Валентина Гладких
Станция

Станция

В спальне было тихо. Уна лежала, натянув одеяло до самых ушей, лихорадочно перебирая в уме последовательность событий. А если бы желудок не заболел, и она заснула? Тот Том, снаружи, просто бы задохнулся? А утром этот Том нашел бы труп?

Она заставила себя пройти в комнату Петра. Не найдя фотографии, пошла к Наоко. Когда пальцы коснулись бумажки в кармане комбинезона Наоки, ладонь моментально вспотела. Уна вытащила карточку. Наоко и Петр. Он целует ее в губы. Уна перевернула снимок: «Две смены назад».

Как? Они ведь тогда не... Не что? Не встречались?

Она вышла в коридор, пряча фотографию. Где-то в глубине базы стукнуло. Уна положила руку на ручку своей двери и застыла, когда стук повторился дважды, а из решетки над ее головой просыпался песок, но до запуска системы рециркуляции воздуха еще было далеко.

Борясь со слабостью от ощущения паранойи, она вернулась к грузовому шлюзу.

Так и было: второй Том исчез.

***

Несколько часов назад до этого кошмара было еще далеко. Уна приземлялась в шестой раз. Лифт пробивал слои атмосферы, а она прокручивала в голове один и тот же момент: его дыхание, тепло его кожи. Идиотка. Что на нее нашло?

Сто двадцать дней смены смены впереди, а она умудрилась переспать с напарником в самый последний вечер перед пересменкой. И не с кем-нибудь, а с Томом-отшельником, который пятьсот дней не поднимался на станцию. Разминуться с ним не получится.

Она с силой ткнула кнопку отключения автопилота. Сама виновата — сделала перерыв в приеме таблеток, и вот результат. Можно этим и откреститься, если Том станет приставать. Но сказать: «Я переспала с тобой, потому что не контролировала себя. А не в смысле, что ты секси» как-то глупо.

Их ночь перед ее отлетом была... странной. Он был нежен, почти отчаян, а потом, утром, смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто искал в ее чертах что-то утраченное.

«Ты совсем не помнишь?» — спросил он тогда странным голосом.

А что она забыла?

Он лишь покачал головой: «Ничего. Показалось».

Возможно, Наоко права, и таблетки для подавления либидо влияют на память. От них в голове стоит туман, а самые яркие воспоминания будто затянуты целлофаном.

Лифт тряхнуло. Чернота за иллюминаторами прояснилась, снаружи бушевала стена пыли шедшая с Запада. Она пожирала солнце, превращая день в преждевременные сумерки. Шторма здесь были привязаны не к сезонам, которых не было, а к циклам разреженной атмосферы, повторяющимся каждые сто двадцать дней.

Прожекторы впивались в багровую мглу, выхватывая знакомые очертания посадочной площадки. Уна приземлялась в шестой раз. 1770 дней она провела вместе с Томом, Наокой и Петром на исследовательский базе, знала её до мелочей, приземлится и в этот раз.

Кабину затрясло, металл скрипел, запахло сгорающим топливом. Удар, другой, третий, и все стихло.

Не успела Уна отстегнуть ремень безопасности, как переговорное устройство чихнуло голосом Тома:

«Села?»

— Все хорошо. Фронт вот-вот будет. Я не буду забирать груз.

«Хорошо, я заберу. Езжай на базу.»

Она нахмурилась, соображая, что он имел в виду.

— В смысле, заберешь после? Да?

«Сейчас».

— А шторм?

«Успею».

Она цыкнула от раздражения, смешанного со страхом.

— Слушай, Том, не стоит рисковать.

Пауза затянулась, наполняясь статическим шипением. Она хотела повторить, но он вдруг прохрипел:

«Я выпил весь кофе две недели назад».

Уна закусила губу: звучит лучше, чем «Не знаю, как теперь с тобой разговаривать и хочу оттянуть встречу» и махнула рукой — пусть делает как знает.

Они пересеклись по пути: она ехала к базе, он — к транспортнику. Он дважды моргнул фарами. Вроде бы все по-прежнему, но во рту все равно пересохло.

Пройдя дезинфекцию, Уна помылась в душе и переоделась. Прежде чем покинуть зону карантина застряла у зеркала. Светлые тонкие волосы от воды совсем слиплись, придав ей сиротский вид. Она растрепала их, чтобы сухие создали хоть какую-то видимость, что волосы у нее есть. Впрочем, какая разница. «Надену кепку, и хрен с ними».

В гостиной играл Боб Марли, пахло чем-то жареным. На столе не было посуды, только темный мокрый круг от кружки. Уна подошла к раковине, оторвала салфетку и заметила чашку Тома с чайным пакетиком, таким бледным, что стало ясно: Том выпил вообще все. Она посмеялась, вытирая чайный след.

В узкие окна, вмурованные в бетон, было видно, как клубятся вихри, рождаются и умирают маленькие торнадо. Шторм перевалил через горный хребет и теперь несся прямо на них. Беспокойство, острое и холодное, кольнуло ее под ребро, и Уна поспешила к пульту связи.

Точка, обозначавшая машину Тома, замерла у значка Лифта — Том добрался. Теперь он в безопасности. Он переждет шторм и вернется после.

Но почти сразу же точка появилась вновь — он выехал из укрытия Лифта и снова пропала, на этот раз окончательно, поглощенная наступающей стеной помех от шторма.

Испуг пополз от пяток вверх, оцарапал спину и ледяной рукой потрогал затылок. Уна нажала на кнопку так, что побелел палец.

— Том, слышишь? Прием!

Тишина.

— Ты приехал? Слушай, ты не успеешь вернуться. Оставайся в Лифте.

Точка, обозначавшая машину Тома, пропала. Минута молчания. Только вой ветра за стенами. Она повторила.

В динамике зашуршало — сухой, шелестящий звук, похожий на ползание насекомых по бумаге. Но ответа не последовало.

Штормовой ветер обрушил на внешнюю стену базы песок и мелкие камни. Окна мгновенно почернели. Музыка Боба Марли совсем захлебнулась в шуме песка камней, и свет погас, включились аварийные огни.

Уна замерла, прислушиваясь к тому, как база скрипит под напором стихии.

Пережидали и не такие. И Том не новичок».

Она вернулась к пульту связи. Экран был мертв. Она снова и снова нажимала кнопку вызова.

Он так и не ответил.

Основной удар пришелся восточнее. Через пять часов ветер стих, и песок оседал, засыпая мертвую землю. Уна просидела в связной, уткнувшись лицом в холодную поверхность стола. Она не заметила, как задремала, а проснувшись увидела, что датчик Тома мигает у ворот второго шлюза. Она вскочила и побежала в грузовой шлюз. Когда она прибежала, он уже возился с манипулятором, собираясь снять палеты с коробками.

Она нажала кнопку громкоговорителя.

— Эй. Привет, ты как?

Щиток его шлема отбросил блик, когда он повернулся. Том поднял руку и показал большой палец.

«Привет. Вспотел ужасно», — проскрежетал его голос в динамике.

Ворота закрылись, давление выравняли, и Том снял наконец шлем, но сразу поднес ко рту.

«Я загоню сейчас в камеру. Откроешь?»

После процедур дезинфекции, Том наконец оказался внутри. Уну захлестнула волна противоречивых чувств: стыд, страх, неловкость. Ладони вспотели. Но когда Том посмотрел на нее, в его глазах не было ни смущения, ни вопроса, ни упрека.

Он принялся разбирать коробки.

— Черт, дерьмо. А если бы шторм сменил направление? Наоко могла бы и предупредить.

Он сосредоточил внимание было на коробке с консервами.

— Никакого разнообразия. О нас все забыли — прислали бы хоть какой-то грузовой челнок, да?

Она промычала утвердительно. Том развернулся к ней с брикетом кофе и поскреб макушку. Как и всегда его волосы были подстрижены под насадку. Петю она видела со всякими волосами, но Том всегда выглядел одинаково. Железная дисциплина.

Он отдал ей пачку с супом. Его пальцы были холодными.

— Есть хочешь?

У себя в комнате Уна вытерла пыль, перестелила постельное белье. Одежда в шкафу за полгода запылилась и пахла чем-то спертым, от вони аж дыхание перехватило. Она сняла все с плечиков и кинула в мешок для грязного белья. При этом она не нашла кепку — куда она ее дела?

Проходя мимо комнаты Тома, Уна чуть замедлилась. Что творится за дверью у человека, который добровольно заточил себя в бетонной коробке на годы?

Она краем глаза увидела, что Том возится в дальнем конце коридора, в хранилище. Сердце застучало чаще, посылая приливы жара в виски. Один шаг — и она переступила порог, встала, осматриваясь. Спальня была убрана со спартанской педантичностью. Книги на полке во всю стену стояли поделенные на левый и правый ряды. Уна знала, что справа стоят прочитанные и теперь их было меньше, чем когда она улетала. Видимо, Том взялся перечитывать. На столе разросся макет базы и горы, в которую та была вмурована, и Том наконец-то занялся жилыми этажами. Диорама гостиной поражала точностью.

Развернувшись, она на мгновение задержала взгляд на месте над столом — там раньше висели общие фото экипажа, их дурацкие, улыбающиеся лица. Теперь остались лишь призраки снимков — участки обоев, не выцветшие от света настольной лампы. Почему Том снял их, она никогда не спрашивала.

После ужина они занялись проектом.

— После отлета Петра, я прошел еще пару десятков метров. — Том поворачивался влево-вправо вместе со стулом, ведя лазерной указкой по карте. — Там пусто. Я бы начал бурить новую шахту.

Уна уткнулась в разведывательные данные.

— Но там должно быть топливо.

— Да. Но эти данные старые. Было землетрясение. Может, пузырь опорожнился. Нужна новая разведка. Я не знаю. Петр не слушает меня. Мы повздорили.

Он повернулся к ней лицом, она еле выдержала его взгляд. Лучше бы он улетел, а она бы провела смену с кем-то еще.

— Личные отношения не должны мешать работе, — вдруг сказал Том.

Они уставились друг на друга. Он закинул голову чуть назад, словно так ему было лучше видеть ее.

— Иначе нам не назначили бы таблетки.

Уна почувствовала как по шее поднимается кровь к щекам, и начинают гореть уши. Она решила, он упрекнул ее.

— В тот раз у меня был перерыв в приеме. Только поэтому я…

— Я понял, — перебил Том. Он облокотился о стол, стул под ним скрипнул. — Вот что. Я вижу, что тебе неловко. Но я не намерен приставать, намекать или вспоминать. Давай, просто забудем.

От его слов, стало неловко еще больше.

Чтобы сохранить остатки самообладания, она сказала:

— Мне неловко, да. Это потому что я скучала и думала, а почему бы и нет. Ты классный мужик.

Он вскинул брови, нахмурился тут же, но затем хохотнул.

— Точно. Вне конкуренции.

Готовясь ко сну, Уна задумалась: а зачем эти запреты? Отношения… Даже секс. Простое удовлетворение физической потребности. Как, черт возьми, это могло помешать бурению скважины?

Она повернулась на бок, чувствуя легкую тошноту. Все из-за кофе. Пошарив в ящике прикроватной тумбочки, она не нашла ничего для желудка, и пошла в медблок. Минуя гостиную, Уна увидела, что в темноте горит свет в связной. Когда она возвращалась к себе, свет по-прежнему горел, но теперь еще и мигал зеленым. Она прошла через гостиную, вошла и замерла. Из первого входного шлюза шел вызов.

Первым делом она нажала на монитор, камера которого показывала Лифт — может, Петр спустился? Но нет. С чего вдруг? Вот так без предупреждения? Да и Наоко говорила, что надо ждать череду торнадо.

Том вышел наружу зачем-то? Но, когда она включила внутренние камеры, то увидела, что он у себя и спит.

Скорее всего замыкание в цепи.

И тем не менее она нажала кнопку связи.

— Алло? — спросила она, посмеиваясь над собой.

В этот момент вызов пошел со второго шлюза. Уна включила камеру внешнего обзора, пока та разворачивались, нажала на связь.

— Алло-алло, — голос охрип от накатившего ощущения нелепости.

Динамик треснул в ответ, а затем раздался знакомый голос:

— Уна! Впусти меня.

В желудке словно перевернулось что-то холодное и большое.

— Кто это? — прошептала она, ощущая себя как во сне.

Динамика щелкнул.

— В смысле кто?! Это я! Том!

***

Тогда то и начался кошмар.

Внутри черепа что-то лопнуло, и теперь реальность поступала внутрь с искажением, как крик в заполненной водой комнате. Она не думала — ее тело думало за нее. Оно отшатнулось от стекла, хотя она приказала себе стоять на месте. Рука сама потянулась ко лбу, чтобы нащупать трещину, которой там не могло быть.

«Уна, в чем дело? Система не пускает меня. Почему?»

Его вопросы доносились как сквозь толстое ватное одеяло — приглушенные и лишенные всякого смысла. "Я выпила не ту таблетку" самое простое объяснение, что она нашла. Она словно смотрела на происходящее со стороны.