучит на редкость безжизненно, хотя известие я принесла ей откровенно пугающее. Сестра стоит у плиты, помешивает кашу для Вальчика, смотрит в темное окно. А я смотрю в его отражение. На нее. На ее запавшее от усталости лицо, темнота за окнами еще больше усиливает эффект маски на нем, с пугающими кругами под глазами и сухим провалом губ.

Ланка сегодня, после того, как решила вопрос с детским садом для Вальчика, еще успела поработать на второй работе. Не заезжая домой. Вместе с сыном, непонятно, каким образом устроив его в подсобном помещении и договорившись с охраной больницы, чтоб присмотрели. И, похоже, это окончательно подорвало ее силы.

Кашу она помешивает на автомате, явно не соображая уже, что делает. Я знаю такой взгляд, когда в голове ни одной мысли, пусто-пусто. И желание только добраться до кровати и упасть, наконец, туда в тяжелый обморок…

Я испытываю дикое чувство вины за произошедшее сегодня, хоть и, вроде, не виновата… Но могла бы и не бежать оттуда, словно соленый заяц… В конце концов, что он такого сделал, этот Каз, что сказал такого, из-за чего я испугалась настолько сильно?

Ничего.

Вообще ничего.

Он, наверно, в диком недоумении сейчас из-за моего поведения…

Да я и сама, придя в себя и продышав первый страх, поняла, что совершила ошибку. Из тех, которые не исправить… Не вернешься же назад, как ни в чем не бывало? И в офис тоже дорога заказана… Через главный вход меня без пропуска не пустят, а через парковку могут только автомобили въезжать и выезжать… И строго фиксированные, не посторонние.

Таким образом я, своими глупыми страхами и не менее глупыми действиями, подвела Ланку под монастырь. Потому что непонятно теперь, как она теперь попадет на работу? Да она, наверно, и не попадет больше… Уволят…

Я вздыхаю, провожу ладонью по волосам, стягивая вниз резинку для волос и высвобождая косу. Болит затылок, и ноют виски…

А еще больше сердце ноет. Вот я дура, все же!

Никакой от меня помощи!

– Нет, – признаюсь я, – просто подошел и за руку утащил в машину…

– Понятно… – кивает Ланка, – хорошо, что сразу мне набрала… Я успела попросить Олю, чтоб пропуск мой прибрала и вещи в шкаф запихала. Она меня уже отметила на выходе… Ночная смена не проверяет…

Я выдыхаю чуть-чуть. Может, все не так жутко?

И я умудрилась хоть немного исправить то, что натворила?

После того, как пришла в себя в старом, заросшем сквере, я первым делом попросила у сидящих рядом мужичков телефон позвонить и набрала Ланке. Кратко обрисовала ситуацию, и она, сухо выматерившись, приказала ехать домой.

Я и поехала.

На троллейбусе, зайцем, постоянно осматриваясь и пугаясь собственной тени.

Хорошо, что у нас не все троллейбусы оснащены кондукторами, и мне повезло именно с таким.

Добиралась я из нового в старый не особенно долго, но по темноте идти было страшновато.

Дома оказались только Ланка с Вальчиком, ее мерзкого Сергея не было, и я посчитала это удачей.

И вот теперь сижу, смотрю на странно, безжизненно равнодушную Ланку… И молчу.

Потому что все, что могла, сказала.

И все, что могла, сделала.

И то, и другое – отвратительно получилось. Так что лучше сидеть и не отсвечивать.

А вообще, молодец я, хотела сестре помочь, освободить ее от лишних забот, и щедрой рукой добавила новых…

– Ты была в маске все время… – Ланка не спрашивает, рассуждает сама с собой, словно медитирует на что-то хорошее, уговаривает ситуацию сложиться правильно, в нужную сторону, но я вмешиваюсь все же, потому что врать и умалчивать нельзя:

– Нет… Витек видел… В лифте. И этот… Каз… Он снял, я же тебе говорила…

– Я имею в виду, что сильно не светилась под камерами, – поясняет Ланка, – в лифте, это, конечно, не особенно хорошо, но если смотрела вниз все время, и в косынке… Может, пронесет… Да и вообще… Пропуск мой дома, Оле потом надо будет три смены отдать… Но она – баба душевная, меня не сдаст, знает мою ситуацию… Да и я сама ее так выручала тоже, так что… А то, что Витек этот тебя поймал… То мало ли, кого он поймал? Кто-то прошел на этаж, ходил в форме уборщицы… Мы ни сном, ни духом… Если будут сильно цепляться, то пусть свою систему безопасности шерстят… Конечно, тонкий момент, что я зашла, а не вышла… А пропуск отмечен. По камерам если смотреть, то выпадает это… Но, я думаю, не сильно будут цепляться… Мы с Олькой фигурами похожи… Ты же ничего такого, да?

– Вообще ничего! – торопливо уверяю я, – вообще! Он просто… Он так смотрел, Лан… Я испугалась…

– А чего испугалась-то? – через силу улыбается Ланка, – Каз – мужик видный… И богатый. У тебя мордашка приметная… Вот и приметил. Может, что и получилось бы… Хоть у одной из нас…

– Нет… Мне он не понравился… – отнекиваюсь я, отворачиваясь в сторону, – я так не хочу…

– По любви хочешь? – усмехается Ланка, – не надо по любви. Любовь – такая дрянь… Голову мутит, а потом только с похмелья тошнит. За деньги лучше. По крайней мере, тут гарантия, что не просто так. Что что-то у тебя будет. Материальное. А не только слова красивые и обещания. Я бы сейчас кому угодно дала, только чтоб Вальчика моего… Но мне не предлагают…

– Прекрати, – пробормотала я, краснея от откровений, которых вообще от Ланки не ожидала. Она же… Она всегда хотела любовь, платье чтоб белое… И на руках носили… Мы с ней, девочками-подростками, мечтали об этом. И Ланка точно знала, чего хочет. Помню, я даже платье рисовала по ее рассказам, и мы мечтали, что, когда она будет выходить замуж, свадебный наряд сошьет по моим эскизам…

На глаза внезапно наворачиваются слезы, так становится жалко нас с ней, таких наивных, таким глупых.

Таких счастливых.

– Помнишь, мы сидели у моря и говорили, кто во сколько выйдет замуж? – вопрос срывается неожиданно даже для меня самой, и Ланка замирает, глядя на свое черное, тусклое отражение в оконном стекле. И глаза у нее блестят.

– Дуры такие… – отраженное лицо моей сестры прорезает горькая, пугающая усмешка, – лучше бы о чем другом…

– Лана… – я встаю, порывисто обнимаю худые, поникшие плечи, – Лана… Все еще будет, слышишь? Все будет хорошо!

– Ага… – слабо отвечает она, – у меня уже все хорошо. Отлично, прям. Главное, чтоб у тебя такого же “хорошего” не было…

В этот момент мне до безумия хочется сказать ей, что у меня уже такое “хорошее” было. И теперь в кошмарах приходит не реже одного раза в неделю… Но молчу.

Не нужны моей Ланке еще и эти признания. Своей горечи хватает.

Мы стоим с ней, обнявшись и глядя на наши отражения в оконном стекле. И мне почему-то кажется, что в этот момент мы все больше похожи на тех двух нежных мечтательниц, которые делились друг с другом тайнами. И думали, что впереди у них только светлое все.

– Дуры мы, да Марусь? – тонко ловит мой настрой Ланка, – дуры… Но я так рада, что ты приехала…

Это признание дорогого стоит, и я, всхлипнув, сильнее стискиваю ее в объятиях.

И вздрагиваю, когда тишину прорезает трель дверного звонка.

Мы пару секунд испуганно таращимся на наши отражения в стекле, словно не веря в то, что услышали. Пока звонок не начинает снова работать.

– Может, это Сергей? – почему-то шепотом спрашиваю я.

Ланка мотает головой:

– Нет, он в ночь поменялся… Пойду посмотрю, а то Вальчика разбудят. Ты сиди здесь, поняла?

Я послушно сажусь на стул и с тревогой прислушиваюсь к звукам у входной двери.

Вот Ланка медлит, смотрит в глазок, наверно… А затем, даже не спросив, кто там, открывает дверь!

Может, подруга к ней пришла? Или соседка?

Чужим бы она не стала так открывать…

Я кладу ладонь на грудь, ловлю дикий стук сердца, пытаясь убедить себя, что тревога ложная, и чувствую, как оно замирает, когда слышу от дверей знакомый низкий голос…

## Глава 13

Все внутри становится каменным, тяжелым, дышать не дает, думать не дает, до такой степени страшно!

Потому что там, у порога, стоит Каз, тот самый Каз, от которого я сегодня едва смогла убежать…

Не смогла, выходит…

Паника, нарастающая волной изнутри, диктует необходимость побега. Ну, или, хотя бы, куда-то спрятаться…

Ловлю себя на том, что даже осматриваю кухню, прикидывая, под стол залезать, или, быть может, в шкаф? Ага, навесной…

И так стыдно становится сразу же!

Глупость какая, бог мой…

Надо, наверно, наоборот, выйти, не оставлять Ланку опять один на один с проблемами, с опасностью…

Надо. Но ноги каменные до сих пор, не идут.

Только слушаю тихий разговор у двери, пытаясь вычленить слова, фразы…

– Нет, – голос Ланки, ровный, спокойный, усталый такой, – я сегодня отработала, как обычно… И все. Вернулась несколько часов назад. Вам надо точнее?

– А ваша напарница? Марина? – Каз говорит тихо, приглушенно, и от этого его голос вибрирует, словно рычание дикого зверя. Который сдерживается. До поры, до времени…

Меня продирает этими низкими частотами, угрожающими, подавляющими, вцепляюсь в столешницу, чтоб удержаться на плаву, на поверхности реальности.

Одновременно пытаюсь дышать, чтоб унять это рабское, животное в себе, то, что когда-то сумел проявить и воспитать Алекс… Нет, голоса у них не похожи… Наверно, если бы Алекс говорил вот так же, как Каз сейчас, с такими же угрожающе-вибрирующими интонациями, я бы… Я бы и дальше подчинялась. До сих пор бы подчинялась…

– У меня нет такой напарницы, – так же спокойно отвечает Ланка, – только Ольга… Она сегодня, насколько я знаю, не работала… Но наши графики иногда совпадают… А что случилось, Казимир Андрианович? Что-то пропало?

– Можно сказать и так… Позволите пройти?

Ой…

Еще раз бегло осматриваю кухню.

Даже в окно не прыгнуть, третий этаж!

– Нет, – голос Ланки так же сух и спокоен, – у меня ребенок спит. Его нельзя беспокоить.

– Я не побеспокою… Просто неудобно тут, на пороге…

– Мне удобно. Простите, Казимир Андрианович, но я пущу вас только при условии ордера на обыск.

– Какая вы… – хрипит Каз, – неприступная… Не боитесь потерять работу?

– Боюсь, – спокойно отвечает сестра, – но не до такой степени, чтоб терять уважение к себе. Мой сын – инвалид, его очень сложно уложить, и, если проснется, то сложная ночь мне обеспечена… Хотя, вам эти трудности вряд ли знакомы… И я не понимаю причин вашего визита в такой поздний час.

– Мне нужно узнать, кто сегодня вечером был вместо вас на смене, Светлана, – перебивает ее Каз, и мне становится дурно. До тошноты. Не прокатила наша конспирация… Сейчас он уволит Ланку. Просто уволит! Или еще чего хуже, повесит на нее что-нибудь!

– Сегодня на смене была я, – немного удивленно и совершенно спокойно отвечает Ланка, и я поражаюсь ее нервной системе. Я тут уже практически на полу в лужу растеклась от ужаса, а она стоит себе невозмутимо, находит силы противостоять давлению… А ведь Каз не только голосом давит. На нее.

Стоит лишь представить себе, как он стоит у порога, опираясь плечом о косяк, высоченный, поджарый, хищный, словно волк, как смотрит на нее тяжелым, жутким взглядом…

Он ведь может и не спрашивать разрешения!

До меня доходит это с опозданием, и сразу лоб покрывается холодным потом.

Он ведь может просто зайти! Кто ему запретит? Ланка? Смешно… И плевать ему на ее ребенка, на мужа, да на все плевать, боже мой!

Такие люди не видят препятствий!

Почему же стоит? Почему разговаривает?

– Но, кроме вас, еще кто-то был, – говорит Каз, настойчиво очень, – невысокая девушка, с темными глазами, такими большими, ресницы длинные… И губы пухлые… Скулы высокие…

– Не знаю, о ком вы говорите, – перебивает его Ланка, – я таких не знаю. Я пришла сегодня на работу, как обычно, отработала свою смену и ушла… У вас же есть записи с камер слежения? Можно проверить…

– Мы проверили, – отвечает Каз, – и там не видно, чтоб вы работали… Зато видно, что вы, или похожая на вас девушка вышла из подсобки и тут же была перехвачена моим человеком. И уехала с ним.

– Ну вот у этого человека и спрашивайте, я тут причем? – равнодушно говорит Ланка, – я не знаю, кого там перехватил ваш человек, я совершенно спокойно отработала… Правда, свет пару раз гас по всему этажу… Не очень удобно было работать… Но это уже вопросы не ко мне…

– То есть, вы никого не видели больше? – спрашивает Каз, – и с моим человеком, отправленным специально, чтоб привезти уборщицу в клуб к Тагиру Хасановичу, не встречались?

– Нет.

– Вы уверены? Светлана, если я выясню, что вы обманывали…

Ох… Я нахожу в себе силы, наконец, чтоб подняться и даже сделать несколько шагов в сторону двери.

Надо признаться.

Надо самой.

Хватит уже за спиной сестры сидеть! Ей и без того достается!

Цепляю чашку, она летит со стола и разбивается.

Звон в тишине квартиры звучит настолько остро, словно чашка эта, упав, меня напополам разрезает!

Замираю, в ужасе закрывая рот ладонью.

– Ну вот, вы разбудили сына, – с досадой говорит Ланка, – прошу вас уйти!

– Ладно… Но я предупреждаю вас, Светлана…

– Ох, да увольняйте, бога ради! – отвечает сестра, и я тут же, придя в себя, бросаюсь к двери, – только уйдите сейчас!

Нет! Нет-нет-нет!

Я бегу по коридору, стремясь успеть, показаться на глаза Казу, хоть как-то защитить Ланку, совершенно не думая ни о чем в этот момент, в голове каша из отрывочных образов и желаний: страх, жуткий такой, от которого сердце замирает, и готовность закрыть сестру собой, и что-то еще, глубинное, странное…

Но хлопает дверь, и я попадаю в объятия Ланки.

Она обнимает меня, прижимает к себе, гладит по голове, словно маленькую.

– Ну чего ты? Куда понеслась, глупая? Ну все, все… Успокаивайся… Плачет она… Нашла, из-за чего…

Только теперь понимаю, что щеки мокрые совершенно. Оказывается, я все это время беззвучно плакала.

– Лана… Лана… Как же ты теперь? Это я виновата… Я догоню его, скажу… Я одна виновата…

– Господи, дурочка ты такая, – смеется тихо сестра, продолжая обнимать меня и тихонько сдвигая обратно в сторону кухни, подальше от комнаты, где спит Вальчик, – чего ты так испугалась-то? Каза? Ничего он мне не сделает… Ну, уволит… Что я, работу уборщицы не найду в городе, что ли? Смешно же…

– Ты сама говорила… И вообще, он же сказал, что, если узнает, что соврала… – всхлипываю я, но уже спокойней, словно ласковые руки сестры забрали часть моего дикого, неконтролируемого страха.

– Ой… Ну мало ли, что я говорила? – отмахивается Ланка с деланным равнодушием, – конечно, платят тут хорошо… Но ничего, найду еще… И к тому же, меня еще никто не уволил, потому рано расстраиваться… Идем, чаю попьешь, у меня где-то настоечка была. От нервов. Если Серый не выпил, конечно… Пойдем, дюзнем по сто грамм. А то я что-то немного напряглась…

Мы идем по коридору в сторону кухни, я сажусь, наблюдаю, как Ланка, печально вздохнув, отставляет недоваренную кашу с плиты, лезет в шкафчик, достает небольшую темную бутылочку…

И, глядя на такие спокойные, размеренные действия сестры, постепенно полностью успокаиваюсь, прихожу в себя. И недавнее мое состояние кажется помешательством.

Глупость такая, надо же! И чего испугалась, в самом деле?

Ну что он сделает?

Ничего!

Потому что мы ничего и не сделали. Ну, практически. Если уж прямо сильно прижмут, то я сама признаюсь, вот и все.

В конце концов, я ничего не украла, никого не убила… А то, что вышла за сестру работать, прикинувшись ею… Ну, это, конечно, не особенно хорошо, но не смертельно.

Как и мой побег от Каза.

Тоже не смертелен.

Это просто мое внутреннее, то, что наложилось в моменте. И то, что разрослось, пробудилось из-за странной и пугающей похожести Каза на Алекса, моего самого страшного кошмара…

Но это мои проблемы, а уж никак не Ланкины.

Непонятно, что такого увидел во мне Каз, что так скоро выследил и пришел точно по адресу? Но это спишем на новые странности, которых в моей жизни вагон и маленькая тележка.

В конце концов, мало ли, почему он так сделал? Может, задело, что кинула его. Может, еще что-то…

– Пей, – ставит передо мной стопочку Ланка, – и выдыхай. Все образуется. Тут, главное, делать лицо кирпичом и стоять на своем. Знаешь, это первое правило: не признавать своей вины, никогда, если не хочешь этого. Тупо стоять на своем, на голубом глазу звездеть одно и то же. И все. Никто ничего не сделает… Всему, в итоге, найдется логичное объяснение…

Я выпиваю, горло спирает от крепости, дышу, открыв рот.

– Но вот вопрос, что делать дальше с тобой… – Ланка выпивает свою долю, не поморщившись, щурится в темное окно, – Каз выглядел диким… Я его таким не видела никогда… Чем-то ты его цепанула, сестренка… А вот чем…

– Не знаю, – торопливо открещиваюсь я, – я ничего такого…

– Да верю, – вздыхает она, оглядывая меня с веселой и доброй усмешкой. И прямо по сердцу теплой волной: очень похожа Ланка в этот момент на себя прежнюю, озорную выдумщицу, уверенную, что все у нее получится, стоит только захотеть, – ты у нас всегда девочка-цветочек была… Нежная и невинная…

Не такая уж и невинная, думается мне, но вслух ничего не говорю, конечно же. Не та это тема, чтоб гордиться… И озвучивать.

– Тут тебе оставаться нельзя, – продолжает Ланка размышлять вслух, – этот… Короче, взъелся на тебя, закусился…

– Прости…

– Ой, да ладно, – отмахивается она, – я сама бы его давно уже послала… Но половина квартиры его… И ипотека на нас, он тоже платит. Мы даже продать квартиру не сможем, ребенок тут прописан, опека не даст ухудшить условия жилья… А купить равноценное я не смогу… Короче, глупость одна и безвыходность…

– А если он… Сам захочет развестись? И квартиру поменять? – осторожно спрашиваю я.

– Да кто ж ему даст? – усмехается тяжело Ланка, – нет, сестренка, мы с ним пока что связаны узами крепче брачных, мать его… Но ладно. Давай думать, куда тебя пристроить на этот месяц…

– Я могу попытаться вывернуться… – говорю я неуверенно, – на вокзале ночевать, когда его не будет… Прости меня, Лан… Я одни проблемы…

– А жить на что будешь? – логично спрашивает Ланка, – я не смогу тебя кормить, ты прости… У меня каждая копеечка, понимаешь…

– Я понимаю! Мне не надо! Ты и без того… Я любую работу…

– Любую, говоришь? – щурится на меня Ланка, – ну, в принципе, есть один вариант…

## Глава 14

Мы выходим из подъезда, тормозим, потому что нужно коляску выкатить, Вальчик улыбается ясному утру так радостно, что невольно отвечаю ему, на пару минут забывая про все неприятности.

Невероятно позитивный мальчик, просто чудо какое-то.

Ланка тоже спокойна, по телефону разговаривает с кем-то, не мешаю, потому что дело касается меня напрямую.

– Да, ну санкнижка… – она поворачивается ко мне, – санкнижка у тебя есть?

– Нет…

– Есть, Марин Пална, – бодро врет Ланка, – все нормально… Уже сегодня? Ну вообще отлично… А по тем условиям, что вы мне предлагали… Ага… Ага… Да ну какая национальность, нет! Говорю, же, сестра моя! Двоюродная… Ну все, через час, да…

Она кладет трубку, улыбается мне:

– Ну вот, все нормально. Пална – мировая тетка. Она меня в свое время очень с Вальчиком выручила.

– Но у меня же нет санкнижки… – спускаю я ее на землю.

– А, решим, – отмахивается Ланка, – сегодня скажешь, что забыла, а я пока в регистратуру загляну, если Катюха дежурит, то она поможет… Главное, зайти сейчас купить ее, а медкомиссию тебе проставят, все, что нужно, потом досдашь. У нас и без того проблема с младшим персоналом, как и везде… Сама понимаешь, кто в санитарки пойдет? Платят мало, работы много… И полно неадекватов приходит… Вот и держатся за нас. Так что все нормально будет, если, конечно, сможешь ты…

Киваю с готовностью, поражаясь про себя непрошибаемой активности Ланки. Она сейчас вообще не похожа на ту измотанную жизнью женщину средних лет, что встретила меня совсем недавно у своего порога.

Теперь я вижу перед собой еще одну ипостась моей сестры: боевую, жесткую, собранную.

Она вышла в этот мир, чтоб бороться и побеждать.

Ужасно хочется поймать момент на бумагу, выражение глаз, прищур насмешливый и внимательный, губы, четко очерченные, в легкой полуулыбке… Она совершенно невероятна, моя сестра. Просто богиня Ника сейчас.

– Черт… – пока я горюю о невозможности накидать черты ее лица хотя бы парой штрихов на бумаге, Ланка смотрит за мое плечо и с досадой сжимает губы.

Поворачиваюсь и обмираю.

От стоянки к нам движется Каз.

Испуганно моргаю, и время замирает.

Все происходит, словно в замедленной съемке: высокий силуэт на фоне низкой черной машины, полностью тонированной, смотрящейся единым куском металла, словно космолет, только что приземлившийся из другой галактики в наш обветшалый дворик.

Сам Каз тоже одет в черное, футболка, брюки – все темное, в руках ключи от машины.

А лицо жесткое такое, каменное. Прищуренные холодные глаза, четко обозначенные скулы, сжатые гневно губы.

Хищник. Жестокий.

Уверенно, неторопливо движется к нам. Знает, что не убежать!

– Вот блин! – шипит Ланка досадливо, – чего ж ты такой настырный… Точно ты ему ничего не сделала?

– Я-а-а… – я настолько поражена, настолько не готова его видеть сейчас, настолько радостно накануне приняла версию Ланки, что он отстал… Что сейчас в ступор впадаю. И говорить ничего не получается.

– Ладно, не лезь, главное, и молчи, – командует Ланка, выдыхая и делая шаг вперед. Бесстрашно закрывая меня спиной.

Мы с Вальчиком остаемся позади, он с недоумением смотрит на маму, затем переводит взгляд на меня.

– Сейчас поедем, маленький… – обретаю я голос под напором обстоятельств. Вальчик – очень тонко чувствует наши эмоции, нельзя, чтоб он испугался…

– Доброе утро, Казимир Андрианович, – бодро здоровается первой Ланка, – что-то вчера забыли сказать?

– Да, пожалуй, что уже и нет… – Каз останавливается, не дойдя до нас пары шагов, и смотрит не на Ланку. На меня. Прямо поверх ее головы, потому что рост позволяет.

И я не могу отвести от его лица взгляда.

Стою, моргаю глупо, словно загипнотизированная.

– Привет, Марина, – здоровается он спокойно, – как дела?

– Нор… кхм… нормально… – шепчу я, – здравствуйте…

– Казимир Андрианович, – начинает сестра, но Каз ее словно не слышит. И не видит. Смотрит на меня и продолжает:

– Почему вчера убежала?

– Я-а-а…

Боже, все поджилки трясутся! На меня даже Алекс так жутко не действовал!

– Казимир Андрианович, вы…

– С вами я потом поговорю, Светлана, – лениво переводит взгляд на сестру Каз, и в его глазах зажигается раздражение и даже ярость, – в частности, о том, по какой причине вы мне соврали, ввели в заблуждение, заставили ночью перетрясать всю службу безопасности на предмет некачественного выполнения обязанностей, а меня самого чуть с ума не свели, пытаясь внушить мысль, что я вчера словил галлюцинацию.

Ох…

Так и знала!

Я так и знала!

Из-за меня опять! Это же… Это же можно и в полицию!..

Понимание того, что сестра попала под удар из-за меня исключительно, мгновенно приводит в тонус.

Ланка пытается что-то сказать, даже рот открывает, но я опережаю.

Выступаю вперед, настойчиво тесня сестру спиной, закрывая ее от гневного взгляда Каза. Я натворила, мне и разгребать!

– Казимир Андрианович, – словно со стороны слышу свой голос, четкий такой, звонкий, уверенный. Ни одного из этих параметров не ощущаю в душе, но то, что хотя бы со стороны не смотрюсь мямлей, придает сил, – Лана здесь не причем! Это все моя вина.

– Вот как? – он изучает меня, и в уголках глаз собираются лучики морщин. Похоже, Каз в обычной жизни много смеется, морщины глубокие… Но сейчас он серьезен. Смотрит, да так странно, что в любое другое время я бы потерялась. Но сейчас за моей спиной сестра и племянник. И отступать банально некуда.

– Да, – продолжаю я, уже спокойней, приняв решение, единственно верное в этой ситуации, – дело в том, что вчера у Ланы не было возможности выполнить свою работу. Ее сына необходимо было устроить в специальный детский сад… – Каз на мгновение переводит взгляд с меня на Вальчика, с любопытством изучающего его, чуть заметно кивает, и я, ободренная, продолжаю, – я сама предложила Лане помочь… Она отказывалась, но я настояла. Я прошла по ее пропуску и принялась работать, но ваш подчиненный появился и заставил меня поехать с ним в клуб… У меня не было возможности признаться… А потом, в клубе… Я испугалась, что вы меня раскроете… И сбежала. Это было глупо, признаю и прошу прощения за свое поведение. И еще очень прошу не применять к Лане никаких… санкций. Это целиком моя вина. Только моя. Она не виновата.

Каз молчит, смотрит на меня, и взгляд его, темный-темный, отдает жутью. Словно он что-то пытается найти во мне, увидеть… Что-то нужное ему, знакомое.

На пару мгновений накатывает инфернальный ужас, что я ошиблась, и это – Алекс… Но затем Каз улыбается, белозубо, ослепительно, и я выдыхаю. Не Алекс. Даже близко нет. Страшно похож, конечно, особенно с определенных ракурсов, прямо до дрожи.

Но вот сейчас его клыкастая довольная улыбка все расставляет по своим местам.

Алекс не умел улыбаться.

А Каз умеет. И, похоже, делает это часто и с удовольствием.

– Тебя как зовут-то по-настоящему? – спрашивает он, ввергая меня в ступор опять сменой тональности и мимики. Только что передо мной стоял жесткий, довлеющий человек, привыкший добиваться своего, идти по головам. А сейчас – очаровательный засранец, покоритель женских сердец. Веселый бед-бой, перед которым все падают и в штабеля складываются. И ему это дело привычно…

– Меня зовут Маруся.

Ну, а что?

Смысл скрывать теперь?

– Маруся… – он повторяет мое имя, – прикольно. Куда вы собрались? Подвезти?

– Мы в детский сад, Казимир Андрианович, – отвечает Ланка, – а потом на работу. Спасибо за предложение, мы сами.

– А куда на работу? Могу туда подвезти. И сейчас… Почему нет? Коляска в багажник поместится.

Он настойчиво протягивает ладонь, почему-то мне. И смотрит. Тоже почему-то на меня.

И это начинает пугать по-новому.

Мы же разобрались? Или он хочет еще чего-то? От меня?

Я не строю иллюзий насчет своего внешнего вида и прекрасно понимаю, что вообще никаким боком такого мужчину, привычного к падению женских сердец перед своими ногами, не могу привлечь… Однако же, он настаивает… Почему?

– Нет, спасибо, – отказываюсь я. – Вы собираетесь давать ход делу?

– Какому? – с недоумением моргает он, а затем, вспомнив, по какому поводу мы тут стоим, отмахивается, – да нет, конечно! Это не ваша проблема, что служба безопасности – долбо… Кхм… И Витек тоже… Так что здесь вопрос закрыт. Светлана спокойно может продолжать работать…