А. Ли
Моя история

Глава 1

Я родилась в маленьком городе — таком, где все друг друга знают, а улицы будто специально сделаны узкими, чтобы людям было проще встречаться. Здесь время текло неторопливо, и даже ветер, казалось, не спешил: он лениво перебирал листья на деревьях и приносил с собой запах свежего хлеба из пекарни на углу.

Моя семья была самой обычной, простой — и в этом была её особенная теплота. Никаких громких историй, никаких драматических поворотов: просто дом, в котором всегда пахло ужином, и голоса, которые звучали как самое надёжное «ты не одна». Я была младшим ребёнком, и, наверное, оттого чувствовала себя немножко центром маленькой вселенной: старшие то и дело подшучивали надо мной, родители незаметно подкладывали в тарелку самое вкусное, а бабушка шептала на ухо какие-нибудь старые добрые приметы, будто вручала мне тайные ключи к этому миру.

С самого детства я была той самой девчонкой, что первой подбегает к новеньким во дворе и без тени сомнения тянет их играть. Мне было удивительно легко заводить знакомства — не из хитрости и не из желания понравиться, а просто потому, что мир казался огромным и невероятно интересным, а каждый человек в нём — новой дверью, за которой прячется своя история. Стоило кому-то улыбнуться, и я уже тянула его за рукав: «Пойдём, покажу, где тут самое лучшее место!»

Моё детство было беззаботным — таким, каким и должно быть детство: с перепачканными коленками, с секретами, которые доверялись только лучшим друзьям, с бесконечными «а давай…» и «а помнишь…». Я жила, как все обычные дети: верила, что лето не закончится, что мороженое никогда не растает, а любая ссора обязательно закончится примирением за одним столом. И в этой простоте, в этой обыденной радости было столько света, что его хватало на долгие годы вперёд.

Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: именно в той детской открытости, в этой привычке бежать навстречу всему новому, и пряталась первая трещина. Ведь когда ты так легко впускаешь людей в свой мир, однажды можно забыть, где заканчиваются их истории и начинается твоя собственная…

А потом пришёл пятый класс — и вместе с ним всё вдруг стало другим. Мир будто подкрутил яркость, и в нём появился он.

Он был старше меня на пару лет, высокий, среднего телосложения — такой, про кого учителя вздыхали, а девчонки шептались, пряча улыбки в рукава. Хулиган, да. Но в моих глазах это тогда звучало не как недостаток, а как особая метка — будто он живёт чуть свободнее, чуть громче, чуть смелее, чем все остальные. Мне казалось, что это круто — быть рядом с тем, кто не боится нарушать правила, кто идёт по школьному коридору так, будто это сцена, а все вокруг — его зрители.

Я влюбилась в него тихо, по-детски, без громких признаний. Просто каждый раз, когда он проходил мимо, у меня замирало сердце, а потом начинало стучать так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Я ловила каждое его движение: как он небрежно откидывает прядь волос, как смеётся над чьей-то шуткой, как одним взглядом останавливает шумную компанию. Для меня он был целым миром, собранным из этих маленьких деталей.

Иногда он замечал меня. Не всерьёз, конечно — так, мимоходом: дёрнет за косичку, бросит что-то вроде «Эй, мелочь, не мешай» и уйдёт, оставив меня одновременно обиженной и счастливой. Потому что он меня видел. Потому что я для него существовала.

Сейчас, когда я вспоминаю те дни, мне хочется улыбнуться и одновременно вздохнуть. Тогда мне казалось, что настоящая любовь должна быть дерзкой, немного опасной, с оттенком запретности. Я не понимала, что первая любовь — это не про того, кто заставляет тебя замирать от волнения, а про того, кто помогает тебе услышать собственный голос. Но тогда я этого не знала. Тогда я просто жила с этим трепетом внутри, верила, что всё самое важное уже случилось — и даже не догадывалась, сколько ещё дорог мне предстоит пройти, прежде чем я наконец научусь выбирать себя.

Наверное, моя главная проблема была в том, что я не умела держать всё в себе. Эмоции переполняли, слова просились наружу, и мне казалось, что если я поделюсь, если расскажу подругам, как он мне нравится, то эта тайна перестанет быть такой тяжёлой и станет даже красивой — как в тех книжках, где подруги вместе мечтают о будущем.

Они поддержали меня вслух. Кивали, улыбались, говорили: «Ну, он и правда заметный», «Может, ещё что-то выйдет». И на эти минуты мне становилось легче — будто я не одна в этом своём волнении. Но потом, когда я отворачивалась, когда шла по коридору, оставляя их позади, я всё чаще ловила обрывки шёпота и тихие смешки.

«Да он никогда на неё не посмотрит», «Она же просто маленькая девочка, обычная…»

Сначала я делала вид, что не слышу. Убеждала себя, что они не со зла, просто не понимают, каково это — когда сердце бьётся где-то в горле каждый раз, стоит ему появиться в дверях класса. Потом пыталась спорить: «А вдруг? А может, он просто не замечает, а потом поймёт…» Но чем громче я защищала свою мечту, тем прозрачнее становилось то, как они на меня смотрят — с лёгкой жалостью, смешанной с насмешкой.

И вот тогда впервые в жизни я почувствовала, как доверие превращается в колючую тишину. Оказалось, что делиться самым хрупким — не всегда значит получить тепло. Иногда это значит выставить свою уязвимость напоказ и смотреть, как другие примеряют её, словно чужую одежду, и находят нелепой.

Я продолжала улыбаться, продолжала делать вид, что всё в порядке. Но внутри что-то тихо надломилось. Я начала прятать свои чувства не потому, что перестала их испытывать, а потому, что поняла: не каждый заслуживает знать, что у тебя внутри. И это было горькое, но очень взрослое открытие для девочки из пятого класса.