Кристиан Берг
Цена свободы

Глава

ГЛАВА 1. ЗАПАХ ДЕШЕВЫХ ДУХОВ

Эпизод 1

Год 1889-й пах для меня не изысканным вирджинским табаком и не дорогой кожей лакированных карет, которые раскатывали по центральным авеню. Он пах сыростью подвалов, гнилой соломой нашего матраса и приторной, удушливой пудрой, которой моя мать пыталась скрыть синяки на бледном, истощенном лице.

Мне было всего девять лет, когда в нашей каморке на окраине Сент-Луиса воцарилась окончательная, беспросветная тьма. Отец умирал долго и мучительно. Бывший портовый грузчик, когда-то способный в одиночку поднять стофунтовый тюк с хлопком, теперь лежал на грязных нарах, похожий на обтянутый кожей скелет. Каждую ночь его кашель разрывал тишину, и этот звук до сих пор отдается в моих ушах. Он кашлял так, словно его легкие разрывались на куски, а я сидел в углу, поджав колени к подбородку, и молился непонятно какому Богу, чтобы этот кошмар просто прекратился.

В один из дождливых осенних вечеров, когда ледяной ветер с прерий стучал в наше мутное окно, копоть от фабричных труб забила всю улицу. Отец затих. Сначала я подумал, что он наконец-то заснул. Я осторожно подошел, протянул руку и коснулся его пальцев. Они были сухими, жесткими и холодными, как камни на речной пристани.

— Папа?.. — тихо позвал я, но ответа не последовало.

Я сжимал его руку до самого утра, согревая её своим дыханием, пока в каморку не ворвался квартирный староста, толстый немец с сальным лицом. Он не стал тратить слова на соболезнования. Он просто пнул ногой край наших нар и посмотрел на мою мать, которая сидела на полу, обхватив голову руками.

— Если к завтрашнему дню не будет платы за две недели, выкидываю ваш хлам на мостовую, — процедил он, сплюнув прямо на деревянный пол. — Мне плевать, где ты возьмешь деньги, Мэри. Мертвецы здесь бесплатно не живут.

Эпизод 2

Чудо не произошло. У нас не было ни цента, а похоронить отца в приличной земле стоило денег, которых мы не видели за всю жизнь. Его увезли в черной телеге для нищих и зарыли в безымянной яме на городском пустыре. А на следующий день моя мать приняла свое страшное, роковое решение.

Она начала уходить из дома, когда город зажигал первые газовые фонари и рабочие с мануфактур тянулись в дешевые салуны. Мать устроилась в заведение старой Мэгги на окраине портового района — грязный, прокуренный притон, который благопристойные граждане обходили стороной.

Каждое утро я просыпался от скрипа тяжелой входной двери. Мать возвращалась на рассвете, когда небо над Миссури становилось грязно-серым. Она не смотрела на меня. Медленно, словно заводная кукла, она подходила к нашему разбитому зеркалу, наливала в таз холодную воду и начинала яростно смывать с себя этот приторный, дешевый бордельный парфюм, смешанный с запахом перегара и табачного дыма чужих мужчин.

Я видел её отражение. Лицо в синяках, покусанные губы и глаза, в которых не осталось вообще ничего, кроме мертвой, выжженной пустоты. Она садилась на край кровати и горько, беззвучно плакала, закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Она думала, что я сплю. Но я не спал. Я лежал в темноте, сжимая кулаки до хруста в суставах, и ненавидел этот проклятый город, ненавидел каждого сытого джентльмена в сюртуке и ненавидел каждую медную монету, которую она приносила в подоле, чтобы купить мне фунт черствого ржаного хлеба и жидкий суп.

В те утренние часы я дал себе клятву: я вырасту, и я заставлю этот мир захлебнуться собственной кровью. Я больше никогда не буду просить жалости.

Эпизод 3

Мой желудок вечно выл от голода, и одной материнской платы из заведения Мэгги на жизнь не хватало. В десять лет я совершил свою первую кражу.

Это было на центральном рынке, где пахло свежим мясом, специями и печеным картофелем — запахами, от которых у меня темнело в глазах. Я долго крутился возле лотка зажиточного торговца фруктами, высматривая момент. Когда к нему подошла богатая дама в шелковом капоре, и он отвлекся, отсчитывая сдачу, мои пальцы сами прыгнули вперед. Я схватил крупное, спелое яблоко и мгновенно спрятал его под рваную куртку.

— Держи вора! Эй, ловите мальчишку! — закричал торговец, заметив пустующее место на прилавке.

Страх поймать удар тяжелой бамбуковой палкой сорвал меня с места. Я несся по грязным переулкам, петляя между телегами и ныряя под брюха лошадей, пока крики сзади не затихли. Я забился в узкую щель между двумя кирпичными складами, тяжело дыша, и впился зубами в украденный фрукт. Оно было кислым и брызгало соком, но для меня это был вкус победы.

В тот день страх навсегда сменился холодным, расчетливым азартом. Я понял одно простое правило Дикого Запада: на этих улицах выживает только тот, кто двигается быстрее чужих глаз и бьет первым. Я начал воровать регулярно — сначала хлеб, потом мелкие монеты из карманов пьяных матросов в порту. Я рос хулиганом, диким и озлобленным волчонком, который доверял только собственным ногам и острому ножу, который я выменял у одноглазого бродяги.

Но настоящая, окончательная тьма пришла, когда мне исполнилось тринадцать. Работа в публичном доме окончательно добила тело моей матери. Грудная жаба, сырость нашего подвала и постоянная лихорадка сжигали её изнутри за считанные недели. У меня не было денег на приличного доктора, а те шарлатаны из трущоб, что просили за визит полдоллара, лишь разводили руками.

Я сидел у её постели, точно так же, как когда-то сидел у постели отца, и смотрел, как она задыхается, захлебываясь кашлем. Её глаза, когда-то полные любви, теперь смотрели в потолок без всякого смысла. Я понимал: нити, связывающие меня с человеческим миром, рвутся одна за другой. Скоро на всем этом проклятом Фронтире я останусь абсолютно один.

ГЛАВА 2. КРОВЬ НА БРУСЧАТКЕ

Эпизод 1

Мать умерла серой январской ранью, когда над речными доками еще стоял морозный смог, смешанный с угольным дымом. Её ладонь просто выскользнула из моей руки, став легкой и холодной, как сухой лист. Помню, как квартирный староста, даже не дождавшись, пока тело увезут в телеге для нищих, сорвал с петель нашу хлипкую дверь. Мой старый деревянный ящик, где лежали пара отцовских рубах и мамина порванная шаль, полетел прямо в грязный придорожный сугроб.